Любовь как высшая ценность в мировосприятии персонажей

В христианской иерархии нравственных ценностей любовь является основополагающим аксиологическим понятием, поскольку именно ею, по евангельским представлениям, сотворен весь мир и все человечество. В душе каждого конкретного человека любовь должна проявлять себя самым естественным образом, так как «она насаждена в нас при нашем сотворении и поэтому непременно есть в каждом человеке»[1]. Однако, будучи изначально прекрасной, как и прочие благие свойства, любовь подверглась серьезному повреждению прародительским грехом и требует исцеления огромными нравственными усилиями.

В общественном сознании проблема любви (поставленная прежде всего как проблема любовной страсти) находилась в центре внимания еще с античных времен, вызывая особый интерес философов и художников. В Новое время вопрос о сущности любви, воплощенный в художественной литературе ярче, чем в других видах искусства, стал еще более острым, поскольку важнейшей особенностью мировоззрения этой эпохи явилась сакрализация любви, возведение ее в ранг высших ценностей. Любовная страсть, осмысленная западноевропейской литературной традицией XVIII века как ни с чем не

Глава 1. Концепция личности в русской романтической поэме сравнимое особое душевное состояние, высшая точка психологического развития, в творчестве романтиков стала изображаться уже как экстаз, как всеобъемлющее и молитвенное, воспламеняющее душу чувство, которое может вознести человека на вершину блаженства или повергнуть в пучину отчаяния. Романтическая любовь-страсть вбирала в себя всего человека, захватывала в плен все его существо и направляла на любимого все силы души, требуя ответной жертвенной самоотдачи. Европейские романтики возвели любовь в ранг религиозного слияния двух душ, в таинство мистического откровения. Эта важная проблема заняла особое место и в русском литературном сознании первой трети XIX века.

Проблема любовной страсти как высшей жизненной ценности появляется уже в первой романтической поэме А. С. Пушкина — «Кавказском пленнике» (1822). Разрыв главного героя со всем, что окружало его на родине, бегство в чужие края мотивируется в поэме не только жаждой свободы, ио и стремлением забыть свою неразделенную любовь, новыми впечатлениями вычеркнуть ее из памяти. Несмотря на появление в его кавказской жизни прекрасной и благородной «девы гор», пленнику не удается освободиться от прежнего чувства. Такое же мировосприятие характеризует и главную героиню поэмы — черкешенку. Утвердившаяся в советское время мысль о центральной в сюжете поэмы антитезе природы и цивилизации, воплощением которых являются черкешенка и пленник, в аксиологическом контексте обнаруживает свою явную несостоятельность. В свое время Г. А. Гуковский обратил внимание на то, что «черкешенка — общеромантическая героиня (идеал любви), слабо связанная в своем поведении и психике с характером и бытом ее народа: она ведет себя, скорее, как условно-романтическая дикарка или как руссоистская героиня культа свободы чувства, чем как восточная женщина»[2]. В ходе событий становится очевидным, что разные, казалось бы, по своей этнической принадлежности и уровню развития, представляющие различные «цивилизационные модели» центральные персонажи обнаруживают сходство в главном: мировоззренчески они принадлежат к одной аксиологической системе — той, где наивысшей ценностью безусловно признается любовная страсть. Примечательно, что в финале событий они как будто «меняются местами», и ее разочарованность еще ярче оттеняет оживление его

$ 4. Любовь как высшая ценность в мировосприятии персонажей души, что проявляется и событийно: возвращение пленника, которое таит в себе надежду на обновление его души, прямо противоположно добровольному уходу черкешенки из этого мира.

Важнейшие черты черкешенки получают свое продолжение и развитие в образе одной из главных героинь в поэме «Бахчисарайский фонтан» (1823). Для грузинки Заремы воплощением земного рая является наполненное «беспрерывным упоеньем» взаимной любви пространство гарема. Попав когда-то в этот мир пленницей, Зарема совершенно свободно, без какого-либо принуждения приняла его правила и обычаи, принципы и законы, его систему ценностей. Сделав его своим, грузинка завоевала этот мир и стала в нем повелительницей и владычицей. Крещенная в младенчестве, но забывшая, как сама признается, «для Алкорана между невольницами хана» «веру прежних дней» [4, 190], Зарема остается, в сущности, вне обеих религий, отвергая своими поступками основополагающий как в христианстве, так и в исламе принцип безраздельной покорности воле Творца: ведь ислам в буквальном переводе с арабского — предание себя (Богу), покорность[3]. По существу, истинной «религией» для нее становится любовная страсть. Такое мировосприятие наделено несомненными чертами язычества, системы, в которой главной целью жизни человека становится наслаждение, культ плоти. Владеющее языческим сознанием идолопоклонство, неминуемо наступающее при отсутствии духовного идеала, в прямом своем значении проявляется в поклонении изображениям богов, а в переносном — самым различным идеям, кумирам и целям в жизни. «Идолом» для человека может стать и любая страсть, телесная, душевная или духовная. Важнейшей особенностью языческого сознания является также стремление к безграничной власти, к подчинению всего окружающего собственной воле — с использованием для этого как физической силы, так и возможностей магии. Таким образом, по самым своим существенным характеристикам язычество является полной противоположностью христианству.

Зарема не осознает в себе духовного начала как определяющего, отсюда и ее представление о собственном предназначении. Признаваясь Марии: «Я для страсти рождена» [4, 189], — она, по существу,

Глава 1. Концепция личности в русской романтической поэме произносит формулу собственной личности. Душа Заремы объята жаждой безраздельного обладания любимым человеком, который при этом осознается не свободной личностью, не полноправным субъектом, а лишь объектом страсти. Обращаясь к Марии, она просит: «Оставь Гирея мне: он мой». И далее снова: «Отдай мне прежнего Ги-рея... Он мой» [4, 189—190]. Сакрализация любовного чувства ведет к аксиологической переориентации в сознании героини: воспринимая «измену» Гирея как преступление, Зарема вершит свой суд, готовая на убийство во имя самой «высокой» для нее цели — возвращения любимого. Невозможно не заметить, что психология любовной страсти в ее крайнем проявлении изображена здесь Пушкиным с предельной точностью. Трагедия Заремы обусловлена ее собственным, вполне осознанным выбором: душа героини полностью связана с земными ценностями, а высшее счастье в ее сознании воплощено в телесной, плотской, страстной любви, потеряв которую, она утрачивает смысл жизни. Сюжетная линия Заремы позволяет показать читателю жизнь как переплетение страстей, как состояние постоянной борьбы, где сегодняшнему победителю завтра уготована участь побежденного. Совершенно очевидно, что вовлеченный в эту игру страстей человек, безумствуя, становится игрушкой в руках слепых и темных сил, Рока, определяющего в каждый конкретный момент его судьбу.

Психология любовной страсти становится главным объектом изображения в поэмах Е.А. Баратынского «Эда» (1825) и «Цыганка» (1831), сходных между собой по характеру конфликта и центральной сюжетной ситуации. Событийная канва первой из них (писавшейся, как известно, под сильным впечатлением от пушкинских поэм «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан»), казалось бы, незатейлива и предельно проста: русский офицер из расквартированного в финском местечке полка добивается любви юной «финляндки Эды»[4]; одержав победу и насладившись в полной мере, он начинает скучать. Через некоторое время в связи с начавшимися военными действиями полк переводят в другое место; не выдержав разлуки, Эда уходит из жизни.

По мысли В.М. Жирмунского, эта поэма Баратынского возобновила «традицию "Бедной Лизы" в новом байроническом костю-

$ 4. Любовь как высшая ценность в мировосприятии персонажей ме»[5]. Однако сам поэт признавался в письме к Козлову от 7 янв. 1825: «...мне не хотелось идти избитой дорогой, я не хотел подражать ни Байрону, ни Пушкину». Год спустя в предисловии к «Эде» он напишет о том же, говоря о себе в третьем лице: «...следовать за Пушкиным ему показалось труднее и отважнее, нежели идти новою собственною дорогою» (326). «Новую дорогу» Баратынского исследователи видели прежде всего в том шаге к реализму, который был сделан поэтом благодаря введению «разных прозаических подробностей» и отказу от «лирического тона» (326), а также в новой организации конфликта. Однако безусловная новизна была и в самом подходе, в том аксиологическом ракурсе, через который давалось все изображение событий.

Прежде всего необходимо обратить внимание на характер главного персонажа поэмы: гусар Баратынского далек от того романтического героя, который в сознании русского читателя был связан с персонажами Байрона и Пушкина. Важнейшим качеством центрального действующего лица в романтической поэме было его безусловное превосходство над окружающими, которое выражалось не только во внешности, но и в его жизненной позиции. Отчужденный от людей, разочарованный и страдающий, такой герой не может принять того мира, в котором живет, его законов и принципов и, мучительно переживая его несовершенство, отвергает установленный свыше порядок. В гусаре Баратынского нет никаких признаков отчуждения от мира, как нет и примет его превосходства над окружающими. Нельзя не заметить, что характер героя сильно снижен и по сравнению с карамзинским Эрастом. Клянясь Лизе в вечной любви, мечтая о чистоте отношений («Я буду жить с Лизою как брат с сестрою, — думал он, — не употреблю во зло любви ее и буду всегда счастлив!»), Эраст искренне верит в свои слова. Авторский комментарий, который следует за этим внутренним монологом героя, призван дать понять читателю об истинном положении вещей: «Безрассудный молодой человек! <...> Всегда ли рассудок есть царь

Глава 1. Концепция личности в русской романтической поэме чувств твоих?» (513). События повести показывают со всей очевидностью, насколько человек не может ручаться за самого себя и не волен в себе, если страсти берут в нем верх. Не случайно завязка повести сопровождается прямым авторским обращением к читателю, в котором дается своеобразная формула личности героя: «Эраст был довольно богатый дворянин, с изрядным разумом и добрым сердцем, добрым от природы, но слабым и ветреным» (510). Именно доброе сердце героя становится причиной его нравственной эволюции в конце повести: смерть Лизы произвела в его душе настоящий переворот, он страдает и мучается, не в силах простить себе своего страшного прегрешения.

Гусар Баратынского не обладает такой душевной сложностью, как персонажи-романтики, в то же время психологически он намного проще, чем герой Карамзина. Это личность, в своих эгоистических устремлениях остающаяся на житейском уровне и полностью озабоченная обычными земными интересами. Именно с этим связано отсутствие «обычных признаков любви центрального персонажа как высокой, всепоглощающей страсти. Это лишь порыв чувственности, "хладное искусство" и притворство, на смену которым — после достигнутой победы — пришли неясные угрызения совести, но главным образом — утомление и скука»[6]. Таким образом, исключительный герой романтической поэмы снижен здесь до уровня обыкновенного провинциального соблазнителя.

В этой поэме Баратынского центральный мужской персонаж не получает сколько-нибудь развернутой авторской характеристики, однако точно и глубоко его характеризуют детали его поведения, его обращение с Эдой, приемы и способы, употребляемые им для ее завоевания. Видимо, с этим связано замечание Е. Лебедева о том, что образ гусара стал «главным открытием» этой поэмы. Имитируя глубокое чувство, герой использует самые разные формы, чтобы воздействовать на неискушенную, не владеющую искусством притворства девушку. Начав беседу с сердечного обращения («Друг милый мой, малютка Эда» (229)), он и заканчивает им же: «Доверься мне, друг милый мой!» (229) Свою роль в покорении сердца девушки должно сыграть и его прямое заявление, сделанное в начале разговора: «Верь, не коварен я душой...» (229) Далее он применяет

обычный для обольстителя прием, чтобы войти в доверие: объявляет о сходстве девушки с его любимой сестрой, оставленной на родине:

Там, далеко в стране родной,

Сестру я добрую имею,

Сестру чудесной красоты;

Я нежно, нежно дружен с нею, И на нее похожа ты (229).

У читателя не остается сомнений в том, что герой Баратынского достаточно хорошо знает и понимает женскую психологию, это видно по тому, как он применяет различные маневры для завоевания юной финляндки. В игре, которая ведется с Эдой, гусар использует известные ему приемы поведения высокого героя романтического склада — несчастного, мучительно страдающего и разочарованного. При этом в ход идут и утвердившиеся в романтическом сознании языковые средства:

Я волю дал любви несчастной И погубил, доверяясь ей, За миг летящий, миг прекрасный Всю красоту грядущих дней (238), —

признается он девушке, говоря о необходимости предстоящей разлуки. В действительности ситуация оказывается сниженной почти до банальности: страстное чувство гусара на поверку оборачивается всего лишь обычным влечением физического свойства, что подтверждается полной потерей интереса к девушке после достижения желаемого. Нетрадиционной для романтической поэмы является та огромная дистанция, которая устанавливается между автором и героем: авторская позиция постоянно остается внешней по отношению к герою, авторская оценка его поступков всегда негативна. У читателя не может возникнуть никаких сомнений относительно мотивов поведения героя, тех целей, которые определяют его поступки, и — главное — относительно той системы ценностей, которую он исповедует. В поэме Баратынского перед читателем предстает человек, у которого отсутствует страх высшего суда: ему ничего не стоит дать клятву («Я твой губитель, Эда? Я? // Тогда пускай мне казнь любую // Пошлет небесный судия!» (230)), которую он затем нарушает, легко заглушив в себе укоры совести. В своем гусаре Баратынский представил тип личности завоевателя — не случайно, придя для решительного разговора в комнату к Эде, он принимает позу Наполеона:

Взошел он с пасмурным лицом, В молчанье сел, в молчанье руки Сжал на груди своей крестом... (237)

Однако герой Баратынского — это завоеватель, представленный в своем сниженно-бытовом варианте. Наиболее ярким свидетельством этому был французский эпиграф, предпосланный поэме в первом отдельном издании и снятый поэтом в окончательном варианте. В русском переводе он звучал так: «Где привязан, там и пасется. Пословица» (431).

С самого начала повествования читатель не может не заметить, что главные герои по-разному дистанцированы от автора: в то время как гусар показан лишь со стороны, внутренний мир Эды открыт для читателя, который в полной мере имеет возможность ей сопереживать, что уже само по себе является характеристическим приемом и выявляет авторское отношение. При этом позиция автора в художественном мире поэмы отличается активностью: на всем протяжении событий он не скрывает своего отношения к героям. Так, неприкрытая авторская оценка проявляет себя в словах хитрец, обольститель, предатель, которыми характеризуется гусар. Его слова, обращенные к Эде, «Верь, не коварен я душой...» (229), сопровождаются ремаркой автора: «С улыбкой вкрадчивой и льстивой // Так говорил гусар красивый...» (229), благодаря чему эксплицируется их истинный, совершенно противоположный смысл. Авторское отношение по-своему выражено и в способе номинации: факт безымянности главного героя (который до конца остается для читателя просто «гусаром», в то время как имя героини вынесено в заглавие) является знаменательным и также несет семантическую нагрузку. То же самое можно сказать и об изображении внешности: в противоположность герою, о котором сказано только «гусар красивый», портрет Эды рисуется достаточно подробно:

Прекрасней не было в горах:

Румянец нежный на щеках, Летучий стан, власы златые В небрежных кольцах по плечам, И очи бледно-голубые,

Подобно финским небесам (231).

Своеобразная формула характера героини («Отца простого дочь простая» (231), которая дана в экспозиции, получает свое продолжение в сопряжении «красы лица» с «красой души» (231). Красота внутреннего мира Эды, его наивная простота и целомудренность, которые будут постепенно раскрываться перед читателем, неразрывно связаны с ее чистым, незамутненным восприятием мира: не случайно назвав ее «малюткой» (235), автор на протяжении всех событий подчеркивает ее простодушие, доверчивость и детскость: «Веселость ясная сияла // В ее младенческих очах...» (232), «И слезы детские у ней // Невольно льются из очей» (236). Эту же особенность подметил в героине Баратынского Пушкин: «Она любит как дитя, радуется его подаркам, резвится с ним, беспечно привыкает к его ласкам», — писал он в статье, посвященной творчеству поэта [7, 224]. Выросшая на лоне суровой северной природы, вдалеке от пороков цивилизации, Эда еще не ведает зла и не понимает предостережений близких людей, о которых сама доверчиво рассказывает гусару:

Нам строго, строго не велят Дружиться с вами. Говорят, Что вероломны, злобны все вы, Что вас бежать должны бы девы, Что как-то губите вы нас, Что пропадешь, когда полюбишь; И ты, я думала не раз,

Ты, может быть, меня погубишь (232).

Таким образом, героиня Баратынского предстает перед читателем как воплощение «естественного человека» — это дитя природы, обреченное на гибель при столкновении с пороками цивилизации. Образ Эды, по праву считает В. Э. Вацуро, «оказался в поэме наибольшей удачей; постепенное зарождение ее чувства к гусару, перерастающего в нежную и робкую привязанность, а затем в чувственную страсть, изображено Баратынским тонко и точно»[7]. В своем развитии чувство Эды к офицеру проходит два этапа: в начале, признаваясь ему в сердечной склонности в ответ на его признание, она открывает ему те знаки, в которых проявляется ее чувство, чистосердечно удивляясь его непонятливости:

Ты мне любезен: не всегда ли

Я угождать тебе спешу?

Я с каждым утром приношу

Тебе цветы; я подарила

Тебе кольцо; всегда была Твоим весельем весела;

С тобою грустным я грустила (232).

Это время, когда любовь проявляется в сердце героини только в виде нежности. Своеобразным рубежом, отделяющим один этап жизни Эды от другого, становится полученный обманом первый поцелуй гусара, описание которого дается как бы «крупным планом», в сопровождении авторского комментария:

Как он самим собой владел!

С какою медленностью томной, И между тем как будто скромный, Напечатлеть он ей умел Свой поцелуй! Какое чувство Ей в грудь младую влил он им! И лобызанием таким

Владеет хладное искусство! (233)

Автор, и раньше не скрывавший своего отношения к героине, здесь не может удержаться от горького восклицания:

Ах, Эда, Эда! Для чего

Такое долгое мгновенье Во влажном пламени его Пила ты страстное забвенье? (233)

Именно после этого поцелуя психологическое состояние девушки кардинально изменяется: если раньше она «была беспечна, весела» (234), «приветно и светло И Когда-то всем глядела в очи» (234), то теперь «рассеянна, грустна; // В беседах вовсе не слышна; // Как прежде, ясного привета // Ни для кого во взорах нет...» (235). Перемены хорошо заметны и в ее внешности: до этого была «лицом спокойна и ясна» (231), теперь же «то жарки щеки, то бесцветны, // И, тайной горести плоды, // Нередко свежие следы // Горючих слез на них заметны» (235).

На примере героини Баратынского отчетливо видно неразрывное единство душевного и телесного уровней в человеческой личности, о котором постоянно напоминает христианская антропология: «страсти гибельной полна» (236), Эда переживает свое новое состояние как болезнь. «Сама волнением ужасным // Души своей устрашена» (236), она испытывает мучительные переживания, вспоминая «дни сердечной чистоты» (237), навсегда утраченной ею. Однако глубокие страдания, связанные с потерей душевного покоя («Ах, где ты, мир души моей!» (236)), не помогают ей освободиться от того сердечного «плена», в который она попала. Собственное, отличное от других понимание Баратынским любовной страсти особенно хорошо заметно при сопоставлении Эды с бедной Лизой: героиня Карамзина не испытывала мучений, пока не узнала о предательстве Эраста; страдания Эды начинаются сразу же после страстного поцелуя, обманом полученного настойчивым гусаром. Баратынскому удается очень тонко передать особенности психологического состояния девушки, ее переживания в различные моменты общения с любимым человеком.

Решающий разговор, во время которого гусар (снова обманом) уговорил Эду пустить его ночью к ней в комнату, происходит в комнате девушки, при этом автор подчеркивает выразительную деталь: там на столе «святая Библия лежала» (237). Библия становится своеобразной участницей борьбы за Эду: перед приходом гусара под влиянием сурового предупреждения, сделанного ей отцом («Поверь, // Несдобровать тебе с гусаром!» (236)), «она рассеянным перстом // Рассеянно перебирала // Ее измятые листы //Ив дни сердечной чистоты // Невольной думой улетала» (237). Сразу после произнесенного гусаром эмоционального монолога ей еще хватает решимости отказать ему, и помогает в этом именно Библия, которая служит ей своеобразной защитой: «Ко груди трепетной своей // Прижав ее: "Нет, нет, — сказала. <...> Оставь меня, лукавый дух!"» (238—239). Внутреннее нравственное чутье, женская интуиция очень точно подсказывают девушке опасность, связанную с просьбой гусара. Называя его «лукавым духом», она верно угадывает ту темную силу, которая помогает ему. Непосредственно вслед за Эдой об этом же говорит и сам автор, как и героиня, употребляя эвфемизм: «Но вправду враг ему едва ль // Не помогал» (239). Однако гибельное действие страсти, как показывает Баратынский, проявляется и в том, что человек не в состоянии противиться любимому и уже не может не отдать себя ему во власть — так героиня поэмы, полюбив, предается возлюбленному всей душой, не имея сил сохранить свою внутреннюю независимость. Прямым свидетельством этому является ее ответ на его настойчивую просьбу, скорее даже требование о ночной встрече наедине: «...сжалься надо мной! // Владею ль я сама собой! И что я знаю!» (239). Несмелая попытка отказать гусару, подчинившись внутреннему голосу («Поверь, опасен гость ночной!» — // Ей совесть робкая шепнула» (239)), закончилась поражением: Эда оказалась не в силах побороть свои сомнения и уступила:

«Я своенравна, в самом деле.

Пущу его: ведь миг со мной Пробудет здесь любезный мой, Потом навек уйдет отселе» (240).

Насколько точно предсказывало ей сердце, голос которого она не хотела слышать, неверность ее поступка, видно по следующей детали: только успела она отодвинуть задвижку, как «сердце сжала ей тоска» (240) — эта тоска теперь не покинет ее до самой смерти. И даже поняв, как коварно гусар обманул ее, Эда не может не простить ему этого, настолько душа ее переполнена чувствами к нему. С глубокой горечью констатирует это автор:

Недолго, дева красоты,

Предателя чуждалась ты, Томяся грустью безотрадной! Ты уступила сердцу вновь: Простила нежная любовь Любви коварной и нещадной (241).

Глубокая интуиция девушки проявляется во время разговора у ручья, когда она сравнивает себя с цветком, сорванным дорогой, а затем брошенным в воду гусаром (242). Но и догадываясь об истинном его отношении к себе, Эда, и раньше не имевшая сил противостоять любимому, теперь еще меньше готова к этому:

Идет поспешно день за днем.

Гусару дева молодая Уже покорствует во всем. За ним она, как лань ручная, Повсюду ходит (241).

Понимая, что предстоящей разлуки избежать невозможно, Эда надеется не дожить до нее и напрягает все свои душевные силы, чтобы скрыть томящую ее тоску. В сцене прощания, написанной в романтическом ключе, Баратынский сумел глубоко и точно передать психологическое состояние Эды, остающейся после отъезда любимого с опустошенною душой:

Уж по далекому пути

Он поскакал. Уж за холмами

Не виден он твоим очам...

Согнув колена, к небесам Она сперва воздела руки, За ним простерла их потом И в прах поверглася лицом С глухим стенаньем смертной муки (243).

Так же как героини Карамзина и Байрона, Эда умирает, не в силах вынести разлуку с любимым; судя по тому, что ее могила находится за кладбищенской оградой, она покончила с собой. Самоубийство понимается христианством как следствие тяжкого недуга души, погруженной в уныние, сосредоточенной на одной страсти, одержимой одной идеей — именно такую ситуацию показывает в своей поэме Баратынский.

Хотя внешний план художественного конфликта (противопоставление естественного человека цивилизованному), в этой поэме Баратынского обозначен более явно, главным все же является его внутренний, аксиологический уровень. В центре внимания автора оказываются прежде всего те системы ценностей, в соответствии с которыми его герои строят свое поведение и делают свой жизненный выбор: поступки гусара определяются желанием телесных наслаждений, что заставляет его забыть о понятии греха, о том, что существует высший суд. Для героини же единственной целью и смыслом ее существования становится ее избранник, с исчезновением которого она лишает себя жизни. Так обнаруживает свою разрушительную силу чувство, которое изначально должно было быть прекрасным, но в греховной человеческой душе претерпело серьезную трансформацию, превратившись в причину неизбежной трагедии.

Проблеме любви как всеобъемлющей страсти, полностью овладевающей человеком и нередко доводящей его до безумия, посвящена и последняя поэма Е.А. Баратынского «Цыганка» (первоначальное название «Наложница»). Главный герой этой поэмы, молодой дворянин Елецкой в ранней юности остался сиротой и начал светскую жизнь вполне самостоятельно. Увлеченный вначале ее соблазнами, он быстро устал от светских удовольствий, разочаровался в них и начал смело нарушать традиции и приличия. Своим вызывающим поведением герой очень скоро настроил против себя общественное мнение. Уехав за границу и промотав там большую часть своего состояния, он вернулся в Россию, взяв себе в дом наложницей цыганку и тем самым окончательно разрушив все связи с обществом. Однажды на пасхальной неделе во время общего гулянья он увидел в праздничной толпе молодую девушку, привлекшую его внимание «своими чистыми очами, И Своими детскими устами, // Своей спокойной красотой...» (279). Узнав ее имя — Вера, он начал искать с ней встречи в театре, в парке, на балу. Его старания увенчались успехом, он всюду следовал за нею, и Вера стала замечать его. ОднажГлава 1. Концепция личности в русской романтической поэме ды в маскараде, спрятав свое лицо под маской, Елецкой мистифицирует Веру знанием деталей ее жизни. Она просит его открыть лицо — он, отказавшись, удаляется, но перед самым выходом из зала, оглянувшись, видит устремленный на него взгляд Веры и снимает маску. В этот момент его заслоняет другое лицо — сверкающее гневными глазами. Погрозив Вере «дико поднятой рукой» (284), фигура вслед за Елецким пропала в толпе. На одном из балов Елецкой заводит с Верой откровенный разговор: признавшись в своих чувствах к ней, он делает попытку узнать ее мнение о себе. Вера не скрывает от него, что знает о существовании той, другой женщины, которую видела в маскараде. Елецкой пользуется моментом, чтобы объяснить ей все. Вера откликнулась сердцем на искренность Елецкого, и он почувствовал это. Их встречи продолжались, но близилось время Великого поста, грозившее долгой разлукой, поскольку в этот период все развлечения отменялись. Елецкой решил, что его судьба должна быть решена раньше. Тайно появившись у Веры дома в отсутствие ее дяди-опекуна, он настаивает на немедленном ответе: любим он или нет. Вера, не желавшая нарушать приличия, вначале совсем отказывается с ним разговаривать, но затем дает ему разрешение просить ее руки. Елецкой объясняет, что при его репутации дядя никогда не согласится па их брак, и предлагает Вере побег и тайное венчание. Уговорами и мольбами он склоняет девушку к согласию, назначив для побега ближайшую ночь. Ликуя всей душой, Елецкой возвращается к себе, но у порога вспоминает о цыганке Саре, ожидающей его дома. В это время к его бывшей возлюбленной приходила старая цыганка из табора, приносившая с собой особое вино, имеющее силу приворожить любимого. Вернувшись, Елецкой суровым голосом сообщает Саре о своей женитьбе и удивляется ее спокойному ответу. Сообщив ему, что она сегодня именинница, цыганка предлагает ему выпить за ее здоровье полный бокал вина. Выпив, Елецкой жалуется Саре на странный приступ дурноты, однако она принимает это за действие снадобья и радуется, увидев, что он заснул на ее плече. Решив, наконец, разбудить его, цыганка обнаруживает, что он мертв. В метельную темную ночь Вера, не дождавшись на улице Елецкого, возвращается домой. В ту же зиму она вместе с дядей покидает город и возвращается назад лишь спустя два года, очень сильно изменившись душой. Сара воротилась в табор, где снова принимает гостей вместе с другими цыганками. Но оживляется она, только когда поет в хоре, а все остальное время «на постели // Сидит недвижно» (306). Автор

$ 4. Любовь как высшая ценность в мировосприятии персонажей объясняет это тем, что «судьбы последнего удара // Цыганка вынесть не могла // И разум в горе погребла» (306).

В этой поэме одной из важнейших является проблема ответственности человека за совершенные им поступки. Характер главного героя не остается статичным, на протяжении событий он серьезно изменяется, и эволюция Елецкого показана через отношения с двумя женщинами, сопоставленными и одновременно противопоставленными друг другу. В начале своего взрослого пути герой стремится к свободе от тесных рамок общественной морали, которые кажутся ему ненужными условностями, однако автором это показано с иной, противоположной этической позиции:

Житьем он новым зажил вскоре

Между буянов и повес.

Развратных, своевольных правил

Несчастный кодекс он составил... (278)

Характеризуя жизненный путь своего героя до его встречи с Верой, автор подчеркивает, что его бунтарство имело больше внешний характер и поэтому ему удалось сохранить свою душу от разрушительного воздействия цинизма:

...среди пороков,

Кипевших роем вкруг него,

И ядовитых их уроков,

И омраченья своего

В душе сберег он чувства пламя.

Елецкой битву проиграл,

Но, побежденный, спас он знамя И пред самим собой не пал (280).

Автор подчеркивает в своем герое очень сильное тяготение к настоящей любви: потребность Елецкого к обретению родственной души, к глубокому пониманию толкает его на поиски чистого, искреннего и верного сердца в надежде на собственное обновление: «Уж он желал другого счастья: // Души, с которой мог бы он // Делиться всей своей душою» (288). Не вызывают сомнений искренность и честность Елецкого в отношениях с Сарой: предложив цыганке жить с ним, он не обманывал ее, не давал ей обещаний вечной любви, но и не собирался навек связать свою жизнь с нею, не загадывая о будущем. Постепенно к нему приходит осознание того, что настоящая любовь невозможна без взаимопонимания, без родственности душ, глубинно понимающих друг друга. Не испытывая к цыГлава 1. Концепция личности в русской романтической поэме ганке таких чувств, он уверен, что и в ее душе их нет. Чистосердечно исповедуясь Вере, герой рассказывает о прошлых событиях своей жизни так, как сам их понимает. Его сближение с цыганкой он объясняет желанием заполнить душевную пустоту, в то время томившую и мучившую его.

«К ней обратиться, — он прибавил, —

Безумный миг меня заставил;

Ошибся я в себе и в ней.

Нет, нет! я не был с нею дружен!

Я для души ее не нужен, —

Нужна другая для моей» (291).

Из внутренних монологов Елецкого становится ясно, что он не может до конца поверить в искренность ее страсти и силу ее ревности, считая, что она больше озабочена материальной стороной. Елецкой не лишен прямого благородства, он по своей натуре не соблазнитель, как гусар, и невозможно упрекнуть его в бесчестности, но автор всеми возможными средствами показывает, что перед Сарой есть его вина: он взял ее к себе для развлечения от «черных дум» (288), как средство для успокоения собственной души, не принимая во внимание, что она тоже личность.

Событийное пространство поэмы организовано вокруг ее центрального героя, но заглавие ориентирует читателя на героиню — ту, образ которой становится своеобразным центром, стягивая к себе все нити сюжета. При всей разности характеров невозможно не увидеть, какое сходство существует между цыганкой Баратынского и пушкинской Заремой. Обеим свойственна неистовая страсть, решительность и внутренняя сила, а ради того, чтобы не потерять возлюбленного, и та, и другая готовы на самые крайние поступки. В обеих жертвенность и эгоцентризм оказываются столь тесно переплетены, что не поддаются разделению. На примере своей героини Баратынский глубоко и точно показывает психологию ревности: по мысли поэта, в основе этой страсти лежит оскорбленное самолюбие и стремление к самоутверждению. Безвозвратно отдав свою душу Елецкому, цыганка хочет безраздельно владеть и его душой. В своем безудержном желании Сара прибегает к магии, то есть к помощи потусторонних темных сил, которые и приносят им гибель. Безумие, в которое впадает героиня Баратынского, можно расценивать как настигшую ее Божью кару и одновременно спасение: сознание того, какой невыносимо тяжкий грех (связанный к тому же с безвозвратной утратой) теперь лежит на ее со$ 4. Любовь как высшая ценность в мировосприятии персонажей вести, могло бы превратить ее жизнь в бесконечные и невыносимые страдания, разрушительные для ее души.

Помраченное безумием состояние становится также уделом главной героини поэмы И. И. Козлова «Безумная» (1830) — девушки, оставленной когда-то ее возлюбленным. Главной событийной основой поэмы является встреча повествователя с героиней, в монологе которой дается история ее любви, ее счастливых свиданий с «ненаглядным другом»[8], когда он уверял ее в своей любви. В каждом путнике, встреченном ею, героиня надеется увидеть своего любимого, а когда понимает, что ошиблась, обращается с настойчивой просьбой: «Скачи к нему! Когда ж он будет // Опять ко мне?» (217). Покинутая возлюбленным, который уехал, пообещав вскоре вернуться, она продолжает ждать его, хотя в глубине души понимает, что обманута им: называет его «неверным» (223), «злодеем», вспоминает «вещий» сон, в котором он, побожившись в своей любви, затем сталкивает ее в могилу. В Безумной Козлова отчетливо видны такие же проявления страстной любви (представляющей избранника своим достоянием), как и в героинях Пушкина и Баратынского: «Он мой, он должен быть моим», — настойчиво объясняет она путнику, вспоминая, как для него пожертвовала всем: «Забыла я отца и мать; // Девичью совесть погубила...» (223). Представляя в своем воображении его счастье с другой, героиня не может удержаться от гнева и искренне рассказывает путнику в своих планах мести:

«Когда забыл меня мой милый И счастлив он теперь с другой, — Я б мести ярой предалася, Взыграло сердце бы мое, Как острый пламень вкруг нее Я б трижды, путник, обвилася!..» (321)

Воображая предполагаемую гибель своего возлюбленного в лесу, от дикого зверя или от руки разбойника, Безумная признается, что отнеслась бы спокойно к его смерти, поскольку тогда никто не смог бы их разъединить: «Но я бы с ним не разлучилась: // Я б в белый саван нарядилась, // Тихонько в гроб к нему легла — // Навек моим бы назвала!» (224). Она не может пережить другой мысли, в чем откры-

Глава 1. Концепция личности в русской романтической поэме вается рассказчику: «Ты мне сказал, что жив мой милый? // Он жив, хорош — не для меня! // И может быть, давно с другою // Злодей смеется надо мною!» (224—225). В земной жизни героиня Козлова мечтает только об одном: снова соединиться с любимым, потому что для нее «страшней всего // С ним розно жить» (219). Больше самых тяжких обвинений, больше смерти, больше Страшного суда она боится утратить свою собственную любовь, которая стала для нее смыслом существования и без которой она не может представить своей жизни: «И страшно мне, что, может быть, // Его не стану я любить!» (225). Думая с болью о его судьбе за гробом — на высшем суде, где «ни обману, // Ни лести хитрой места нет» (220), героиня готова «гореть одна» (220) в адском пламени, лишь бы спасти его от страшной участи. Повествователь с волнением видит, как, стоя перед дверьми часовни, «где образ Девы Пресвятой, // Лампадой озаренный, блещет» (226), ие решаясь войти внутрь, «она, страдалица, молилась, // В тревоге сердца своего, // Не за себя, а за него!» (226).

Воспринимая любовь как самую главную ценность в жизни, героиня смешивает два понятия: высокую евангельскую любовь, духовную и беспристрастную — и плотскую любовную страсть, которую преп. Игнатий (Брянчанинов) определил так: «...превозносимая миром, признаваемая человеками их собственностью, запечатленная падением, недостойна именоваться любовью: она — искажение любви»[9]. (Невозможно не отметить, что такое же восприятие свойственно и нашим современникам: правомерно говоря о «сакрализации любви романтиками», о том, что в их творчестве «любовь не просто воспевалась, но и обретала религиозное обрамление», некоторые исследователи совершенно необоснованно проводят прямую параллель между романтическим и христианским пониманием любви.)

В русской литературе путь от любовной страсти к истинной евангельской любви оказался возможным лишь для главной героини пушкинского романа в стихах — не случайно образ Татьяны Лариной, продолжая лучшие традиции героинь древнерусской словесности, стал основой идеального женского типа для всей последующей русской литературной классики.

  • [1] Практическая энциклопедия... — С. 198.
  • [2] Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. — М.: Худ. лит., 1965. — С. 324.
  • [3] Ислам II Философский энциклопедический словарь. — М.: Сов. энциклопедия, 1989. — С. 228. 2 Осипов А. И. Путь разума в поисках истины (основное богословие). — М.: Благо, 1999.—С. 272.
  • [4] Баратынский Е. А. Поли. собр. стихотворений. — Л.: Сов. писатель, 1989. — С. 229. (Далее цитаты даются по этому изданию с указанием страниц в тексте.)
  • [5] Жирмунский В. М. Указ. соч. — С. 283. 2 Боратынский Е. А. Разума великолепный пир: О литературе и искусстве. — М.: Современник, 1981. — С. 66. 3 -г Там же. 4 Си; Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. — С. 174. 5 Карамзин Н. М. Сочинения: в 2 т. —Л.: Худ. лит., 1984. — Т. 1. — С. 513. — (Далее цитаты даются по этому изданию с указанием страниц в тексте.)
  • [6] Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. — С. 175. 2 Лебедев Е. Н. Тризна: книга о Е. А. Боратынском. — СПб.; М.: Летний сад, 2000. — С. 46.
  • [7] Вацуро В. Э. Е. А. Баратынский // История русской литературы: в 4 т. — Л.: Наука, 1980—1983,—Т. 2, —С. 385.
  • [8] Козлов И. И. Безумная // Русская романтическая поэма. — М.: Правда, 1985. — С. 219. (Далее цитаты даются по этому изданию с указанием страниц в тексте.)
  • [9] Практическая энциклопедия... — С. 200. 2 Карташова И. В., Семенов Л. Е. Романтизм и христианство // Русская литература XIX века и христианство. — М.: Изд-во МГУ, 1997. — С. 106.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >