Аутоагрессия при алкоголизме: конфликт в духовной сфере

В предыдущих главах мы рассматривали условия осуществления аутоагрессии, клиническое многообразие ее форм у больных алкоголизмом. Однако мы лишь касались источников АП, рассматривая, например, алкоголизм как заболевание, облегчающее реализацию деструктивных влечений. Вместе с тем мы не затрагивали тему человека как духовного существа или как носителя неких априорных и приобретенных ценностей, позволяющих выжить в мире, существа, отчетливо осознающего конечность индивидуального бытия.

Человек, будучи единственным на Земле обладателем такого рода знания, несет в себе источник собственного несуществования. Уже с рождения мы готовимся к смерти, и в нашей психике действуют силы, противоположные тем, которые дают энергию жизни (Фрейд, 1990; 1994). Потенциальная возможность суицида является одним из таких проявлений. Возможность суицида в некоторой степени способна стабилизировать психику, создавая иллюзию всемогущества (грандиозности) — универсальный способ бегства от решения проблемы любой сложности — иллюзию чисто человеческой, высшей формы само детерминации, как, например, при рациональном самоубийстве (Хамфри, 1992), которое превращает смерть из телесного события в ответственный поступок человека (Тищенко, 1992). В свое время Кант обозначил этот вопрос как феномен «совестливого самоубийцы», самоубийство которого выводимо из принципа удовольствия, когда человек, сознавая, что жизнь больше не будет источником привычных удовольствий, решает произвольно сократить ее срок, тем самым насильственно закрепляя за собой право Высшего Судьи. Тогда как «сохранять свою жизнь есть долг» и добродетельный человек потому сохраняет жизнь, не любя ее, что не испытывает к ней аффективной, животной, пристрастной любви (Судаков, 1996). В этом смысле понятно, что решение о самоубийстве не есть решение духовного, но биологического существа, существа с расстроенной психикой или расстроенной ценностной духовной структурой в виде «инверсии отношения к жизни и смерти» (Тихоненко, 1992; Амбрумова, 1996).

Возможно, основным доказательством правильности такого рода утверждений является существование огромного большинства людей, не прибегающих к такому виду самореализации. Человечество выработало то, что позволяет обществу жить и эволюционировать, одинаково ценное для верующего и атеиста — некий духовный конструкт бессмертия — «Мы живем так, как будто не умрем, и не смущаемся смертью других» (Зубов, 1992) — или иллюзии бессмертия (Ламонт, 1984), которая в изложении Ф. У. Фаррара, бывшего настоятеля Кентерберрийского собора, звучит следующим образом: «Несомненно, нельзя допустить, что инстинктивное чувство, испытываемое всеми нами, что мы рождены не для того, чтобы прожить незначительный промежуток времени, а потом исчезнуть навсегда, — что это чувство может ничего не означать...» (цит. по: Ламонт, 1984). Или: «Если нет бессмертия — то весь мир — насмешка над человеком» (Ф. М. Достоевский. «Идиот»). Даже если не считать Бога гарантом бессмертия, подобно тому, как это формулировал Вильям Джемс: «Для огромного большинства людей белой расы религия означает прежде всего бессмертие — и, пожалуй, ничего больше. Бог есть создатель бессмертия» (Джемс, 1992), — а придерживаться взглядов Фейербаха, утверждающего, что вера в бессмертие не заложена в природе человека, а заложена лишь рефлексией и построена на ошибочном суждении, тем не менее идея бессмертия содержит ряд априорных направленных на индивидуальное выживание конструктов, на которые опирается современная иммор-тология («наука о бессмертии»), ее развитие осуществляется в формах философской профилактики суицида (Исупов, 1994). Мы выделяем по крайней мере три подобных конструкта, имеющих отчетливую анти-суицидную роль и существующих у большинства людей, пусть даже, по словам В. Франкла (1990), в форме «изначальной, подсознательной, вытесненной религиозности».

  • 1. Первый важный конструкт — это конструкт необходимости моральной жизни, поскольку, согласно Оригену («О началах»), «деятельность души в этом мире определяет ее положение в мире грядущем» (цит. по: Гроф, Галифакс, 1995). По мнению Канта, бессмертие является условием надлежащего выполнения категорического императива, великого морального закона, по которому следует «разумно вести себя таким образом, как будто нас безусловно ожидает иная жизнь и при вступлении в нее б-удет учтено моральное состояние, в соответствии с которым мы закончим нынешнюю» (Кант, 1980, с. 279). Одним из основополагающих нравственных установлений в этом смысле явилось возведение суицида в степень греха, сравнение суицида с убийством принадлежащего Богу существа (Бог создал жизнь, и лишь один Он может взять ее) (см.: Hillman, 1993).
  • 2. Конструкт неодиночества подразумевает существование «более ответственного Нечто», нежели человек (Судаков, 1996).

Одиночество как наиболее общий мотив суицида (Амбрумова, 1996), является, по мнению Зилбурга (Zilboorg, 1938), отражением нарциссизма, мании величия и враждебности. Одинокий человек проявляет болезненную скрытность или открытую враждебность, направленную как вовнутрь, так и вовне (Перлман, Пепло, 1989). Люди не могут переносить одиночество длительное время, не становясь психотиками (Fromm-Reichmann, 1959).

3. Следующий конструкт — смысл индивидуального существования, который в духовном аспекте и аспекте бессмертия приобретает «истинную витальную ценность для человека в процессе выполнения задачи, поставленной перед ним» (Фромм,1990).

В процессе психотерапевтического интервью вопросы, отражающие участие в патогенезе заболевания духовной сферы, были заданы 51 больному алкоголизмом с «классическими» проявлениями АП (парасуициды, суицидальные мысли и намерения, самоповреждения) — 1-я группа и 70 больным без таковых проявлений — 2-я группа. Оценивались следующие показатели: вера в Бога, соблюдение церковных обрядов, вера в ад, вера в загробную жизнь (реинкарнацию, существование в какой-либо форме после смерти), преобладающая самооценка «праведник/грешник», возможность нарушения моральных норм, факт судимости, комплекс чувств, традиционно сопутствующих ощущению греха (Фромм, 1990, 1992; Мелехов, 1991; Авдеев, 1997) и значимых в суицидологическом аспекте — вины, стыда, одиночества, депрессии (Lester, 1997).

Результаты исследований. Среди обследованных больных алкоголизмом верующих было 59%, неверующих — 41%, считающих себя грешниками — 57%, праведниками — 41%. Остальные пациенты затруднились точно квалифицировать себя в области веры. В таблице 26 приведены данные, соответствующие указанным критериям, по 1-й и 2-й группе.

Как следует из таблицы 26, в 1-й группе было меньше праведников и больше грешников. В таблице 27 приведены данные, касающиеся самооценки «праведник/грешник», верующих и неверующих больных обеих групп.

Как следует из таблицы 27, верующие и в 1-й и во 2-й группах считают себя скорее «грешниками», нежели «праведниками», в отличие от неверующих больных.

Следовательно, довольно высокое количество пациентов с самооценкой «грешник» в общей популяции больных алкоголизмом, причем

Таблица 26

Характеристика больных 1-й и 2-й групп

(вера в Бога, праведник/грешник)

Критерии

1-я группа

2-я группа

N

%

N

%

Верующие

33

65

37

53

Неверующие

18

35

33

47

Скорее праведники

17

33

29

41

Скорее грешники

30

60

39

55,7

Судимые

8

15,7

7

10

Таблица 27

Количество «праведников» и «грешников» 1-й и 2-й групп среди верующих и неверующих больных алкоголизмом

Критерий

1-я группа

2-я группа

Верующие

Неверующие

Верующие

Неверующие

«Грешники»

«Праведники»

  • 20(60,6%)
  • 11 (33,3%)
  • 8 (44%)
  • 8 (44%)
  • 24 (65%)
  • 12 (32,4%)
  • 15 (45,5%)
  • 17 (51%)

безотносительно к факту и форме АП, приходится за счет верующих пациентов. Само по себе ощущение греховности свидетельствует о своеобразном (специфическом) напряжении в духовной сфере у верующих пациентов, что, возможно, опосредованно влияет на АП и переживание суицидоопасных чувств.

Чтобы подтвердить (или опровергнуть) это предположение, мы определили отношение больных двух означенных групп к фактору «бессмертия», причем с акцентом на контингент верующих пациентов, поскольку неверующие пациенты в подавляющем большинстве случаев (85%) отрицали факт бессмертия души и загробного существования. Неверующие пациенты, как оказалось, отвечая отрицательно на вопросы, касающиеся веры в Бога и религиозных обрядов, были более последовательны в своем неверии, а вместе с тем и более спокойны, нефрустрированы. Тогда как при анализе ответов верующих пациентов мы обратили внимание на непоследовательные, с точки зрения традиционной религиозности, ответы, когда больные, например, веря в Бога, не верят в ад или загробную жизнь. При ответе на духовно ориентированные вопросы верующие пациенты иногда демонстрировали растерянность, высокую эмоциональную вовлеченность, сопровождающуюся вегетативными проявлениями, а в ряде случаев испытывали печаль или проявляли враждебность, или вербальную агрессивность. Все это также могло свидетельствовать о некоторой напряженности и конфликтности в исследуемой области.

Путем эмпирического сопоставления ответов в ходе анализа мы определили две группы больных алкоголизмом — верующих, имевших одинаковый стереотип ответов на четыре последовательных вопроса, отражающих а) неупорядоченность и конфликтность в духовной сфере и б) ее системность и определенную гармоничность. Первый стереотип ответов выглядел следующим образом: «Верю в Бога, не верю в ад, не верю в бессмертие, преобладала самооценка грешника»; он был назван нами Комплексом Напряжения (КН). Второй стереотип ответов: «Верю в бога, верю в ад, верю в бессмертие, преобладала самооценка праведника»; он был назван нами Комплексом Релаксации (КР).

Среди верующих 1-й группы КН встречался в 28% случаев (у 9 из 33), КР в 15% случаев (у 5 из 33). Эти два комплекса «охватывали» 42% пациентов 1-й группы.

Среди верующих 2-й группы КН встречался в 16% случаев (у 6 из 37), КР в 11% случаев (у 4 из 37). Эти два комплекса «охватывали» только 27% пациентов 2-й группы, что в определенной мере свидетельствовало о большей интенсивности духовной жизни пациентов 1-й группы и большей степени конфликтности в ней.

Статистически достоверные различия между группами пациентов с КН и КР по набору сопутствующих чувств касались в большей мере пациентов 1-й группы, причем пациентам с КР не было характерно переживание чувства одиночества (Р<0,001) и депрессии (Р<0,01), тогда как переживание чувств вины и стыда не отличались у пациентов с КР и КН. Отметим, что пациенты 1-й группы с КР ранее в 40% случаев неформально общались с духовником, причащались и исповедовались, тогда как пациенты с КН делали это только в 22% случаев.

Что касается самооценки «грешник» вообще, то количество «грешников» было одинаково в исследованных группах (как и «праведников») и составляло 53 и 57%, соответственно. Ассоциированные с понятием греха чувства статистически в общем и целом не различались между 1-й и 2-й группами, а также и относительно пациентов с самооценкой «праведник». Единственно, чувство вины преобладало у «грешников» 1-й группы над «грешниками» 2-й группы (Р<0,01), а также депрессия у «праведников» 1-й группы встречалась достоверно чаще (Р<0,05), чем у «праведников» 2-й группы. Следовательно, номинальное ощущение греховности (как факт личного признания обследуемого) значительно не влияло на комплекс переживаемых чувств. Это лишь подтверждает нашу позицию относительно исследования суицидоопасных чувств в духовноориентированной плоскости только в рамках КН и КР, т. е. относительно убеждения в бессмертии или, наоборот, смертности, — кардинального вопроса веры (Ламонт, 1984; Джемс, 1992) и выживания (Зубов, 1992), посмертного наказания и нравственного регулятора человеческой жизни (Кант, 1980).

Представленный материал позволяет сделать следующие выводы. Большое количество больных алкоголизмом живет с ощущением греха. У значительного количества этих пациентов определяется амбивалентное отношение к бессмертию, что приводит к конфликтному напряжению в духовной сфере. Только в отдельных работах отечественных авторов указывается на определенную связь мировоззренческих конфликтов и пограничной патологии (Антропов, Явкин, 1986).

Описанные нами КН и КР в иммортологическом контексте проясняют существующие конфликты у значительной части больных алкоголизмом, особенно актуальные у больных с «классическим» АП. КН с определенными оговорками может представлять собой терапевтическую «мишень», показателем эффективной психотерапевтической работы могла бы быть гармонизация представлений о бессмертии (т. е. перевод КН в КР) и вместе с тем дезактуализация наиболее суицидоопасных чувств — депрессии и одиночества.

Несколько иной вопрос о характере возможной психотерапии встает в свете данных о двукратном преобладании предшествовавшей обследованию духовной работы у лиц с КР над лицами с КН. Возможно, контингент, попавший в группу КР, отражает некий духовно-ориентированный (в отличие от психологически и телесноориентированного) тип человека, склонный к терапии общением с духовником, о чем сообщал Н. Н. Петров (см.: Филиповская, 1992). Пастырская психотерапия алкоголизма в «чистом» виде используется в различных формах (Лес-няк, 1991; Мизерене, 1992), а также как дополнительная к существующим и уже традиционным методикам (Григорьев, Кузнецов, 1991; Григорьев и др., 1995), признана необходимой составляющей общественного антиалкогольного движения (Пелипас,1990). Как бы то ни было, пастырская психотерапия греха дает надежду на прощение в будущем и возможность нравственной и трезвой жизни в настоящем.

Мы согласны с мнением Голдберга (Goldberg, 1996), что ряд проблем, традиционно относящихся к сфере теологической морали, выпадает из поля зрения психотерапевтов, тогда как последние могли бы хотя бы в силу уникальности и пограничности их профессии касаться подобных вопросов. Уже в процессе психотерапевтического интервью при выяснении вопросов веры в Бога и бессмертия мы отмечали разнообразный спектр чувств, испытываемых пациентами, — напряжения, болезненной иронии, вины, агрессии, которые впоследствии проявлялись ими уже в ходе обсуждения проблем алкоголизма и аутоагрессии. Анализируя эти чувства и стимулирующие их мысли, мы диагностировали по крайней мере один четкий комплекс напряжения, связанного с амбивалентным отношением к вопросам веры и бессмертия. В процессе терапии наших больных мы высказывали свое мнение относительно вопросов бессмертия. Мы также не избегали прямых убеждающих трансакций «Ты не одинок», «Ты нравствен», «Ты не потерял дороги к Богу». Ценность таких утверждений состоит в разрешении быть неодиноким, нравственным, иметь жизненный смысл, а также в релаксирующем действии этих разрешений, особенно после многочисленных признаний наших пациентов в обратном. Помимо акцентирования силы и возможностей пациентов изменить жизнь к лучшему, мы стимулировали и проблески их позитивных духовных чувств — добра, альтруизма, справедливости, поддерживая их прямыми трансакциями и постоянно возвращаясь к этим проявлениям. Когда терапевт работает на духовном уровне, например в рамках аксиопсихотерапии (Ларичев, 1983), он вольно или невольно обращается к методам духовного религиозного взаимодействия, используя элемент исповедальности, прощения и дезактуализации негативного опыта.

Заключая настоящую главу, следует еще раз подчеркнуть, что успех лечения аутоагрессанта возможен лишь на максимальном личностном приближении («эффект присутствия» по: Конончук,1983), Клод Штейнер (1971) называл наиболее впечатляющим такой эффект терапии, когда алкоголик, изготовившийся сброситься с моста, слышит в голове голос психотерапевта: «Не прыгай!»

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >