В горах моё сердце, доныне я там

Цена Прогресса

Сразу же перед исследователем встает проблема происхождения неравенства, и здесь Фергюсон приходит к одной из важнейших идей, призванное вытеснить рационализм из еще одной облюбованной им области познания.

Политические учреждения и законодательство образовались в ходе поступательного развития человечества. Но образовались они не в результате чьего-то проекта или плана, а на основании инстинкта, стихийно. Эта гипотеза сходна с юмовским тезисом о том, что различные институты и правила общежития создаются не разумом, а аффектами. У Смита нечто подобное выражено в образе невидимой руки. По сути это прообраз синэнергетической идеи: система, получаемая путем самоорганизации, оптимальна. На ней основана теория государственного невмешательства в экономику, развиваемая вслед за манчестерской школой неоклассическим либерализмом (Л. Фон Мизесом и лауреатом нобелевской премии Ф.Хайеком). В его 12-й завершающей лекции, прочитанной в Дублинском университете в 1945 г., он особо выделяет мысли Фергюсона о том, что нации спотыкаются об установления, которые являются на самом деле результатом человеческих действий, а не человеческого намерения. Восходящая к Юму и развитая Смитом идея о происхождении общественных институтов из темных и удаленных источников, задолго до возникновении философии, из инстинктов, а не из размышлений человека, разделяется и Фергюсоном. Впоследствии эту мысль подхватил Карл Менгер, который возродил методический индивидуализм (который, дума ется, можно назвать и номинализмом. — М.А.), свойственный Юму, Смиту и Фергюсону, и указал на связь между теорией сознательного конструирования социальных институтов и социализмом.

Другая сторона этой проблемы — вопрос о свободе. Ведь любые исторические события складываются из индивидуальных действий одних и противодействия или бездействия других индивидов. Когда индивид действует свободно и когда можно считать бездействующего индивида свободным? Определение Фергюсона таково: там, где за индивидом закрепляются права собственности и где осуществление этих прав находится под защитой, индивид может быть признан свободным; и самоограничения, не позволяющие ему совершать преступления, являются частью его свободы.

Автор Опыта не считает свободу основной политической категорией и не связывает с ней благосостояние общества. Кроме того, он, кажется, представляет свободу следствием, а не причиной добродетели. Его больше интересует выявление причин дестабилизации общества — помимо психологического фактора — традиционных страстей — зависти, корыстолюбия, ненависти, тщеславия и т.п. объективные причины — неравенство в распределении собственности, социальные, сословные или классовые привилегии. Приводимый Фергюсоном пример Спарты, где большинство субъективных и объективных источников коррупции были перекрыты, демонстрирует предпочтительную для шотландского мыслителя модель цивилизации, поскольку

1

См.: Хайек Ф. Индивидуализм истинный и ложный // О свободе: Антология мировой либеральной мысли (1 пол. XX в.). М., 2000. С. 388.

она сохраняет многие, казалось, обреченные на исчезновения в коммерческом обществе, сходные добродетели хайлендеров — жителей горной Шотландии.

Добродетель как главная воспитательная цель государства, выдвинутая Аристотелем в Политике, в отличие от утопии справедливого государства Платона, основывалась на вполне реальном осуществлении «золотой середины» и в политических институтах, и в жизненной ориентации человека. Некоторые современные исследователи полагают, что Аристотель представил в конце своей книги о политике идеальную модель по-литейи, уже воплощенную в жизнь его воспитанником. Для шотландца Фергюсона проблема заключалась в поиске гармоничного симбиоза деловой эффективной активности коммерческого общества с неистраченным моральным потенциалом человеческих сообществ прошлого. Заметим: тезка Фергюсона указывал, что, обращаясь к мяснику, мы взываем не к его нравственности, а к его выгоде. Фергюсон предостерегает от увлечения деловой активностью, она порождает свою противоположность — социальную пассивность и разобщенность людей, удовлетворенный частный интерес равнодушен к общественному благу. Это то, что впоследствии будет названо индивидуализмом, которому Сен Симон будет противопоставлять социальность.

Пагуба обособления частных лиц заключается в утрате ими общественных связей и гражданского мужества в отстаивании своих свобод.

Исследование социального прогресса, может быть впервые, приобретает новое изменение — культурологическое. Фергюсон обращается к общей истории искусств и ремесел, а также литературы, в которых за многовековую практику совершенствуются таланты человека и реализуются его изначальные способности. «Совершенства можно достичь многими путями, и мы не знаем, кому воздать высшую хвалу — первым или последним участникам прогресса»[1]. В век нормативной эстетики такой переход противостоял классицизму и оспаривал его претензии быть единственной эстетически легитимной парадигмой художественного творчества.

Выживание людей при многообразных внешних условиях и внутреннем многообразии потенций индивидов достигает успеха при наличии разделения труда и специализации людей на выполнении задач, требующих особого умения и особого внимания к себе. Случайности, порождающие неравномерное распределение средств к существованию, а также личные наклонности и благоприятствующие обстоятельства закрепляют за отдельными людьми различные занятия, а соображения целесообразности подталкивают их к бесконечному разграничению профессий.

Специализация приводит к товарному изобилию и улучшению качества товаров. Богатства увеличивают мощь и значение наций. Этот процесс развивается стихийно, и никто не мог предвидеть или даже перечислить многообразные занятия и профессии, свойственные современному коммерческому обществу. С одной стороны, замечает Фергюсон, в век разделения труда само мышление может стать особой специальностью, с другой — производители тогда достигают наибольшего процветания, когда специализированный производственный процесс не требует никаких способностей и полностью подавляет чувство и разум.

Недостижимость равенства при разделении труда, возвышая в коммерческом обществе меньшинство, заставляет его подавлять большинство. И виною тут не только дефицит образования и знаний, тут и превалирование в умонастроении зависти и низкопоклонства, распространенное предпочтение ближайших выгод, добываемых зачастую преступным путем.

Все эти противоречия являются серьезной угрозой демократии в больших и малых государствах и, если в обществе уничтожен принцип демократии, нечего стремиться к сохранению ее формы. Такой печальный исход становится неизбежным, если институты, предназначенные для сохранения свободы, вместо того, чтобы призывать народ самому о себе заботиться и защищать собственные права, гарантируют ему безопасность, но взамен предлагают отказаться от собственных инициатив, что усиливает изоляцию и взаимное отчуждение тех самых слоев общества, кои оно желало примирить. Но тогда демократия даже в образцово деятельном и социально активном обществе обречена, если непрестижность занятий и приниженность бедных слоев делает их участие в политической жизни деструктивным. Фергюсон сам указывает, что им не может быть доверено руководство нацией, поскольку их интересы ограничены заботой о собственном пропитании и выживании. Фергюсон оспаривает тут (в духе лаконофиль-ства Платона и Ксенофонта) свидетельство самого Перикла, который указал на ту положительную черту афинской демократии, что при ней «бедность и темное происхождение или низкое общественное положение не мешает человеку занять почетную должность, если он способен оказать услуги государству»[2].

Что же в итоге? С одной стороны, обособление политических профессий отчуждает народ, в частности, от самостоятельной защиты собственной безопасности. С другой — непосредственное участие в политической жизни простого народа в силу его некомпетентности неэффективно и даже вредно. Все эти замечания подводят к важнейшему критическому разделу книги «Об упадке нации». Значение этой критики в том, что теория прогресса оказывается дополненной теорией регресса, что вносит тревожную ноту в мажорный оптимизм идеологов Просвещения. Возможность регрессии цивилизованной нации связана в моральном смысле с соотношением добродетелей и пороков в обществе. Видимо, обращаясь к недавней истории Англии, шотландский социолог отмечает, что бурные события, когда люди преследовали высокие цели, для достижения которых требовались соответствующие добродетели, должны были привести (согласно представлениям простых людей) к наивысшему развитию жизненных благ, тем не менее обернулись причинами коррупции и порока. Может быть, это первое обнаружение иронии Истории, но далеко не последнее.

Упадок национального духа приводит к главной причине, губящей государство. Как это происходит, Фергюсон продемонстрировал на примере Римской республики. Великая республика пала не от летаргии и не от ослабления внутренних политически страстей. Это время стало временем нейтральности и ухода отдел ради собственной безопасности многих людей, в том числе выдающихся... Огромная масса народа осталась незатронутой той бурей, которая не пощадила верхние слои общества. Понятие общественности было дискредитировано в глазах народа. Добровольный отказ от гражданских обязанностей, стремление к удобствам, комфорту, богатству, то, что мы сейчас назвали бы потребительством, вытеснили цели нравственного совершенствования. Легкая, обустроенная жизнь не только расслабляет тела, но и развращает дух. Главный урон наносит разделение военных, политических и гражданских профессий, что является попыткой расчленить человеческую личность. Этот профессионализм военных и политиков лишает свободных людей необходимых средств обеспечения собственной безопасности и заканчивается, в случае внешней агрессии, установлением правления военных внутри страны.

Итак, разделение труда, узкая специализация, при всей эффективности профессиональной деятельности, отчуждает людей друг от друга, ослабляет потенциал добродетели в обществе и, в конце концов, подготавливает правление силовыми методами. Таковы грозные пророчества шотландского мыслителя.

В итоге вырисовывается реальная угроза для перспектив общества, живущего в условиях прогрессирующего разделения труда. Победы в технике, изобретательстве, достижение невиданной производительности труда оборачиваются коррупцией и политическим рабством. Этому посвящена последняя часть книги Фергюсона, где в сконцентрированном виде представлена моралистическая критика коммерческого общества, которую Маркс, в свое время, переадресовал зрелому капиталистическому обществу. В его речи на юбилее чартистской Народной газеты в апреле 1856 г. воспроизводятся основные инвективы Фергюсона. «С одной стороны пробуждены такие промышленные и научные силы, о каких даже подозревать не могла ни одна из предшествующих эпох истории. С другой же стороны, обнаруживаются признаки упадка, далеко превосходящие все занесенные в летописи ужасы последних времен Римской империи. В наше время все как бы чревато своей противоположностью. Мы видим, что машины, обладающие чудесной силой сокращать и делать плодотворнее человеческий труд, приносят людям голод и изнурение. Новые, до сих пор неизвестные источники богатства, благодаря каким-то странным непонятным чарам превращаются в источники нищеты. Победы техники куплены ценой моральной деградации».

  • [1] Фергюсон А. Цит. соч. С. 248. 2 Там же. С. 267.
  • [2] Фукидид. История. Книга II 37. 1.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >