НЕСУИЦИДАЛЬНОЕ АУТОАГРЕССИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ПРИ АЛКОГОЛИЗМЕ

В ряду явлений несуицидальной аутоагрессии нас интересовали случаи, при которых личностная вовлеченность в неблагополучие в соматической, социально-психологической области и в области морально-нравственных отношений не вызывает сомнений. Понятно, что описанные ниже феномены соотносились с суицидальным поведением, либо напоминая последнее по своим психологическим мотивам, либо достоверно чаще встречаясь у суицидентов, чем у контрольных лиц. Так или иначе эти наблюдения характеризуют всю палитру саморазрушения больных алкоголизмом в самом широком смысле данного понятия (Лонквист, 1985).

Соматический уровень

Петерсон с соавт. (Peterson et al., 1982) выделяют следующие случаи смертей мужчин среднего возраста, связанных с потреблением алкоголя:

  • 1) смерть от органических причин (цирроз, панкреатит, кардиомиопатия);
  • 2) смерть от несчастного случая;
  • 3) признаки интоксикации при высоком содержании алкоголя в моче и отсутствии при аутопсии других значимых причин смерти;
  • 4) пневмония у диагностированных алкоголиков;
  • 5) смерть от неизвестных причин у диагностированных алкоголиков;
  • 6) суицид.

Шакит (Schukit, 1989) указывает типичный возраст наступления смерти — 55—60 лет; основные причины смерти перечислены им в порядке уменьшения их значимости: сердечные поражения, рак, несчастный случай, суицид. Рассматривая значение этих данных в онтологическом аспекте, можно заметить определенную предпочтительность выбора способа смерти для разных категорий больных алкоголизмом. Так, полученные нами при аутопсии суицидентов данные свидетельствовали об относительно редкой встречаемости у больных алкоголизмом, фатально завершивших суицид, значительной органной патологии, тогда как у алкогольных парасуицидентов, лиц, имевших самоповреждения или высказывавших суицидальные мысли, т. е. пациентов с классическим суицидальным риском, частота органной патологии, связанной со злоупотреблением алкоголем, была достоверно выше, чем у пациентов без наличия «суицидальных» маркеров (Шустов, 2000). П. П. Огурцов с соавт. (1996) определили, что каждый пятый случай смерти в общемедицинском стационаре мужчин 30—39 лет обусловлен хронической алкогольной интоксикацией; практически в этой группе действует постулат: «Без алкоголя нет смерти». Максимальная суицидальная активность (завершенные суициды) приходится на более старший возраст от 36 до 49 лет (Амбрумова и др., 1980; Шустов, 2000). Пик смертности же от несчастных случаев, отравлений и травм на фоне злоупотребления алкоголем приходится на более ранний возраст — 20—29 лет (Огурцов и др., 1998). Таким образом, с точки зрения индивидуальной предпочтительности выбора способа смерти (Фрейд, 1990; 1994), онтологический ряд алкогольных смертей как бы отражает известную пословицу: «Кому суждено утонуть, тот не повесится».

В отечественной литературе наиболее популярен подход, связывающий повышенную смертность больных алкоголизмом и органную патологию исключительно с токсическим действием этанола и его основного метаболита — ацетальдегида. Подобный подход не учитывает личностного фактора и факторов сознательной и подсознательной намеренности приема больших доз метаболического яда «за здоровье» (Гуськов, 1990), употребления суррогатов, оказывающих заведомо известное смертельное воздействие (Новикова и др., 1996; Жардецкий, Рощин, 1998; Немцов, 1998), и данных, сообщающих о повышенном соматическом неблагополучии именно в алкогольной парасуицидальной группе по сравнению с группой больных алкоголизмом без суицидальных тенденций (Канивец, 1992). Как известно, алкогольные токсические передозировки относятся к форме алкогольного аутоагрессивного поведения (Трайни-на, 1987). Мы определили, что токсические передозировки с последующим реанимационным пособием встречались у 13% обследованных лиц, тогда как у 85% лиц токсические передозировки были делом обычным, связанным с кардинальным симптомом алкоголизма — потерей контроля за количеством выпитого (Шустов, 2000). Интересно, что намеренный прием алкоголя и суррогатов для смертельного отравления у больных алкоголизмом практикуется нечасто, а обнаружение алкоголя в крови неопознанных (несчастный случай или суицид) самоубийц на вскрытии отражает не злоупотребление, а скорее острый прием алкоголя вслед за стрессом (Farrada-Noli et al., 1996), тогда как при употреблении значительных и даже летальных доз алкоголя преобладало стремление к самоистязанию (Кашинский, 1988). С. Н. Христофоров (1994), наоборот, указывает на аутоагрессивную мотивацию употребления суррогатов алкоголя у 27,9% лиц, совершивших парасуицид, а также обращает внимание на недостаточную диагностику парасуицидов врачами общего профиля в отделениях острых отравлений. Среди лиц, отравившихся этиловым алкоголем, преобладали люди неквалифицированного труда, неработающие, а среди последних — без определенного места жительства (Авдеев, Пронин, 1991), т. е. основной «алкогольный» суицидальный контингент. Причем 49% смертельных отравлений были зарегистрированы у соматически здоровых людей (Чарыкови др., 1977). Таким образом, токсический фактор алкоголя и суррогатов, помимо чисто соматотропного действия, «учитывается» больными алкоголизмом еще и как способ самонаказания, и как инструмент сознательного суицидального выбора, и как инструмент быстрой, внезапной смерти. Например, Б. М. Липовецкий (1992) среди умерших внезапной сердечной смертью (без какой-либо органной патологии со стороны сердечно-сосудистой системы) обнаруживает 32% больных алкоголизмом.

Более того, фактор намеренности в получении тяжелого или даже смертельного соматического страдания представлен в обзоре Фрэнсис с соавт. (Frances et al., 1989), которые описывают поведение алкогольных гомосексуалов, активно контактирующих с зараженными ВИЧ, представляя заражение ВИЧ в виде пассивного суицидального акта. Фактор ненамеренного самоповреждающего поведения наблюдается у алкоголиков, пренебрегающих кондомами, с рискованным модусом поведения (Scheldt, Windle, 1995). Дюшене (см.: Альтшулер, 1994) сообщает как о мотиве злоупотребления алкоголем о способности алкоголиков мазохистически накапливать неудачи, приходить в физический и социальный упадок и даже подвергать себя смертельной опасности путем вызывания тетурам-алкогольной реакции. А. В. Погосов (1985) описывает сходную тенденцию возрастания соматических осложнений на тетурамотерапии в зависимости от прогредиентности заболевания и утяжеления клинической картины алкоголизма, т. е. в зависимости от внутренних динамических факторов. Н. И. Шибанова (1997) отмечает возрастающую рискованную тенденцию наркологических больных обращаться за помощью в негосударственные учреждения, люди доверяются целителям среднего медицинского звена или даже лицам, не имеющим медицинского образования, что приводит к утяжелению состояния больных, а иногда и летальному исходу. Наиболее распространенные отечественные методики лечения алкоголизма используют запрет выпивки под страхом смерти или тяжелого соматического осложнения, причем вопросы отношения индивида к смерти вообще и собственной смерти, а также желательности получения страдания или увечья с целью самонаказания не прорабатываются, что в контексте аутоагрессивного поведения может приводить к манипулированию полученным запретом. Так, сравнивая две группы больных алкоголизмом — имеющих и не имеющих в анамнезе попытки самоубийства, мы определили двукратное превышение частоты «срывов» терапевтической ремиссии на фоне «кода» или имплантированного препарата «Эспераль» в группе парасуицидентов (Р<0,05), причем перед опасной для жизни выпивкой эти пациенты не проходили процедуры раскодирования или эксплантации препарата, а многие (30%) прямо заявляли о желательности быстрой смерти (Шустов, 2000).

Аутоагрессивное поведение больных алкоголизмом рассматривается и в связи с проблемой травматологии (Шаповалова, 1992). А. Н. Михайлов и В. С. Ротенберг (1990) считают, что повышенная смертность мужчин вообще в сравнении с женщинами обусловлена «специфическими мужскими причинами», такими, как алкоголизм и травматизм. Среди инвалидов с ампутационными дефектами верхних и нижних конечностей, обратившихся за протезно-ортопедической помощью, 89,7% получили обморожение в результате злоупотребления алкоголем (Шаповалова, 1992). Приводятся факты (Шаповалова, 1992), свидетельствующие о семейном наследовании среди алкоголиков, получивших черепно-мозговые травмы, которые заканчивались летальным исходом. А. М. Хачатурян (1997) косвенно подтверждает эту идею, обнаруживая у 28,6% лиц с отдаленными последствиями черепно-мозговых травм суицидальное поведение. И. П. Дурманова с со-авт. (1987) выделяют две социальные группы риска получения алкогольных черепно-мозговых травм: женщины-домохозяйки и лица неопределенного социального положения, временно не работающие. По мнению Мозенталь с соавт. (Mosenthal et al., 1995), взрослые травматики в результате различных видов падений достоверно чаще были безработными, злоупотребляли алкоголем и наркотиками, этот вывод подтверждают данные Клигера и Спорти (Kliger, Sporty, 1993) относительно травматизма «пешеходов». Хингсон и Хаулэнд (Hingson, Howland, 1997) считают, что риск фатальной травмы в результате падения в алкогольной популяции возрастает от 2,9 до 16 раз по сравнению с неалкогольной популяцией: при концентрации алкоголя в крови 100-150 мг/дл этот риск равен 3, а при концентрации свыше 160 мг/дл риск возрастает до 60 раз. Саннибэйл (Sannibale, 1989) утверждает, что вовлеченность в несчастные случаи и автоаварии является предиктором неблагоприятных исходов лечения на стадии проблемного пьянства. Указывается, что автоаварии у зависимых от алкоголя и наркотиков взрослых являются эквивалентами суицида и аутоагрессивного поведения (Peck, Warner, 1995), у молодых входит в структуру рискованного модуса поведения (Kann et al.,1996). Другие авторы (Connoly и др., 1995) обсуждают связь этой проблемы с алкогольным потреблением, однако воздерживаются от однозначной трактовки, призывая экспертов, расследующих обстоятельства автоаварий, быть более внимательными и точными в оценке аутоагрессивного поведения.

Уровень влечений

Заслуживает внимание и соотношение злоупотребления алкоголем с другими болезнями зависимости — признанными на сегодняшний день формами аутоагрессивного поведения. Так, выявлена связь алкоголизма и расстройств питания — булимии и анорексии. Ряд авторов (Cepik et al., 1995; Suzuki et al., 1995) находят, что булимия и алкоголизм дополняют друг друга. Фаваро и Сантонастасо (Favaro, Santonastaso, 1997) отмечают, что аноректики, совершившие суицидальные попытки, чаще злоупотребляли алкоголем и наркотиками, были старше, имели пониженный вес, большую длительность заболевания и обсессивную личность, тогда как булимики-суициденты имели чаще иные психиатрические симптомы и чаще были жертвами сексуального насилия. В то же время, как считают Шакит с соавт. (Schukit et al., 1996), расстройства пищевого поведения у алкоголиков нуждаются в дальнейшем изучении и часто сосуществуют с алкоголизмом в качестве дополнительного, второго заболевания. Комбинированный прием алкоголя и наркотиков приводит к утяжелению всех форм аутоагрессивного поведения у больных алкоголизмом, которые в этих случаях чаще выбирают наркотик для суицида (Thomsen, Frohlich, 1995). Подобное сочетание повышает риск фатальных форм домашнего (Rivara et al., 1997) и уличного насилия (Salloum et al.,

1996) больных алкоголизмом. О связи алкоголизма и курения, трудностях терапии курения у алкоголиков сообщает Бэйтел с соавт. (Batel et al.,

1995). Следует отметить несколько работ, указывающих на позитивные корреляции между аутоагрессивным поведением и суицидом, курением (Hemenway et al., 1993) и потреблением кофе (Kawachi et al., 1996) женщин — медицинских сестер. Эванс и Лэйси (Evans, Lacey, 1992) выделяют среди женщин, лечащихся от алкоголизма, особую мультиим-пульсивную группу имеющих различные комбинированные формы ауто-агрессивного поведения: % из них применяли сверхдозы алкоголя, 14 резали вены предплечья, V2 признавали эпизоды импульсивного физического насилия, V2 — эпизоды промискуитета и, наконец, у 16% диагностировались расстройства пищевого поведения.

Иной аспект аутоагрессивного поведения, связанный с влечением к поджогам (пиромания), рассматривается с точки зрения общности феномена измененных влечений, в том числе пиромании и суицидомании (Мохов, 1971; Шостакович, 1993). Лаубихер и Кубергер (Laubicher, Kuhberger, 1995) диагностировали алкоголизм у 54 из 103 поджигателей, а само употребление алкоголя во время поджогов расценили как попытку регресса в детство, поскольку пироманию рассматривают также и как форму психического инфантилизма. Роасоанен с соавт. (Roa-soanenet al., 1996), характеризуя поджигателей, указывают на высокую частоту среди них психической патологии, аутоагрессивного поведения и алкоголизма. Они имеют более низкий социальный статус и высокий процент безработицы, а сам акт поджога подобен суицидальной попытке типа «крика о помощи». Что касается суицидов через самосожжение, то Хадиски и Тодоров (Hadjiiski, Todorov, 1996) определили «сильный» алкоголизм только у 15 из 89 обследованных, хотя алкоголизация в момент самоподжога была одной из форм их поведения (Cameron et al., 1997). Следует также отметить, что амбулаторные формы ожоговой патологии (например, сигаретные ожоги, полученные, в частности, в результате самоповреждений) используются как маркеры интенсивного пьянства (Skiner et al., 1986). Обращая внимание на «тропность» некоторой части больных алкоголизмом, находящихся в ожоговом стационаре, к особенно тяжелым поражениям, летальным исходам, длительным оперативным вмешательствам, Максимов с соавт. (1987) связывают все вышеперечисленное с недооценкой алкоголиками своего состояния, поздним обращением за помощью и отсутствием эффективного контакта с врачом в первые сутки с момента ожоговой травмы, т. е. с экзогенными и личностными факторами. С другой стороны, нами (Шустов и др., 1999) отмечен ряд интересных фактов, характеризующих дифференцированное отношение больных алкоголизмом к фактору огня. Так, больные алкоголизмом с массивными и опасными для жизни термическими травмами — контингент ожоговых стационаров, не встречались как среди больных, фатально завершивших суицид, так и среди алкогольных парасуицидентов и пациентов, обращающихся за амбулаторной наркологической помощью; напротив, среди последних только 20% имели указания на амбулаторные (легкие) формы ожоговой патологии. Наши результаты позволили сделать два вывода: (1) в силу недостаточно понятных личностных особенностей больные алкоголизмом по отношению к термической травме делятся на две полярных группы, причем основой такого деления, наряду с тяжестью и обширностью термического поражения, является желание или нежелание избавиться от основного заболевания; (2) поскольку больные с последствиями тяжелых ожогов не встречались в группах завершенных суицидов и парасуицидентов, то возможно предположить, что само по себе поведение, связанное с получением разрушительной ожоговой травмы, требующей стационарного лечения, имеет самостоятельное аутодеструктивное значение и выполняет роль своеобразной мотивационной ниши.

Семейный и профессиональный уровни

Поведение, направленное на неблагополучие у больных алкоголизмом, ведет к выраженному снижению профессионального и социального статусов, потере работы, распаду семьи, одиночеству. Каждый из перечисленных факторов является рискованным в плане суицидального поведения и в той или иной мере отражает рассматриваемый вопрос. Особенно значимо аутоагрессивное поведение сказывается на семейном статусе, развод в алкогольных семьях прочно ассоциирован с суицидальным поведением (Коваленко, 1980; Амбрумова, Постовалова, 1983). Интересен сам по себе феномен развода, который, по мнению Шакита (см.: Москаленко, 1991), «генетически» связан с алкоголизмом и представляет собой «загадку генно-средового взаимодействия»: в процессе обследования приемных детей было установлено, что как сыновья, так и дочери, выросшие в приемных семьях неалкоголиков и имеющие биологических родителей, больных алкоголизмом, достоверно чаще разводились в браках, чем приемные дети, чьи биологические родители не страдали алкоголизмом; причем разведенные не были алкоголиками или тяжело пьющими субъектами, следовательно, причиной развода был не алкоголизм. Отделение от семьи и развод, согласно Льис с соавт. (Lewis et al., 1995), являются предиктором короткой последующей жизни больных алкоголизмом, а аутоагрессивное поведение рассматривается с точки зрения переживания чувства безнадежности в отношении различных сложных семейных и социальных про блем (Masson, Collard, 1987). Л. К. Шайдукова (1993а) считает, что динамика алкоголизма вызывает снижение потребности в нормальном браке, если она существовала изначально. Семейная «алкогольная» динамика (Kaufman, 1986; Шайдукова, 1992, 1993) связана также с закономерным нарастанием конфликтности, страданий, «закрытости» семейной системы, накопления психосоматических заболеваний у членов семьи и желанием любым путем избавиться от больного алкоголизмом, элиминируя его путем развода или даже убийства (Калюжная и др.,

1997). Закономерность подобного движения рассматривается в теории «игр» трансакционного анализа (Berne, 1964; Steiner, 1971; 1981), в котором немаловажную роль играет механизм «отрицательного усиления», т. е. алкоголик как будто сознательно начинает совершать действия, заведомо ведущие к ухудшению ситуации, изгнанию из семьи, экономическим затруднениям (Короленко, Завьялов, 1987; Завьялов, 1988; Steiner, 1981). Похожую игру в производственной сфере, позволяющую больному алкоголизмом быть деструктивным по отношению к себе как члену производства, описывают В. С. Гуськов (1990) под названием «Система обманных оправдательных мероприятий» (СООМ), а также Джонсон (Johnson, 1980), называя его потворствующим поведением членов семьи, сослуживцев и иногда врача (см.: Лукомская и др., 1989). К аутоагрессивному поведению при алкоголизме относят и потерю высокого профессионального статуса, особенно среди представителей престижных профессий, например, врачей, злоупотребляющих алкоголем и психоактивными веществами. В этом смысле показательно аутоагрессивное поведение Орегонских врачей (США) с приостановленной лицензией, потерявших профессиональный и социальный статус и прибегнувших к крайнему выражению АП — суициду (Crenshaw et al., 1980). Показательна и трагическая судьба американских писателей-алкоголиков — лауреатов Нобелевской премии (Goodwin, 1970; 1985), а также судьба отечественных литераторов — больных алкоголизмом (Галант, 1926; Гриневич, 1927; Лаврин, 1993).

Ценностный и духовный уровни

Духовная неразвитость, утрата высших интересов, приводящих к эгоцентрическому личностному сужению, рассматриваются как одно из патогенетических звеньев при алкоголизме (Иванец, Валентик,

1988), а борьба с алкоголизмом является, по сути, борьбой с бездуховностью личности (Завьялов, 1988). Некогда доминирующее и основополагающее положение, что алкоголизм является моральной патологией, принято сегодня «моральной концепцией алкоголизма» (Brickman et al.,

  • 1982), постулирующей полную ответственность личности за происхождение и решение алкогольных проблем. Алкоголизм сравнивают с диабетом, подчеркивая, что алкоголик в такой же степени несет ответственность за свое заболевание и принимает участие в его лечении, как и диабетик (Le Go, 1968). Подобный крайний взгляд популярен и среди населения, и среди медицинских управленцев. Появляются работы, авторы которых пытаются «смыть пятно позора, стыда и вины», которое лежит на этой болезни (см.: Лукомская и др., 1989), ставится вопрос о «девиктимизации» в наркологии (Миневич, Редченкова, 1992), по выражению Смита (Smith, 1988; см.: Лукомская и др., 1989), отношение к алкоголизму могло бы быть не как к «членовредительству», а как к «результату социологического и физиологического» несчастного случая. С другой стороны, исторически злоупотребление психически ак-
  • 1

тивными веществами и суицид рассматривались как проявления моральной патологии, родственной преступлению (Шавров, 1898). Статистика алкогольных преступлений констатирует, что алкоголизм как ни одна другая психическая патология ассоциируется с повышенным риском криминального поведения (Poldrugo, 1998), а суицид и гомицид, осуществляемые на фоне опьянения и алкоголиками, имеют общие корни и часто взаимосвязаны (Бойко, 1995; Feithou, Hempel, 1995), приводят порой к максимально аморальным действиям, например, инцесту (Beckman, Ackerman, 1995)и инфантициду (Колотилин, Маклашова,

1998). Распространенность аутоагрессивного поведения и суицида в алкогольной популяции соответствует их распространенности у преступников (Лестер, Данто, 1994; Бойко, 1998). Своеобразным базовым звеном, вокруг которого строится моральная деградация, считается социопатия с возможно лежащей в ее основе анэтопатией[1] , которая проявляется в антисоциальности, деликвентности, криминальном пове

дении, начинающемся в детстве или раннем пубертате (Goodwin, Guze,

1989). Частота социопатии у больных алкоголизмом достигала 20—41%; 20% больных алкоголизмом с признаками социопатии совершали суицидальные попытки (Москаленко, 1991).

Иной аспект, соответствующий общечеловеческому и религиозному понятию духовности, в литературе, касающейся алкоголизма, отражен недостаточно, поскольку недостаточно разработано само понятие духовности (Зеличенко, 1996). Нам представляется, что аутоагрессивные действия на духовном уровне есть действия, направленные против собственного бессмертия. В. Джемс (1992) считал, что для большинства людей религия означает бессмертие и ничего более. Согласно теории морального императива (Кант, 1980), разумно вести себя таким образом, как будто нас безусловно ожидает иная жизнь и при вступлении в нее будет учтено моральное состояние, в соответствии с которой мы закончим нынешнюю. В этом смысле понятие алкоголизма как греха широко доступно и осознаваемо представителями всех слоев общества. По нашим данным, каждый второй больной алкоголизмом сознает и чувствует себя грешником, т. е. теряет шансы на возможно лучшее устройство после смерти, перспективу настоящей и будущей жизни. По мнению В. С. Хомика (1985), у пьющих деформируется жизненная перспектива, они живут сегодняшним днем, заботясь о насущной потребности в алкоголе; их психологический возраст как бы завышен, быстрее наступает «психологическая старость» и вместе с тем исчезает интерес к будущему как возможности самореализации. Р. Джонсон с соавт. (Johnson et al., 1987) определяют духовный мир алкоголиков как комплексную комбинацию чувств, мыслей и представлений о себе и своем месте в мире, отделяют духовность от ряда понятий формальной религиозности и считают, что алкоголики принадлежат к тому меньшинству, которое убеждено, что жизнь не имеет цены и, следовательно, они имеют право действовать и поступать так, как хочется. Чтобы продолжать пьянствовать и пребывать в своих инфантильных мечтах, алкоголик должен отрицать и в некоторых случаях убивать свою собственную личность (см.: Лукомская и др., 1989). А. Е. Бобров (1988) считает, что в основе «этического дефекта» при алкоголизме лежит сниженный уровень смысловой организации личности, выражающийся в переходе с коллективистских на группоцентрические и затем на эгоцентрические системы ценностно-ориентационных установок. Сужение интерперсональных контактов, их недооценивание и редуцирование, по мнению В. М. Зобнева и М. Голанда (1993), является отличительной характеристикой ценностных ориентаций алкогольных суицидентов.

Карл Ясперс (1996)3, придерживаясь мнения о трихономическом строении человеческой личности (соматическое — психическое — духовное), считал, что духовная сфера в принципе «не может заболеть», но болезнь отдельного человека может иметь в качестве своей первопричины то, как этот человек соучаствует в жизни объективного духа и воспроизводит этот дух. Сужение и концентрация личности на повседневных заботах Эго, характерное, как отмечалось выше для больных алкоголизмом, наблюдается и у большинства суицидентов в «холодном» периоде, тогда как вопросы жизненного смысла и выс-

  • 3 В понимании Карла Ясперса (Ясперс К. Общая психопатология. Пер. с нем. М.: Практика, 1997), основной феномен духа состоит в том, что он вырастает на психологической почве, но сам по себе не имеет психической природы; это объективный смысл, мир, принадлежащий всем. Отдельный человек обретает дух только благодаря своему соучастию в обладании всеобщим духом, который передается исторически... Всеобщий или объективный дух постоянно присутствует и проявляет себя в обычаях, идеях и нормах общественной жизни, языке, достижениях науки, искусства, поэзии, а также во всех общественных институтах. Значимая субстанция объективного духа не подвержена болезни. Но болезнь отдельного человека может иметь в качестве своей первопричины то, как человек соучаствует в жизни объективного духа и воспроизводит этот дух (с. 352). Ясперс отмечает, что возможности психопатологии ограничиваются исследованиями некоторых частных аспектов духа, нашедших свое проявление в тех или иных феноменах (с. 871). К ним он относит: 1) патографичес-кие медитативные упражнения как технику внутренней работы над состоянием сознания; 2) вопросы общего характера: значение болезни для творчества; связь между формой болезни и духовным содержанием; исторически складывающиеся типы отношения к душевнобольным (между болезнью и глубочайшими возможностями человека, между безумием и мудростью существует какая-то скрытая корреляция);
  • 3) вопрос психопатии и религии («Мы стремимся понять, каким образом религия способна помочь больному человеку»). Ясперс описывает три внутренних фактора, препятствующих осуществлению человека в трансцендентной реальности. Достичь Божественности человеку мешает 1) материал его внутренней жизни: его чувства, психические состояния, инстинкты, которые стремятся овладеть им и подавить его; 2) непрерывный процесс сокрытия и искажения всех реалий психической жизни человека, т. е. всего того, что он чувствует, мыслит, чего хочет; 3) пустота, источником которой служит нереализованность человека (с. 352). Человек борется со всеми этими препятствиями. Во-первых, он превращает себя в материал для внутренней работы; он формирует и дисциплинирует себя, развивает свои способности. Во-вторых, в противовес процессу сокрытия и искажения реалий психической жизни в нем развивается способность к прозрению, к достижению внутренней ясности. Наконец, в-третьих, он старается избежать пустоты, благодаря внутренней активности: принимая решения, он создает для себя основу, на которую сможет положиться и тогда, когда для него наступят тяжелые времена.

шей ценности жизни встают в условиях социально-психологического кризиса в пресуицидальный период (Амбрумова, 1996), в условиях метафизической морально-нравственной катастрофы, совершившейся в глубинах духа и извратившей первозданную гармонию личности (Мелехов, 1992). Именно в этот период особенно ощущается нево-стребованность и неразвитость сферы истинных ценностей, духовной сферы, ограниченной рамками Эго — «агента, совершающего зло», поскольку ценность не является ценностью, если она не свободна субъективно от эгоистического импульса (Судзуки, Кацуки, 1993), ее внимание не отвлечено от «Я» (Хиллман, 1997). Несмотря на неоднозначность трактовок участия духовной сферы в патогенезе алкоголизма в теории, практические методики, ориентированные на «отвлечение внимания от Я» (по терминологии Джеймса Хиллмана, 1997), например, известный двенадцатишаговый тренинг Анонимных Алкоголиков, доказали свою эффективность.

  • [1] В статье «О самоубийстве с медицинской точки зрения» И. П. Лебедев указывает на связь суицида Анны Карениной с невротическким состоянием, развившимся вследствие употребления ею настойки опия (Архив психиатрии, нейрологии и судебной психопатологии. 1896. Т. 27. № 3. С. 1—40). 2 Термин аналогичен понятию «нравственное безумие», которое Причард (Prichard, 1835) определил как«болезненное искажение естественных чувств, привязанностей, склонностей, характера, привычек, расположения духа и естественных побуждений при отсутствии сколько-нибудь заметного нарушения или дефекта интеллекта либо способностей к познанию и рассуждению и, в частности, без свойственных безумию бреда или галлюцинаций» (Гельдер М., Гет Д., Мейо Р. Оксфордское руководство по психиатрии. Пер. с англ. В 2 т. Киев.: Сфера., 1999 Т.1. С. 98).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >