Век XX: «Божье благословение»

над имперскими амбициями и холодной войной?

Вера в Америку в течение XX в. обогатилась новыми функциями. Окрепшая Америка с самого начала нового века выразила ориентацию на контроль за территориями уже за границами североамериканского континента. Провозглашенная еще в 1823 г. доктрина Монро, предполагавшая ограничение вмешательства европейских государств в дела Западного полушария, обернулась обоснованием права на вмешательство США в дела полушария Восточного. Естественно, это потребовало смещения акцентов в рамках гражданской религии, чему способствовал успешный военный и дипломатический опыт США в начале века и после Первой мировой войны, успешность которого сводилась к распространению их влияния по всему миру, к процессу, не закончившемуся и поныне.

Г.В. Плеханов утверждал, что для Европы XIX век начался в 1789 г. с началом Великой французской революции и закончился 1 августа 1914 года, когда разразилась Первая мировая война. По аналогии можно утверждать, что и для Америки XIX в.начался где-то в последней четверти XVIII в. - в год принятия Декларации независимости (1776), или окончания Войны за независимость (1783), или принятия Конституции США (1787), или избрания первого президента США (1789). С большей определенностью обнаруживается год, завершающий XIX столетие для США, - период укрепления единой американской нации и образования территориально целостного государства путем захвата и покупки земель. Это 1898 г. - начало и конец молниеносной испано-американской войны, когда США наряду с Европой были охвачены, как тогда говорилось, лихорадкой колониальных расширений, вступив в эпоху империализма.

Война произошла по-американски быстро: 15 апреля был взрыв на американском корабле «Мен» близ Гаваны, с 20 апреля Кубе предъявлен ультиматум, затем на остров ввели войска; 1 мая состоялся бой у Манилы, а 10 декабря Парижский договор утвердил результаты войны - подавление восстаний на Кубе и Филиппинах, протекторат США над первой и переход к ним Филиппин, Пуэрто-Рико и Гуама (ранее Америка захватила Гавайи).

Вслед за этой агрессивной акцией апологеты империализма, прибегая к аргументам веры в Америку, сейчас же обновили ряд теорий «нового явного предначертания». Юрист из штата Индиана, сенатор-республиканец А. Биверидж, заявил в речи под знаменательным названием «Поступь флага» (March of Flag), произнесенной в г. Индианополисе в 1898 г., что цель Америки - «завоевывать с Божьей помощью новые рынки». Во имя ее осуществления и начали звучать новые гимны во славу звездно-полосатого знамени, колокола и статуи Свободы, героев веру в Америку.

«Флаг», «Божья помощь», «рынки»... Адвокатам молодого американского империализма все казалось пригодным для единой цели - увеличения мощи Америки. В 1900 г. тот же Биверидж выступил с речью после возвращения из Филиппин, в которой описывал богатство островов, их значение для США и одновременно мнимую праздность и неспособность управлять своими делами их обитателей. Он призвал ввести войска для подавления движения независимости: «Бог не должен был готовить английские и тевтонские народы в течение тысячелетия бесцельно, только для пустого созерцания и са-мовосхищения. Нет. Он делает нас хозяевами, организовывающими мир и устанавливающими порядок там, где ранее господствовал хаос. Он дает нам дух прогресса для победы над силами реакции по всей земле... Если не будет такой силы, как наша, мир погрязнет в варварстве и темноте. Из всех рас он выбрал американцев как свой избранный народ, который в конце концов приведет мир ко спасению», - вещал Биверидж [28, р. 37].

Знакомые мотивы... Сейчас они звучат куда глуше и не так откровенно, представляются не так самодовольно, тем не менее определяя мелодию гегемонизма и шовинизма в речах политиков самого высокого ранга. Достаточно вслушаться в речи президента Буша и вглядеться в одобряющие его религиозный пыл глаза его слушателей. Таким образом, в указанном симбиозе рынка, флага и Божьего благословения явственно проступали гегемонистские черты веры в Америку, свойственные всему XX веку и перешедшие в век XXI.

В плане их выявления характерна фигура В.Мак-Кинли (1843-1901, президент с 1897 по 1901 гг.). Методист, выходец из «глубинно американского» штата Огайо, он олицетворял уже упомянутое сращение протестантизма с патриотизмом и империализмом. В речи к своим единоверцам, оправдывая начало Испано-американской войны 1898 г. за переделами колониальных владений, он говорил: «Ночью я становлюсь на колени и обращаюсь к Богу, чтобы он просветил меня. Нам ничего не остается делать, как всем вместе просвещать филиппинцев, поднимать их уровень, цивилизовать и обратить в христианство и с Божьей милостью сделать это так хорошо, как только возможно для них, наших друзей, за которых Христос также умер» [115, р. 879].

Представители и других протестантских вероисповеданий объявили «священную войну против римского суеверия» (католицизма) в Испанской Вест-Индии, а затем и в Филиппинах. Некоторые из них заявляли, что обязанность их поколения - евангелизировать весь мир или, по крайней мере, осуществить христианское завоевание Индии и Китая. Историки религии называют это время периодом христианского империализма, во многом идентичного гегемонистски ориентированной вере в Америку. Все это представлялось многим государствам, даже союзникам США, манией величия, оправдываемой квазирелигиозной идеологией.

В книге Д. Бурстина «Американцы: демократический опыт» (она является продолжением книг «Американцы: колониальный опыт» и «Американцы: национальный опыт», называемых часто духовной биографией Америки) ярко характеризуются новые реалии жизни США начала XX в. Этот опыт связан с президентством Т. Рузвельта (1858-1919, президент в 1901-1909 гг.) после убийства анархистом президента МакКинли. Демократия внутри страны, в частности введение антитрестовского законодательства, коррелировалась в его внешней политике с вмешательством в дела соседних и дальних стран.

Т. Рузвельт не стеснялся заявлять, что демократию можно навязывать и с помощью «большой дубинки»; именно с этого времени данное выражение вошло в лексикон многих по литиков. Как раз при нем США в полной мере превратились в «полицейского западного полушария» - так в начале XXI в. они же стремятся стать «мировым полицейским», причем на уровне не деклараций, а реальных действий. Данное, сразу же ставшее знаменитым, изречение Рузвельт впервые употребил в 1901 г., приводя для объяснения своих действий западноафриканскую пословицу: «Говори тихо, но держи в руках большую дубинку - и ты далеко пойдешь». Она неплохо подходила для объяснения причин распространения доктрины Монро за пределы Западного полушария. Естественно, речь на ярмарке в Миннесоте, где были впервые употреблены эти слова, закончилась просьбой о Божьем благословении над слушателями и всей Америкой: без него и большая дубинка не дубинка...

Общей же тенденцией стало выдвижение на авансцену не только экономической и социальной жизни, но также политики и дипломатии одержимых бесконечной жаждой наживы приобретателей. Вера в Америку при этом по-новому освящала их агрессивные аппетиты, не удерживая от столкновений уже не только с католической Испанией, но с Германий и даже Англией; резко активизировалось и тихоокеанское направление политики США. Они стремились стать и становились самостоятельным и мощным игроком на международной арене, выступая поначалу миротворцем (в Русско-японской войне), а затем заинтересованным наблюдателем.

Т. Рузвельт увековечен в каменном портрете в одном из священных мест гражданской религии, на горном плато в Ручморе. Согласно здешним путеводителям, во многом предстающим как своеобразные молитвенники веры в Америку, Джордж Вашингтон помещен здесь потому, что был военным и гражданским лидером при основании государства и возглавлял комиссию по созданию Конституции; Томас Джефферсон - так как написал Декларацию независимости и руководство покупкой Луизианы; Авраам Линкольн сохранил Союз во время гражданской войны и освободил рабов; Теодор Рузвельт превратил Америку в мировую державу. Так гласят полуофициальные определения в описаниях этого памятника, не пополняемого новыми фигурами.

Т. Рузвельт своеобразно освятил догмат политики, согласно которому необходимо использовать вооруженные силы для «защиты жизни и собственности американцев», в 1904 г. он выдвинул его для применения к Западному полушарию. Этот догмат характеризует отношение США ко многим странам в дальнейшем, хотя знаменитая «дубинка», на которую молился «лихой ковбой» начала века, стала обоюдоострым ядерным мечом. И тогда, и теперь этот догмат навязывается каждому американцу, адресуясь к мотивам богоизбранности его страны и ее задачи защищать свободу и демократию во всем мире.

Немецкий экономист В. Зомбарт, посетивший США в президентство Т. Рузвельта, писал о наличии у каждого американца «искренней уверенности в святости миссии и могуществе своей страны», уверенности, часто принимающей ква-зирелигиозную окраску: «Американцы - избранный народ. Они - соль земли». Он же подчеркивал, что американским гражданам их Конституция представляется «особым родом Божественного откровения», «святыней, изъятой от критики простых смертных», называя такого рода отношение к ней «конституционным фетишизмом» [146, с. 772, 829].

И не он один: Токвиля это избранничество удивляло и раньше, а Макса Вебера и многих других европейских визитеров в США позже.

Надо подчеркнуть, что данный фетишизм лишь усугубляется в век невиданных возможностей технического разума, а внешние наблюдатели уже не так удивленно реагируют на излишества веры в Америку: европейцы как бы привыкли... Что касается особой близости американцев к Богу, то ее демонстрация на уровне речей и заявлений, а также культовых действий в рамках веры в Америку вызывает неприятие и даже раздражение, например, у приверженцев ислама.

Если Т. Рузвельт ставил акцент в XX в. на прямой апологии силы, то В. Вильсон подчеркнул в гражданской религии мотивы мессианства. Бывший профессор, истовый патриот, он называл себя «борцом за распространение идеалов американского христианства, являющегося полем битвы за Бога» [115, с. 893]. Открытое вступление США в войну на стороне Антанты, задержавшееся до 6 апреля 1917 г., считалось им «принесением жертвы на алтарь всемирной свободы». После ее окончания грубую военную силу он применял по отношению к Советской России, но с оговорками, представляя ее не в виде «большой дубинки», а как средство приобщения к «высшим началам».

Как пишет Д. Бурстин, Первая мировая война, опустошившая Европу, «явилась причиной морального порыва к спасению мира для демократии» [147, р. 81]. Все чаще повторялась истина вышеупомянутого Дж. Стронга: «Наша забота заключается не в том, как спасти Америку ради Америки, а в том, как спасти Америку ради всего мира» [115, с. 773]. При этом многие положения веры в Америку воспринимались уже и католиками, церкви организовывали фонды, миссии в военных частях; лишь квакеры и меннониты оставались на пацифистских позициях, лидеры же других вероисповеданий считали, что «отрицать эту войну - значит не быть христианином».

Первая мировая война расширила сферу воздействия мессианских настроений, в которую заокеанская страна вступила почти перед ее исходом, способствовала созданию религиозно-патриотического согласования мыслей и мнений о высшем статусе Америки, усилив ее имперские амбиции. Участие США в войне едва ли составило по времени две пятых от ее общего хода. Однако Вильсон, указывая на почти 10-миллиардный долг Америке со стороны европейских государств, пытался установить свой порядок в мире, опирающийся на «демократические идеалы американского христианства». Остается добавить, что до начала волйны американцы были должны Европе 3,7 млрд долларов... [148, с. 9].

Еще до вступления в войну Вильсон в речи к Сенату от 22 января 1917 г. предложил: «Все нации должны единогласно принять доктрину президента Монро как доктрину всего мира», а пока «заключить мир без победы». С этой целью они должны обращаться к Новому Свету за теми морально-религиозными принципами, которые лежат в основе свободы. Это, можно сказать, стало уже третьим «явного предначертания», но не последним, ибо данная мифилогема гражданской религии успешно применяется и в новом веке. Вильсон так закончил свое выступление: «Это американские принципы американского политика. Мы не можем поддерживать никаких других. Они также являются принципами и политикой передовых людей везде, любой передовой нации, любой просвещенной общины. Это принципы всего человечества, и они должны возобладать» [79, с. 19].

Едва ли не буквально данные слова мягко стелющего президента-демократа повторяет сегодня президент-республиканец, жестко применяющий новейшее оружие... Остается добавить: когда из уст правителей США звучат подобного рода призывы распространять свободу во всем мире как угодной Богу цели, их аранжирует бряцание оружием и звон денег...

Послевоенный же мир казался В. Вильсону полем для великого морального эксперимента, при этом сомневаться в благородстве его моралистических побуждений не приходится - такого рода побуждения можно обнаружить и у других президентов США, искренне убежденных, что Америка в состоянии осчастливить все человечество. Другое дело, что их не разделяли многие американцы и только что вышедшие из войны европейские политики. Жестоко и во многом несправедливо критиковали Вильсона и победившие в России большевики. Поэтому его надежды морально руководить миром посредством Лиги наций встретили противодействие со стороны европейских союзников США и внутри страны. Вильсона обвинили в идеализме, хотя он гордился этим обвинением и заявлял, что Америка, является единственной идеалистической страной в мире.

Интересна характеристика «идеализма» Вильсона, данная буржуазным политиком Ж.Клемансо (1841-1929): «Идеалист - это тот человек, который строит социальное здание по своему идеалу. Вильсон - практический человек, который сначала строит для себя хороший дом, очень просторный, на солидном фундаменте, а когда дом готов, он водружает на верхушке свой «идеал», подобно тому, как каменщики водружают там свой флажок» [149, с. 254]. Может, это и так, но прагматическая неуступчивость стран-победителей в переговорах в Версале посеяла семена будущей войны, о нем как бы догадывался Вильсон (а заодно с ним такие полярные фигуры, как В. Ленин и Дж. Кейнс).

В предлагаемых им в 1918 г. четырнадцати пунктах - призывах объявить войну войне во имя Божественной справедливости скрывалась империалистическая суть внешней политики, допускавшей участие в антисоветской интервенции. Учреждаемую в ходе Парижской мирной конференции в 1919 г. Лигу наций американский президент стремился представить как средство, с помощью которого можно устроить мировой порядок, «дать христианские гарантии миру и безопасности» [149, с. 265]. Но США не вступили в Лигу наций, и пророческому достоинству Вильсона был нанесен непоправимый ущерб.

Надо заметить, что США в это время стремились сохранить единую Россию в качестве противовеса и своему союзнику - Британии, и противнику - Германии, исходя из принципов реалполитики. Отсюда их многочисленные миссионеры в «страну будущего»: от Джона Рида, воспевшего революцию, до миллиардера А. Хаммера, налаживавшего с нею торговые связи к своей сверхвыгоде [150].

Полностью игнорировать идеалистические побуждения многих американских политиков, опирающихся на веру в Америку, вряд ли правомерно. Но и принимать их безоглядно тоже нельзя. Любые заявления подобного рода надо воспринимать в контексте заявлений и оппонентов указанной позиции. И тогда окажется, что обоснование многих внешнеполитических инициатив США строится как бы по модели «хорошего» и «плохого» следователей, разными способами добивающихся единой цели.

В этом плане история президентства Вильсона указывает на своеобразную «двухэтажность» представлений веры в Америку и понятий гражданской религии в апартаментах Белого дома и за его стенами, в первую очередь в Капитолии. Право критиковать президента в этом отношении - это возможность снимать ответственность со многих инициаторов тех или иных политических акций, защитников разнообразных до нелепости идеологических концепций, включающих элементы шовинизма, милитаризма, расизма и т. п. Так, если «верховный жрец» гражданской религии говорит в унисон с ее реакционными «пророками», последние приписывают ему сверхчеловеческую мудрость, если же наоборот, президент становится козлом отпущения, на которого навешивают все неудачи и грехи и отправляют в пустыню политического небытия, что во многом и произошло с Вильсоном, да и не только с ним в XX веке. Тяготения к «большой дубинке» предшествующего президента преодолевать не хотелось, а морализм политики Вильсона этому начинал мешать. Тем более, что он знал о враждебном настрое многих конгрессменов-республиканцев, и на уверение одного из них, что за успех миротворческой миссии он будет молиться, президент-демократ иронически заметил: не за упокой ли?..

Сравнение же идеологических платформ президентов Вильсона и Рузвельта позволяет говорить также о двух обосновываемых верой в Америку направленностях в отношении США к остальному миру. Они с достаточной определенностью оформились в начале XX в., их трудно описать однозначно, тем более, что они не проявляются в чистом виде в политичес кой стратегии США. Но обе они коренятся в чувстве превосходства американцев над остальным человечеством, в уверенности, что именно США призваны руководить миром в силу признания особого Божьего благословения над этой страной, словом, их питательной почвой является в значительной мере гражданская религия.

Одна из них ставит акцент на проповеди уникальности американского опыта, превосходстве американского образа жизни, который терпеливо следует привить всему миру, выставляет США в качестве «города на холме», «маяка свободы», «морального примера» для всего человечества. Это демонстрирование Америки как «царства Божия на земле» с верой в то, что остальные народы будут перенимать особенности ее политической и экономической структуры, особенности образа жизни и культуру, а в первую очередь, ценности «истинной» религии. «Работайте так, как мы; живите так, как мы, потому что мы лучше и умелее всех и как богоизбранный народ превосходим все народы своими добродетелями», - таково предельно упрощенное содержание этой направленности, наличествующей в речах и статьях многих апологетов гражданской религии. Следует заметить, что это пассивное морализаторство, во-первых, ни в коей мере не подрывает политики экономического экспансионизма, а во-вторых, и само навязывается довольно активными методами. Достаточно вспомнить, что глобальной целью миссионерства в США всегда была демонстрация преимуществ не столько христианства, сколько американского образа жизни. И в настоящее время религиозные миссии США являются наиболее процветающими и богатыми вследствие прямой или запланированной поддержки со стороны государства, но еще в XIX в. они в полной мере проявились как агентства по пропаганде веры в Америку, навязывания ее другим народам. «Бог благословляет наши начинания» - этот уточненный лозунг, выгравированный на государственной печати США, во многом определяет характер деятельности миссионеров.

Вторая направленность в отношении США к окружающему миру заключается в стремлении навязать ему свои ценности силой и предполагает активное воздействие на ход событий с лицемерно провозглашенной целью установления того же «царства Божия» на земле, но с опорой на мощь страны. Ее апологеты считают, что в этом великом деле США благоприятствуют все высшие силы, а экспансия США является проявлением не только духа XX века - века «Pax Americana», но и космической тенденции в целом. Противостоять Америке могут или временные дьявольские происки, с которыми нужно беспощадно бороться, или же те, кто не хочет понять несомненных преимуществ американского образа жизни и кого нужно заставить это сделать.

Предельно упрощенное выражение содержания этой направленности - наличествующий в риторике многих идеологов американизма и даже политических деятелей призыв: «Работайте и живите так, как мы желаем, потому что Америка предназначена установить царство Божие на земле и не остановится для этой цели перед применением насилия. Противостоящие ей силы дьявольского происхождения, и они будут в конечном счете преодолены». В основном данная направленность проявляется в риторике многочисленных антикоммунистических «крестовых походов», а в XXI в. - в таковых против исламского фундаментализма.

Именно со времен президентства Вильсона массовому сознанию американцев навязывались стереотипы «безбожного коммунизма как царства дьявола», их призывали к борьбе против красных как внутри страны, так и за рубежом, даже там, где следов «красности» не было. В дальнейшем и все национально-освободительные и революционные движения рассматривались как инспирированные «дьявольской силой». То, что США стали государством вследствие антиколониальной борьбы, предавалось забвению; прогрессивные взгляды, допускавшие право народа на устройство своей жизни, преследовались.

Преобладавшее среди правящих кругов США в это время стремление уничтожить «дьявольский коммунизм», объявить против него «крестовый поход» всеми средствами навязывалось американцам. Это особенно выпукло проявилось в период «красной опасности» (1918-1921), когда в США преследовались массы людей с прогрессивными взглядами, причем безотносительно к их симпатиям к Советам. В ее разгар, беседуя с американским капиталистом В.Вандерлипом, В. Ленин говорил не без иронии в 1920 г.: «В Америке все уверены, что тут должны быть рога, т. е. вся буржуазия говорит, что я помечен дьяволом» [151, с. 65].

Такими помеченными объявлялись десятки, а то и сотни других политиков в XX в., если они не признавали военной мощи и духовного авторитета США. Конечно, в их числе был Гитлер - общий с СССР враг, его обличение с религиозных позиций и даже исходя из основоположений веры в Америку вполне правомерно. Беда в том, что стереотип «дьяволоиз-бранности» навязывался восприятию многих других политиков, стремящихся избавиться от диктата США.

Система социальной демагогии начала представлять гражданам США как их главного врага коммунизм, причем в коммунисты записывали всех, кто хоть как-то критически относился к американской политике. К примеру, бывшие антиимпериалисты высказывались, что нельзя лгать народу, ибо это противоречит основам демократии, поэтому следует прекратить секретные дипломатические переговоры. На данном основании их объявили «коммунистами» и «анархистами». К их числу относили также профсоюзных активистов, прогрессивно мыслящих журналистов, даже бизнесменов, рискнувших иметь дело с новой властью в России [152, р. 13, 77].

Особенно усилились преследования прогрессивных американцев после ноябрьской революции 1918 г. в Германии и революции в Венгрии в 1919 г. В этих движениях американское правительство видело «руку большевизма», «безбожного коммунизма», как ныне стремление народов обрести свободу от контроля со стороны США связывается с приверженностью ценностям исламистского фундаментализма.

Дальнейшие изменения веры в Америку связаны с именем племянника президента Т. Рузвельта Ф.Д. Рузвельта (1882-1945, президент в 1933-1945 гг.), заложившего основы экономической и политической жизни США, подвергшиеся коренному пересмотру лишь в 1980-е гг., но и то не в сторону их отмены, а дополнения. Проводя в ходе нового курса (1933-1938) политику реформизма, Рузвельт представлял себя общенародным президентом, укреплявшим основоположения указанной веры в трудные времена кризиса, а затем Второй мировой войны. Он ввел в свою политическую практику обращения непосредственно к нации под Богом по радио. В его выступлениях подчеркивалось, что президентство не административная должность, а место, откуда исходит моральное руководство страной, а в дальнейшем и миром в попытках установить здесь законы Божественной справедливости.

Президент Рузвельт иногда видел себя «отцом нации» (точнее, допускал такое мнение о себе); в его внутренней политике ясно проглядывают черты патернализма - покровительственного отношения ко многим слоям американского общества. При всем реализме и прагматизме он настоятельно подчеркивал как свою личную религиозность, так и приверженность к анонимному «руководящему принципу», «мировому порядку», «высшему существу», покровительствующим США, апелляции к ним постоянно звучали в его четырех инаугурационных речах и многих выступлениях. Он также считал, что Америка вправе предложить руководство «бедствующему человечеству», и во многих отношениях его слова не расходились с делами. Именно при президентстве Рузвельта были установлены дипломатические отношения с «безбожными Советами», т. е. с СССР, что свидетельствовало о способности богоизбранной Америки в лице ее лидера жить с инакомыслящими в мире.

Призывая в своих речах при любом удобном случае на помощь Бога, Рузвельт стремился сделать положения веры в Америку единообразными для многих американцев: бедных и богатых, католиков и протестантов, белых и негров. Утопичность этого стремления трезвый политик не мог не осознать, но тем не менее он ввел в практику своих обращений к нации своеобразные молитвы во славу покровительствуемой Всевышним Америки. Например, в известном выступлении по радио перед высадкой войск в Нормандии Рузвельт так воззвал к высшему существу: «О всемогущий Боже, наши сыновья, гордость нации, сегодня совершают великий подвиг за сохранение нашей республики, нашей религии, нашей цивилизации. Им нужно Твое благословение» [153, с. 365]. Рузвельт прекрасно понимал, что именно такого рода возвышенные обращения воспринимаются как должные «богоизбранным народом», который, однако, иногда не спешил выходить из своего укрытия за двумя океанами, пока не настала катастрофа в Пирл-Харборе.

При такой зависимости от Бога в границах своей афишируемой религиозности, президент не связывал себя рамками определенного вероисповедания (он принадлежал к наиболее респектабельной Епископальной церкви США). В государственных институтах при Рузвельте увеличилось число католиков и иудаистов; им была отменена поправка, запрещающая производство и продажу спиртных напитков, за какую ранее страстно боролись протестантские проповедники, президент «богоизбранного народа» устанавливал контакты с Римским Папой - «врагом религиозной свободы». За все это его объявляли едва ли не безбожником, что было весьма далеко от истины. Один из редакторов еврейского журнала спросил в 1935 г. потомка выходцев из Голландии Ф.Рузвельта, не является ли тот евреем по происхождению. Президент ответил ему вполне в духе гражданской религии: «Пусть в отдаленном прошлом Рузвельты были евреями, или католиками, или протестантами, меня больше интересует не это, а были ли они хорошими гражданами и верили ли в Бога» [153, с. 12].

Такое безразличие к вероисповедным различиям вызывало подозрительное отношение со стороны, в первую очередь, консервативных протестантов, заодно обвинявших Рузвельта в социальном радикализме. В массовом сознании при оценке политики Рузвельта его называли то «святым», то «злодеем», считали его деятельность воплощением то абсолютного добра, то абсолютного зла.

Сегодня важно оценить его видение судеб мира с опорой на единение Америки и СССР, тогда цитадели «коммунистического безбожия». Теперь нет ни коммунизма, ни безбожия, однако... Нет и такого верящего в свою страну президента, как Рузвельт. Незадолго до смерти он утверждал: «Мы не можем сохранить мир в одиночку... Наше благополучие зависит от благополучия далеких от нас государств... мы научились быть гражданами мира, членами человеческого общества... Народы, как индивидуумы, оценивают события и думают неодинаково. Государство, предполагающее, что оно имеет монополию на мудрость или на добродетель, не содействует международному сотрудничеству и прогрессу» [154, с. 113].

Как разительно отличаются эти заявления от мнимого морализма, призывавшего к прогрессу лишь во имя монополии США во внешней политике, демагогически использовавшего веру в Америку для разделения мира на «империю добра» и «империю зла»! А уж тем более от нового «бушизма», предполагающего необходимость установления единых стандартов свободы с опорой на трудно определяемый «демократический идеализм».

В конечном счете Франклин Рузвельт - один из великих президентов в истории США; он в большей мере заслуживал бы увековечения на плато в Ручморе, чем его воинственный дядя Теодор. Его прагматизм и реализм проявились в трезвой оценке внутренней и международной ситуации, решительных мерах в борьбе с кризисом. Он стремился соотнести свою веру в Америку с надеждами и чаяниями многих американцев, оставаясь при этом сыном своего класса.

Нужно отметить, что в международной политике Рузвельт придерживался также «нового» курса на сотрудничество со страной, которую многие консервативно мыслящие американцы все еще считали источником всех бедствий для их «богоизбранной страны». В начале своего первого президентства он установил дипломатические отношения с СССР. Он был активнейшим участником антигитлеровской коалиции из числа западных стран, представляя войну с фашизмом как бескомпромиссную борьбу добра со злом. Конец президентства ознаменовался его инициативой создания Организации Объединенных Наций, где, по свидетельству Беллаха, формировались контуры всемирной гражданской религии.

Однако еще в период бессменного президентства Рузвельта вслед за прошедшим шоком от кризиса 1929 г. в рамках веры в Америку не скрывались имперские амбиции, звучали речи о Pax Americana - веке американизма и т. д. Действительно, США доказали не только свою способность выходить из кризиса и, по словам своего президента, перестали бояться самого страха, но и предстали как остров стабильности перед Второй мировой войной. Они же внесли существенный вклад в обеспечение победы над Японией и Германий.

Известный публицист У. Липпман писал еще в 1939 г., что Америка станет в будущем владычицей мира, подобно Риму античного времени и Великобритании XIX в. В этом заключается, по его мнению, американская судьба. Усилилась идеология Pax Americana и в ходе Второй мировой войны, из которой Америка вышла с наименьшими потерями и наибольшими приобретениями. Так думали и многочисленные представители сложившегося военно-промышленного комплекса, обладавшие уже атомной бомбой. Естественно, что так думали и политические противники Рузвельта.

Поэтому неудивительно, что тональность вышеупомянутой идеологии, равно как и импульсов веры в Америку, изменились, когда их незамедлительно взял на вооружение сменивший Рузвельта Г. Трумен (1888-1972, президент в 1945-1953 гг.). Его разговоры о «справедливом курсе» для мира, «постоянном бремени ответственности Америки» за руководство им, «защите христианской цивилизации» прикрывали имперские устремления США, политику экономического диктата и атомного шантажа. Даже факт учреждения ООН с ее местопребыванием в Нью-Йорке рассматривался в свете этой идеологии, вопреки упованиям Рузвельта, как признание всем миром лидерства США в международных делах.

Наиболее реакционным установкам этого периода нашлось почетное место в арсенале идей холодной войны, начавшейся вслед за победой союзников по антигитлеровской коалиции. В это время американский народ, по воле его правителей, оказался не в состоянии войны, не в состоянии мира. «Доктрина Трумена», принятая в 1947 г., предполагала оказание военной помощи иностранным государствам, использование американской мощи в деле «спасения мира для демократии», «упрочения нравственности». Подобная мощь в представлении деятелей Трумена и его администрации имела в своем основании убеждение, что навязывание другим странам американских стандартов сделает эти страны более дружественными к США, отвратит их от коммунизма.

Начало 1950-х гг. характеризуется обострением как международной обстановки, связанной с войной в Корее (1950-1953), так и внутриполитической ситуации в период маккартизма (1950-1954). Антикоммунистическая истерия, усилившаяся в это время, сопровождалась религиозным возрождением и особенно усилением позиций гегемонистской веры в Америку. Сознательно и бессознательно, подчеркивает историк С. Альстром, при участии стимулов со стороны правительства и без них усилился патриотизм «нации с душой в церкви». Быть членом церкви и сочувственно говорить о религии стало неотъемлемым признаком американского образа жизни, особенно на фоне предельно политизированных обвинений СССР и его союзников в атеизме [115, р. 590]. Обвинения в государственном, силой навязываемом атеизме во многом были неправомерны даже в глазах многих верующих американцев, посещавших церкви в СССР, но они муссировались постоянно. Результатом такого рода процессов было рождение некоего подобия кампании о «красной опасности» 1920-х гг. - маккартизма, по имени сенатора Маккарти, организовавшего Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. Она обвиняла в потворстве «безбожному коммунизму» тысячи граждан США, включая вполне лояльных к своей стране и даже признающих ее «избранность свыше» профсоюзных деятелей, журналистов, священников.

Ненависть к инакомыслию носила в маккартизме фанатичный характер, окрашивал и веру в Америку в крайне зловещие тона. Как подчеркивают многие наблюдатели, он представлял собой квазирелигию без Бога, но обязательно с дьяволом. Фигура слывшего горьким пьяницей Маккарти типична для крайне гегемонистского варианта этой веры. Антикоммунизм, умноженный на ревивализм начала 1950-х гг., очередное религиозное возрождение делали ее положения особенно действенными. От обвинений в антиамериканизме не могли избавиться многие законопослушные граждане и члены церквей, вина которых заключалась в осуждении крайностей агрессивной политики США. Между традиционными религиями и верой в Америку возникли трения, хотя значительное число церковников поддерживало линию «набожного патриотизма» и американского образа жизни.

В этих условиях наметилось очередное возрождение традиционной религиозности, которое во многом инспирирова лось правыми политическими силами. Оно, образно говоря, зародилось на берегах Потомака, где расположен Вашингтон, т. е. во многом было вдохновляемо правительственными учреждениями, в первую очередь Белым домом. Выше говорилось о том, что за любым наплывом мистики можно усмотреть накат политики. В 1950-е гг. этот накат связан с усилением позиций стран социализма и созданием в СССР ядерного оружия. Ответом на это явилось введение в присягу на верность государственному флагу США слов о нации под Богом, введение молитв в Белый дом, проведение религиозно инспирируемых политических манифестаций. Вера в Америку продемонстрировала свой мобилизующий потенциал, освящая такие акции, как война в Корее и такие процессы, как гонка вооружений. Все это требовалось для противостояния «безбожному коммунизму».

Ситуация повторилась в 1980-е гг. В начале нового столетия очередное религиозное возрождение связывается с идеей противостояния исламистскому фундаментализму. Список будущих дьяволизированных сил этим не исчерпывается; мало что может помешать включению в него России, как говорится, в полном формате. России, давно уже не красной, не коммунистической страны, многие граждане которой, включая президента, выражают свою приверженность религии. Железный занавес не снят, а только передвинут, а «ржавчина» с него может быть очищена немедленно, особенно в ходе монтирования объектов противоракетной обороны вблизи границ России. Как свидетельствуют 1950-е и 1980-е гг., а также наши времена, обращения к аргументам о богоизбранности Америки - чуткий индикатор того, что она стремится любой ценой усилить свои военно-политические позиции, не считаясь ни с кем.

Одним из главных инициаторов религиозного возрождения, с одной стороны, и подписываемой им веры в Америку, с другой, явился президент Д. Эйзенхауэр (1890-1969, президент в 1953-1960 гг.), который характеризовал себя как самого религиозного из известных ему людей. Он длительное время принадлежал (сугубо формально) к меннонитскому вероисповеданию, но присущий этому объединению пацифизм проигнорировал, став профессиональным военным. Перед избранием Эйзенхауэр перешел в респектабельную Пресвитерианскую церковь, «поставляющую» наряду с Епископальной, значительное количество государственных деятелей самого высокого ранга.

Эйзенхауэр заявлял: «Библия подтверждается в течение веков. Наша цивилизация построена на ее слове» [134, р. 13]. Он цитировал одного мудрого зарубежного философа, отыскавшего причину могущества и богатства Америки не в ее реках и горах, полях и лесах, банках и коммерции, даже не в ее демократическом Конгрессе и Конституции. «Пока я не вошел в церковь и не послушал там праведных проповедей, я не мог понять ее (Америки) силы и гения», - объяснил этот мудрец [155, р. 81]. Согласный с этим, Эйзенхауэр видел путь укрепления Америки в усилении ее религиозно-патриотических добродетелей и посрамлении «безбожных коммунистов».

Вера в Америку при его президентстве приобрела статус полуофициальной идеологии, кроме того, окончательное оформление получили некоторые ее культовые элементы. И в этом немалая заслуга президента, а также возглавляемой им администрации, многие члены которой (например, Дж. Даллес) выставляли набожность в качестве противовеса «аморальному коммунизму», сгущая тем самым атмосферу холодной войны.

Известный публицист Ю. Маккарти (однофамилец одиозного сенатора-пьяницы, прославившегося преследованиями инакомыслящих), рассматривая «религию нации с душой, исполненной веры», писал о некоем культе Эйзенхауэра, героя, стоявшего выше политики, глубоко верующего американца, способного укрепить нравственные и духовные принципы нации. Призывы лидера демократов Э. Стивенсона к республиканскому лидеру «не путать себя с всемогущим Богом», в большей степени учитывать реальности «нашей жестокой и кровавой эпохи» встретили отпор у генерала, убеждавшего американский народ: «Помните о своей силе и не пугайтесь, потому что вы можете все» [156, с. 90].

Подобные призывы вновь зазвучали в заявлениях других президентов-республиканцев, особенно Р. Рейгана, а также Дж. Буша-младшего. Такая неизменность принципов при изменяющихся реалиях жизни, такое «освящение силы» с целью спасения мира от неведомо чего - черта скорее косной, самодовлеющей гражданской религии, чем эффективной политики. В ряде всех их речей «богослужение» Америке превращается в некое шаманское камлание, призванное устрашать, а не убеждать, причем часто своих, а не только чужих.

Американский еженедельник «Ю. С. ньюс энд уорлд ри-пот» так характеризует стилистику подобных политических кампаний: «В циничный век в циничной стране находится подходящая публика и для показушного президентства - It is a cinical age and a cinical country for a humbled presidency» [157, p. 36]. Как говорится, имеющий уши да слышит... И воспринимает в качестве прогноза...

Избирательная кампания 1952 г. имела религиозную и морализаторскую направленность, сопровождающуюся отождествлением коммунизма с дьяволом, характер «крестового похода» против в общем трудно определяемого врага. Она увенчалась молитвой Эйзенхауэра, сочиненной им утром в день инаугурационной церемонии: «Бог всемогущий, мы стоим здесь, перед Тобой, я и мои будущие коллеги по правительственному аппарату, раздели наши стремления и помоги нам целиком посвятить себя делу служения людям, собравшимся здесь, и их согражданам, где бы они ни находились. Позволь нам, молим Тебя, отличить хорошее от плохого, и пусть в наших словах и делах мы всегда будем руководствоваться законами этой страны. Мы возносим особую молитву, что бы проявлять равную заботу о всех людях независимо от их положения, расы или вероисповедания. Пусть сотрудничество станет общей целью всех, кто в духе нашей Конституции придерживается различных политических убеждений; будем же трудиться на благо нашей страны и во славу твою. Аминь». Приведя слова президента, Маккарти рассказывает о курьезной ситуации, сложившейся на инаугурационной церемонии 1953 г. До последнего момента ее организаторы не делали ничего, свидетельствовавшего о повышенной религиозности нового президента и его избирателей. Затем по указанию свыше срочно была достроена платформа на автомашине, представлявшая макет церкви с лозунгами: «Свобода вероисповедания» и «В Бога мы верим». Именно эта последняя из оформленных машина первой открывала инаугурационный парад. Рассказ о «передвижной платформе Господней» стал необходимой принадлежностью всех репортажей с парада [156, с. 91].

В ходе президентства Эйзенхауэр поставил, как уже отмечалось, на религиозном возрождении печать официальности. Он ввел в практику государственной деятельности молитвы за завтракам в Белом доме, на которых обсуждались важные политические проблемы, тон религиозных проповедей на пресс-конференциях, частые посещения церкви. Лишь президент Дж. Картер спустя два с половиной десятилетия столь же интенсивно использовал религию в своей политической деятельности, хотя и в отличавшихся более приватных формах, отмечал автор книги о набожности на Потомаке У. Миллер. Оба президента, подчеркивает он, пытались представить себя «хорошими людьми, стоящими над политикой», идеологически независимыми «носителями моральных и духовных ценностей истины и любви» [158, р. 5]. Можно, во-первых, прибавить к ним нынешнего президента США, доходящего в своих речах до признания силы Божьей, избавившей его от склонности к употреблению виски, но при этом обвинявшего в безбожии (или, по крайней мере, в неверии в богоизбранность США) остальной мир. Во-вторых, нужно добавить, что особые отношения с Богом выстраивал практически каждый президент США, так что в первую очередь гражданско-религиозная набожность с Потомака не исчезала никогда.

Весомость вклада Эйзенхауэра в гражданскую религию особо подчеркивал Р. Беллах. Он приводил высказывание американского президента: «Наше правительство не будет иметь смысла, если оно не будет основано на глубоко чувствуемой религиозной вере, независимо от характера этой веры». Данный социальный философ считал при этом, что такого рода заявления о безусловной благотворности «веры в веру», некоего трудно обнаруживаемого коррелята веры в Америку, являются умалением реальной религиозной веры во имя освящения политической идеологии [24, р. 6].

Усиление позиций гегемонистской веры в Америку проявилось, как уже отмечалось, в том, что в 1954 г. Эйзенхауэр утвердил поправку в тексте присяги на верность государственности флагу США, куда были внесены слова о нации под Богом, которые были взяты из Геттисбергского адреса Линкольна.

В 1956 г. слова «В Боге мы сильны», с 1865 г. красовавшиеся на долларовых банкнотах, стали официально признанным лозунгом всей страны. Усилилось проникновение веры в Америку в учебные заведения и армию, ее догмы навязывались не только в публичных, но и в католических частных школах, которым лишь на данном основании отпускались денежные фонды из государственных средств. Вводить соответствующие новшества пришлось в то время, когда Америка перестала быть монополистом на ядерное оружие, страхи, с этим связанные, порождали дополнительную мотивацию в обосновании богоизбранности США. Надо было иметь превосходящее духовное оружие, подкрепляющее военные арсеналы; надо было зачислить Бога в число своих союзников...

«Наиболее характерными особенностями религии данного периода, - пишет историк Альстром, - были особенности, имеющие мало общего с членством в церкви или настоящим патриотизмом. Обобщенным видом религиозности, доминирующим в послевоенные годы, была «вера в веру» как ее существенный принцип и благочестивый утилитаризм как ее ведущая характеристика. Мир в умах и надежная жизнь были обещаниями, которые предлагались в век тревоги» [115, р. 595]. Следует добавить, что эта «вера в веру», продвигаемая Эйзенхауэром, оказалась обильно сдобрена тогда антикоммунизмом, а сейчас антиисламизмом.

Во внешнеполитической деятельности веру в Америку особенно яростно защищал государственный секретарь Дж. Ф. Даллес. Он утверждал, что в мире происходит борьба между добром и злом (Рейган в 1980-е гг. приписал первому и второму некие «империи»), предсказанная в Евангелии, и нейтральность в этой борьбе аморальна. Даллес считал основным полем этой борьбы советско-американское соперничество. Его моралистический антикоммунизм, сочетавшийся с политикой балансирования на грани войны, окрашивался в тона миссионерства, характеризовался стремлением использовать религию как прикрытие для политических диверсий. Сын пресвитерианского священника, Даллес был убежден, что руководящую роль США в мире можно обеспечить противостоянием угрозе войны, но также «демонстрацией добрых плодов свободы во всем мире». Стилистика его веры в Америку при этом отличалась большой агрессивностью и изживается до настоящего времени с большим трудом.

Такая заданная им направленность веры в Америку оказалась принципиально неизживаемой и в дальнейшем. Газета «Вашингтон пост» в 1980-е гг. опубликовала статью, в которой отмечалось: «Джон Фостер Даллес жив и здоров, и обосновался в Белом доме. Мы снова слышим его утверждения о том, что Советский Союз - это антихрист, пагубная доктрина которого угрожает всей цивилизации. Советский Союз, говорят нам президент Рейган и госсекретарь Хейг, - виновник всех наших неприятностей на международной арене» [159].

Подобного рода риторика звучит и в первое десятилетие нового века; меняется лишь идеологическая аранжировка: врагом объявляется исламистский фундаментализм. Что касается дела продвижения свободы во всем мире, то призывы к этому нынешнего президента почти что буквально повторяют слова бывшего госсекретаря

Если же учесть, с какой скоростью СССР превратился из союзника в противника после Второй мировой войны, поистине для Бога, покровительствующего Америке, в этом нет ничего невозможного, то где гарантии, что таковым не станет и Россия? При первых раскатах терроризма в 2001 г. Буш неоднократно заявлял о неизменности дружбы с нею, сейчас же в статусе друга у него остался лишь ее президент (который, соблюдая правила вежливости, обречен отвечать тем же), к стране же надо придвинуть рубежи противоракетной обороны...

Относительная стабильность американского общества во второй половине 1950-х гг. сделала весьма респектабельными позиции веры в Америку. «В конце концов все согласились с тем, что личная религиозная вера является существенным элементом собственно патриотической преданности. Религия и американизм слились до необычной степени» [115, р. 954] -так характеризовал безмятежную для веры в Америку декаду 1950-х гг. Альстром. Именно теперь с гражданской религией предельно сблизились не только традиционно освящающий ценности американского образа жизни протестантизм, но и подозреваемые до этого времени католичество и иудаизм.

Данный факт и был зафиксирован известным социологом религии В.Гербергом в его книге «Протестанты - католики - евреи», изданной впервые в 1955 году. Его теория «тройного плавильного котла» (triple melting pot) заключалась в том, что американцы отождествляют себя не с определенной этнической или даже социальной группой, а с одной из трех религий: протестантизмом, католицизмом или иудаизмом и что послевоенное возрождение религии в США имеет источник именно в этом желании отождествления.

Сейчас эта теория сменилась теорией «салатницы», в соответствии с которой религии составляют единство как раз через свои отличия, подобно овощам в салате; американская нация строится не через переплавку, а через сочетаемость. В соответствии с нею меняются и некоторые акценты в рамках гражданской религии: к вере в Америку меньше принуждают, а больше убеждают в ее безальтернативности и возможности сожительства с любой другой верой...

На наш взгляд, и та, и другая теории в чем-то верны, и во всяком случае представления об имперском характере США и гегемонистской гражданской религии меняются в их рамках несущественно, не отменяется и факт тезиса во многом показной религиозности американцев.

Из страны иммигрантов рассуждал Герберг, Америка стала тройным плавильным котлом, перестроилась в три большие сообщества с религиозными ярлыками, определяемыми как три веры. Этому способствовали интересы третьего поколения, которое пыталось переоткрыть свое культурное наследие, чтобы дать себе некоторого сорта имя в большом анонимном обществе. «Что сын пытался забыть (стремясь поскорее американизироваться) - внук пытается припомнить (обнаружив себя затерянным в стандартизованном обществе)». Этот афоризм и выражает подобную диалектику, которая приобрела вид социологической закономерности. Он не может припомнить ни дедовский язык, ни тем более свои национальные традиции, именно поэтому охотнее всего им воспринимается «религия предков» в ее идеализированном виде. «Данную религию он теперь припоминает как «американизированную» и все же определенным способом «возрождающую традиции». Внутри указанных обширных рамок основное социологическое из менение действует посредством таких внутренних факторов, которые производят «возвращение к религии», наблюдаемое в последние годы» [160, р. 256-257].

Однако, по сути, продолжал свои рассуждения Герберг, специфически национальное и традиционное в такой религии испаряется, в ней остается лишь приверженность к ценностям американского образа жизни, лояльность к государству, т. е. вероисповедные ценности замещаются здесь ценностями веры в Америку и основоположениями гражданской религии. При этом одно дело - высокие слова о приверженности ценностям «богоизбранной нации», экзальтированные клятвы верности государственному флагу США, молитвы в публичных школах и общественных местах, и другое - реальное поведение американцев. Правда, такое диспозиционное расхождение присуще гражданам любой страны, однако до умеренных пределов; в США оно поляризуется до высших отметок.

Так, согласно приводимым Гербергом данным социологического опроса в середине 1950-х гг. на вопрос: «Будете ли вы действительно руководствоваться законом о любви к ближнему при следующих обстоятельствах, если этот ближний принадлежит к другой религии?» положительно ответили 90%, отрицательно - 5% опрашиваемых американцев. Соответственно, если указанный ближний принадлежит к другой расе, положительно - 80%; отрицательно - 12%; если является конкурентом в бизнесе, положительно - 78%; отрицательно - 10%; если член опасной политической партии, положительно - 27%, отрицательно - 57%; если враг нации, положительно - 25%; отрицательно - 63% [161, р.89].

Результаты подобных опросов показывают: «враг Бога» для американца не столько иноверец, сколько представитель опасной политической партии и противник освященных свыше национальных начал. Религия в данной ситуации становится неким подобием политической идеологии, а заодно положений американского образа жизни. Думается, такого рода опросы, проводимые в начале XXI века, дают схожие результаты.

Исходя из подобных данных и собственных рассуждений, Герберт пришел к выводу о дутой, показной религиозности американцев, о том, что для них более значимыми, чем религиозные, являются ценности социальные, экономические и моральные. Повторяя такого рода выводы в 1973 г., Герберг утверждал, однако, во-первых, что Америка все же наиболее религиозная страна западного мира, во-вторых, что все вышеуказанные ценности имеют религиозный аспект, а в-третьих, отмечал более глубокое пробуждение национальных ценностей как раз в кризисные 1960-е годы [161, р. 46].

Все же и в данном интервью Герберг не обошелся без ядовитого замечания о такой черте национального характера типичного американца, как его показная религиозность. Так, на вопрос, надо ли любить своего ближнего по евангельским заветам, положительно отвечают абсолютное число опрашиваемых. Но как только речь заходит о соседе, возникают сомнения, сопровождаемые сетованиями типа: «Знали бы вы моего соседа» ...

С тем, что смысл религиозного возрождения 1950-х гг. -взаимное подкрепление религиозной и политической идеологии, попытка представить стабильными и освященными свыше основы американского образа жизни, оправдать Божественными установлениями империалистические импульсы во внешней политике, соглашался не только Герберг.

Однако к концу 1950-х гг. приливы религиозного возрождения начали спадать. А вслед за этим наступил и упадок веры в Америку, в первую очередь ее гегемонистскую разновидность, особенно среди молодежи. Представления о Боге как покровителе особой судьбы США, усилия всех вероисповеданий в попытках освящения стабильности основных американских институтов вступили в фазу кризиса. Альстром писал: «Идея Америки как избранной нации и маяка для всего мира умирала. Люди, без сомнения, становились менее религиозными, и их понимание моральной ответственности было ослаблено. Все же безошибочно можно сказать, что в центре господствующей тревоги была необходимость пересмотра фундаментальных понятий религии, этики и национальности» [115, р. 955]. Это касалось и неизбежного пересмотра ценностей веры в Америку, характеризующейся якобы полной безгрешностью...

Таким образом, первая половина XX в. и начало второй ее половины трансформировали веру в Америку, придавая ей все более гегемонистскую направленность. Религиозное возрождение, завершившее этот период, было в значительной мере инспирировано политическим целями. Америка вступала в 1960-е гг. мощной и верящей в себя нацией, богоизбранность которой мало у кого вызывала сомнения. Но глубинный анализ обнаруживал в этом религиозно-политическом подъеме признаки возможного кризиса, который и наступил.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >