Фергюсон в России

Произведения Фергюсона казались актуальными не только социалистам. Они пользовались значительной популярностью в России в годы неосуществленных до конца реформ в правление Александра I. Вольтер при встрече с Фергюсоном сообщил ему о том, что его работы входят в учебные курсы российских университетов. Его Наставления в нравственной философии были дважды изданы в Санкт-Петербурге и Москве в 1804 г. В 1817 г. был издан Опыт истории гражданского общества в неполном переводе Тимковского. Фергюсон актуален в современной России. Это легко почувствовать по нескольким, взятым наудачу, его высказываниям. «Где-нибудь в Константинополе или в Алжире попытки людей действовать, как бы на основе равенства являют собой жалкое зрелище, под равенством они понимают лишь освобождение от правительственных и возможность охватить как можно больший куш, который в обычное время достается хозяевам...

1

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 12. С. 4.

... Когда политическим правам не удел я ют должного внимания, на них всегда посягают...

... Республиканские правительства вообще находятся под постоянной угрозой разрушения со стороны отдельных восходящих к власти фракций, а также со стороны мятущейся черни, которая в ее развращенном состоянии не способна принимать участие в управлении государством...

...Свобода есть право, которое каждый человек должен быть готов отстоять для самого себя, каждый же, кто желает даровать ее другим как некую милость, тем самым в действительности отрицает ее. Сохранение свободы нельзя доверять даже политическим учреждениям, хотя они и кажутся независимыми от воли и решений людей, они способны питать тот дух твердости и решительности, которым полнится свободный дух, но ставить себя над ним они не вправе...».

Мораль — дело неполитическое

Если, как уже указывалось, самое популярное произведение Фергюсона в России не было издано полностью даже в либеральные времена Александра I, то его работы по этике, в которых он пытался поставить теорию морали на эмпирическую почву, издавались и в Москве, и в Петербурге. Этим показано, что этика мыслится им как практическая философия. Ее теоретической основой являются законы природы. Возможно, тут имеются в виду и законы природы человека. В пользу этого предположения свидетельствует подразделение им законов природы на моральные и физические. Если физический закон обобщенно выражает естественное действие, представленное в ряде частных случаев, то моральный закон обобщенно выражает то, что есть благо. И если физический закон проявляется в фактах, то моральный закон — в бытии обязанности, в долге. Но, будучи представителем одной из трех специальностей, коим обучали в университетах, Фергюсон рассматривал науку о природе человека разделенной на три обязательных части. 1. Естественная история человека. 2. Теория духа. 3. Знания о Боге. Человек сначала рассматривается как вид, а затем как индивид. Главный предмет изучения природы человека — дух, общий у него с Богом. Каждый индивид характеризуется способностями к познанию (сознанием, чувством и восприятием, наблюдением, памятью, воображением, абстрагированием, рассуждением и предвидением). Кроме того, у него есть активные способности — желание, отвращение и воление. Итак, человек характеризуется как познающее и активное существо. Действиям человеческого ума свойственно то же единообразие, что и у природных фактов. Однако оно не распространяется на некоторые модусы человеческого поведения. Это исключение есть следствие высоконравственного начала или авторитета, а не бытия индивида как факта. Из физических законов человеческой природы, относящихся к познанию, Фергюсон выводит 3 общих правила: 1) закон самосознания; 2) закон восприятия внешних вещей; 3) закон понимания. Из способности к волению следуют также 3 закона — 1) закон самосохранения; 2) закон общежительности; 3) суждения о достоинстве или стремление к совершенству или прогрессу. Последний закон — дар Божий. Фергюсон не уходит от ответа о будущем состоянии и тут он вполне ортодоксален. Ничто в природе не исчезает и потому активная и неделимая душа бессмертна. Этот аргумент подкреплен древним тезисом о необходимости конечной причины (цели), к ней приводит наше познание, чем бы оно ни занималось. Но что мы можем знать о намерениях Творца? Человек снова пытается вытащить самого себя за волосы из метафизической ямы, которую он сам же создал. Может ли ответить на этот вопрос наука о морали? Эта наука говорит о должном, а не о факте, хотя фактом остается духовная конституция человека, которая содержит не только принцип самосохранения, но и принцип благожелательного отношения к себе подобным, к обществу и стремления совершенствовать себя и общества. Все это путь не только к добродетели, но и к счастью. Счастье результат и санкция, так же как в отношении собственности санкцией является долг. Как видим, отличие от моральной системы Хатчесона невелико. Разве что последний не требовал награды за добродетель. Она в самой добродетели.

Моральность находится вне сферы внешних действий. Добродетель — атрибут духа. Применима ли она в политике? Как и Юм, Фергюсон отвергает фикцию не только естественного состояния, но общественного договора. Институты государства не придумываются, а возникают стихийно для общественной пользы. Они полезны в той мере, в какой способствуют счастью и безопасности народа.

Исследователи видят в творчестве Фергюсона влияние Монтескье, его двух главных работ. Причины величия и упадка Рима (1734) и Дух законов (1748). Юм опасался даже, что Опыт истории гражданского общества мог показаться современникам простым приложением или комментарием к Духу законов. Между тем здесь Фергюсон воспринял идеи не только Монтескье, но и, как мы видели, Д.Юма, а также ТМора, Д.Бью-канана, Ф.Бэкона, Г.Гроция, С.Пуффендорфа, епископа Барнета[1].

В неопубликованном эссе О принципах моральной оценки Фергюсон (устами капитана Клерка) осуждает Юма за отказ разрешить все парадоксы и изучать полезные истины и за попытку внушить своим читателям неверие в гармонию мировой системы. Юм на это отвечает: я не знаю, какой литератор может достичь этого. И правда, что толку писать о том, что знает каждый «человеческий организм», или о том, что можно услышать от любого завсегдатая кафе. Сам же Фергюсон вспомнил однажды о ночной прогулке с Юмом, когда тот, глядя на звездное небо, воскликнул: можно ли сомневаться в существовании Творца, глядя на небо!

50

ПРИЛОЖЕНИЕ

Рассказ о жизни и творчестве Адама Смита, доктора литературоведения и правоведения

Из трудов Королевского общества Эдинбурга [Прочитано м-ром Стюартом 21 января и 18 марта 1793 г.]

Раздел I.

От рождения м-ра Смита до публикации Теории нравственных чувств

  • 1. Адам Смит, автор Исследования о природе и причинах богатства народов, был сыном Адама Смита, контролера таможни в Керколди1, и Маргарет Дуглас, дочери м-ра Дугласа из Стратенри. Он был единственным ребенком от этого брака, родившись 5 июня 1723 года, через несколько месяцев после смерти отца.
  • 2. Будучи в младенчестве ребенком слабой и болезненной конституции, он крайне нуждался в нежной заботе своей родительницы. Ее же обвиняли в том, что уходу за дитем она посвящала безгранично много сил и времени; но подобное не пошло во вред характеру и темпераменту ребенка: и он имел редкостную возможность вполне вознаградить ее за эту любовь, оказывая своей матери на протяжении целых шестидесяти лет последующей жизни все то внимание, которое только может подсказать сыновья благодарность.
  • 3. Когда ему было три года отроду, произошел весьма интересный случай, не упомянуть о котором, рассказывая о столь замечательной личности, просто невозможно. Вместе с матерью он гостил в Стратенри у своего дяди м-ра Дугласа, и однажды, играя в одиночестве на пороге дома, был похищен компанией бродяг, которых в Шотландии обычно зовут лудильщиками. К счастью, вскоре о нем спохватился его дядя, который, помня, что мимо проходили бродяги, бросился за ними вдогонку, по дороге призвав на помощь всех, кого только мог, и настиг их в лесу Лесли; так его усилиями для мира был спасен гений, коему суждено было не только раздвинуть границы науки, но и привнести просвещение и реформу в коммерческую политику Европы.
  • 4. Учителем в школе Керколди, где получил первые зачатки знаний м-р Смит, был в ту пору м-р Давид Миллер, пользовавшийся тогда изрядной репутацией; имя этого человека заслуживает увековечения, так как под его руководством данный никому не известный рассадник знаний воспитал ряд выдающихся личностей, среди которых м-р Освальд Даникерский, его брат д-р Джон Освальд, впоследствии епископ Рэфоу; а также наш замечательный коллега, уже ушедший от нас преподобный д-р Джон Драйсдейл: все они являются почти современниками м-ра Смита, с которым на протяжении всей жизни его связывали теснейшие узы дружбы. Один из его однокашников жив до сих пор2; именно ему я в первую очередь обязан тем обрывочным сведениям, которые образуют первую часть настоящего повествования.
  • 5. Среди названных товарищей м-р Смит уже в свои младые годы стал привлекать к себе внимание страстью к книгам и феноменальной памятью. Слабость телесной конституции не позволяла ему участвовать в более активных развлечениях друзей; но те любили его за его особый темперамент, в котором горячность сочеталась с необычайным дружелюбием и великодушием. Уже тогда его отличали характерные привычки, остававшиеся с ним на протяжении всей жизни: находясь в одиночестве, разговаривать с самим собой и оставаться отсутствующим, даже будучи в компании.
  • 6. Закончив среднюю классическую школу в Керколди, он был послан в 1737 г. в университет Глазго, где оставался до 1740 г., после чего уехал в Бал иол Колледж в Оксфорде в качестве стипендиата3 фонда Снелла.
  • 7. Д-р Маклейн из Гааги, который был соучеником м-ра Смита в Глазго, рассказал мне несколько лет назад, что во время учебы в университете его любимыми предметами были математика и естественная философия; и я помню, как мой отец напомнил ему о довольно сложной геометрической задаче, занимавшей его, когда состоялось их знакомство; эту задачу предложил ему в качестве упражнения знаменитый д-р Симпсон.
  • 8. Однако не в этих науках было предназначено ему блистать; и недолго отвлекали они его от занятий, более конгениальных его уму. К нему можно с полным основанием отнести то, что говорил о Платоне лорд Бэкон: «Хотя он и не занялся политикой, по своей природе и общему предрасположению он имел склонность к гражданским делам, и его таланты находились именно в этой области; не особенно интересовала его и естественная философия, разве только в той степени, в какой она необходима для поддержания доброго имени и славы философа, и в какой обогащает она моральную и гражданскую дисциплины, придавая им некое величие». Исследование человеческой природы во всех ее ипостасях, конкретней — политической философии человечества, открыло огромное поле для его любопытства и ее амбиций; и служа подходящей пищей для всех проявлений его разностороннего и всеохватного гения, оно удовлетворяло в нем главную страсть — способствовать улучшению общества и его счастью. Этому исследованию, занятие которым в часы досуга он разнообразил не столь серьезным увлечением изящной словесностью, он почти без остатка посвятил себя со времени переезда в Оксфорд; но и тогда, и в более зрелые годы сохранял он воспоминания о своих начальных достижениях, которые не только добавляли блеска его беседам, но и позволяли ему давать наглядные иллюстрации некоторым из своих излюбленных теорий, касающихся естественного прогресса ума в исследовании истины, черпая их из истории тех наук, в которых легче всего проследить связь и последовательность открытий. И если я не ошибаюсь, влияние его ранней увлеченности греческой геометрией, возможно, выразилось в элементарной чистоте и полноте, порой граничащих с многословием, часто проявляющихся в изложении его политических суждений. Лекции красноречивого и глубокомысленного д-ра Хатчесона, которые он посещал до отъезда в Глазго и о которых всегда говорил с чувством горячего восхищения, возымели, как можно предположить, значительное воздействие на формирование истинного объекта для приложения его талантов.
  • 9. Мне не удалось найти каких-либо сведений относительно тех его молодых лет, которые были проведены в Англии. Я слышал, как он говорил, что часто ему выпадало удовольствие практиковаться в переводе (особенно с французского языка) с целью улучшения собственного стиля; от него нередко приходилось слышать благосклонные отзывы, касающиеся пользы подобных упражнений для всякого, кто совершенствуется в искусстве сочинения. Остается только горько сожалеть о том, что ни один из его юношеских опытов подобного рода не сохранился, ибо те немногие образ чики его переводческого искусства, которые содержатся в его произведениях, служат достаточными свидетельствами его достижений как литератора, что для гениев нашей страны весьма нетипично.
  • 10. Вероятно, в этот же период жизни он наиболее прилежно занимался изучением языков. Обретенные им знания как древних, так и современных языков отличались необыкновенной широтой и точностью и служили ему не для того, чтобы тщеславно похваляться безвкусной эрудицией, а для более близкого знакомства со всем тем, что способно послужить иллюстрацией установлений, обычаев и идей, присущих различным эпохам и нациям. О том же, насколько близко был он знаком с наиболее орнаментальными областями знания, в частности с творчеством римских, греческих, французских и итальянских поэтов, можно судить по тому, сколь прочно обосновались они в его памяти, оставаясь в ней и после предпринятых им позже разнообразных занятий и исследований, коим он посвятил себя в зрелом возрасте4. Что же до английской литературы, то здесь его способность не только цитировать к случаю самые разнообразные поэтические произведения, но и с точностью воспроизводить отрывки по памяти казалась поразительной даже тем, чье внимание никогда не привлекали его более важные достижения.
  • 11. Пробыв в Оксфорде семь лет, он возвратился в Керколди и прожил два года с матерью, занятый исследованиями и не имея каких-либо четких планов относительно своей будущей жизни. Изначально его прочили в служители английской церкви, именно с этой целью он и был послан в Оксфорд; но, найдя поприще священнослужителя несообразным со своими предрасположенностями, он избрал в данном случае предпочесть собственные наклонности тому, чего желали для него друзья; и, разом отказавшись ото всех их благих предначертаний, решил вернуться на родину, ограничив собственные амбиции неопределенной перспективой обретения со временем какого-то из тех почтенных и весьма скромных положений, которые способны доставить ученому в Шотландии литературные достижения.
  • 12. В 1748 г. он обосновался в Эдинбурге и на протяжении этих и последующих лет занимался чтением лекций по риторике и литературе под патронажем лорда Кеймса. Кроме того, к этому времени он завязал теснейшую дружбу, без перерыва продолжавшуюся до самой его смерти, с м-ром Александром Уеддерберном (см. выше с. 172, 229, 242 и дальше), ныне лордом Лафбургом, и с м-ром Уильямом Джонстоном, ныне лордом Пелтни.
  • 13. Из полученной мной информации невозможно выяснить, когда именно началось его знакомство с м-ром Давидом Юмом; но согласно некоторым бумагам, оказавшимся ныне в распоряжении племянника м-ра Юма, который был настолько любезен, что позволил мне просмотреть их, их знакомство очевидно переросло в дружбу в 1752 г. Это была дружба, которая с обеих сторон основывалась на восхищении гением и любви к простоте; другим источником этой дружбы, добавившим интересный штрих к истории жизни обоих этих выдающихся людей, явилось обоюдное стремление донести сведения о ней до потомства.
  • 14. В 1751 г. он был избран профессором логики университета Глазго; на следующий год он был переведен на должность профессора моральной философии того же университета в связи со смертью м-ра Томаса Крейги, преемника д-ра Хатчесона на этом посту. В этой должности он пробыл тринадцать лет и часто потом вспоминал данный период как наиболее плодотворный и счастливый отрезок своей жизни. (См. ниже V. 10, где Стюарт цитирует письмо Смита главе университета и говорит о своем согласии принять пост ректора университета.) Конечно, данная ситуация как нельзя более подходила выявлению наиболее выдающихся сторон его дарования, а ежедневное выполнение профессиональных обязанностей позволяло постоянно держать в центре внимания любимое дело и приучать ум к тем важным размышлениям, о которых впоследствии ему довелось сообщить миру. С этой точки зрения данная должность, несмотря на то, что как таковая она являлась местом малопрестижным, вероятно, немало поспособствовала его будущему возвышению в качестве известнейшего автора.
  • 15. Из лекций, прочитанных м-ром Смитом в качестве профессора в Глазго, не сохранилось ничего за исключением тех частей, которые сам он опубликовал в Теории нравственных чувств и в Богатстве наций. Поэтому, как меня заверили, Королевское общество с удовольствием ознакомится с нижеследующим кратким пересказом их содержания, ставшего доступным мне благодаря бывшему ученику м-ра Смита, остававшегося до самой его смерти одним из наиболее близких и дорогих его сердцу друзей5.
  • 16. На должности профессора логики, на которую м-р Смит был назначен с самого начала своей университетской карьеры, он вскоре убедился в необходимости значительно отступить от плана, по которому вели преподавание его предшественники, и обратить внимание своих учеников на исследования, более интересные и полезные по своей природе, чем логика и метафизика теоретических школ. Изложив свою общую точку зрения о силах ума и рассказав об античной логике столько, сколько требовалось для удовлетворения любопытства относительно искусственного метода рассуждения, некогда привлекавшего к себе внимание всех ученых мужей, все остальное время он посвятил изложению системы риторики и изящной словесности. Лучший метод объяснения и демонстрации различных способностей человеческого ума, являющийся наиболее полезным разделом метафизики, возникает при рассмотрении нескольких способов сообщения мыслей при помощи речи, а также при обращении внимания на принципы тех литературных композиций, которые участвуют в процессе убеждения или развлечения. Благодаря этим искусствам все, что мы воспринимаем и чувствуем, любое действие нашего ума, выражается и описывается таким образом, что его можно легко распознать и запомнить. В то же время нет такой области литературы, которая была бы более приспособлена для впервые знакомящейся с философией молодежи, чем эта область, затрагивающая их вкусы и их чувства.
  • 17. Приходится весьма сожалеть о том, что рукопись, содержащая лекции м-ра Смита по данной тематике, была уничтожена еще при его жизни. Первая ее часть, с точки зрения композиционной, имела совершенно завершенный вид, и целое также носило на себе сильный отпечаток вкуса и оригинальности. Вследствие того, что студентам, слушавшим его лекции, было разрешено делать записи, многие из высказанных в них замечаний и мнений либо получили детализацию в самостоятельных диссертационных работах, либо были приобщены к представленным публике общим собраниям трудов м-ра Смита. Но при этом они, как и сле д овал о ожидать, утратили ту оригинальность, те отличительные черты, которыми они были награждены своим изначальным автором; часто они становятся невнятными, будучи растворены в массе банальностей.
  • 18. Примерно через год после назначения его профессором логики м-р Смит был избран на должность председателя кафедры моральной философии. Курс лекций, который он читал по данной тематике, был разделен на четыре части. Первая содержала изложение естественной теологии; здесь он рассматривал доказательства бытия Божия и божественную атрибутику, а также те из принципов человеческого духа, на которых основана религия. Вторая часть охватывала этику в строгом понимании слова и главным образом состояла из учений, впоследствии опубликованных в его Теории нравственных чувств. В третьей части он подробно рассматривал ту область морали, которая связана со справедливостью и которая, будучи предрасположенной к точным и выверенным правилам, допускает полное и детальное обоснование.
  • 19. В рамках данной тематики он, как нам представляется, следовал плану, намеченному Монтескье; он пытался проследить постепенное развитие юриспруденции (как публичной, так и частной), начиная с самых грубых и кончая самыми утонченными эпохами; при этом он хотел подчеркнуть влияние тех гуманитарных наук, которые способствуют нормальной жизни и накоплению богатства, производя соответствующие улучшения или изменения в законах и образе правления6 . Эту важную часть своего творчества он также намеревался представить на суд общественности; но ему так и не удалось осуществить это намерение, о котором он заявлял в Теории нравственных чувств1.
  • 20. В последней части своих лекций он исследовал те политические установления, которые основаны не на принципе справедливости, а на принципе целесообразности и рассчитаны на увеличение богатства, власти и процветания государства. Под этим углом зрения он рассмотрел политические институты, которые связаны с коммерцией, финансами, церковным и военным истеблишментом. Высказанные им идеи составили основное содержание труда, впоследствии опубликованного им под заглавием «Исследование природы и причин богатства народов».
  • 21. Ни в каком другом качестве м-р Смит не имел лучших возможностей для применения своих способностей, чем в должности профессора. При чтении лекций он почти полностью полагался на свое беспредельное красноречие. Стиль его выступлений, не отличаясь изяществом, был простым и безыскусным; а так как его всегда интересовал излагаемый предмет, слушатели его также не могли оставаться безучастными. Обычно каждое предпринимаемое им рассмотрение состояло из ряда отдельных утверждений, которые он одно за другим брался доказать и проиллюстрировать8. Эти утверждения, будучи высказаны в общем виде, нередко имели парадоксальный вид9. Пытаясь разъяснить их, он часто казался поначалу человеком, недостаточно владеющим предметом и высказывающимся с некоторой неуверенностью. Однако по мере того, как он продвигался вперед, казалось, до него начинает доходить суть дела, его манера становилась живой и эмоциональной, а речь — легкой и плавной. Когда дело доходило до спорных вопросов, нетрудно было почувствовать, что он втайне понимал возможность несогласия с его мнениями, и это заставляло его отстаивать их с наи большей энергией и жаром. Благодаря полноте и разнообразию приводимых им примеров предмет исследования становился все всеохватнее и достигал такой масштабности, что и без скучных повторений одних и тех же взглядов он мог захватить внимание аудитории и доставить ей полезное удовольствие рассматривать один и тот же предмет во всем разнообразии представленных граней и оттенков, после чего возвратить его к изначальному виду общей истины, из которой и следует выводить всю эту блестящую вереницу размышлений.
  • 22. Репутация его как профессора была очень высока, и множество студентов стекались в университет из отдаленных мест исключительно ради него. Преподаваемые им области знания становились популярными там, где он их преподавал, а высказанные им мнения были главными предметами обсуждения в клубах и литературных обществах. Даже мелкие особенности его произношения или манеры говорить зачастую становились объектами для подражания.
  • 23. Являясь, стало быть, выдающимся публичным учителем в том, что касается увлеченности и способностей к преподаванию, м-р Смит одновременно шаг за шагом закладывал основание более серьезной репутации, готовя к печати собственную систему морали. Первое издание этого труда появилось в 1759 г. под названием Теория нравственных чувств.
  • 24. До той поры мир не знал м-ра Смита как автора; неизвестно мне и о каких-либо его попытках опробовать свои силы в анонимных публикациях; единственное исключение составляет периодическое издание The Edinburgh Review, начатое в 1755 г. некими джентльменами, наделенными незаурядными способностями; но иные занятия не позволили им опубликовать более двух номеров названного издания. В этом издании м-р Смит опубликовал обзор Словаря английского языка д-ра Джонсона, а также письмо, адресованное редакторам, в котором содержались некоторые общие замечания, касающиеся состояния литературы в различных странах Европы. В первой из названных публикаций он указывает на ряд недостатков в структуре словаря д-ра Джонсона, который он критикует за недостаточную грамматичность. «Конечно, для каждого слова указаны различные значения (отмечает он); но они редко когда разбиты по общим классам или подведены под главное значение слова; и еще недостаточно внимания уделено смысловому различию явных синонимов». В качестве иллюстрации этим критическим замечаниям он цитирует из словаря д-ра Джонсона статьи НО и ЮМОР и противопоставляет им статьи, подготовленные в соответствии с его собственными представлениями. Он дает тонкое и удачное разграничение различных значений слова НО. Вторая статья представляется нам не столь удачно подготовленной (см. выше, 232 и дальше. Данная цитата не вполне точна).
  • 25. Наблюдения касательно состояния исследований в Европе написаны с изобретательностью и изяществом; но главный интерес они представляют тем, что из них видно, какое внимание уделял автор континентальной философии и литературе в период, когда на Британских островах и то и другое изучали мало.
  • 26. В одной книге с Теорией нравственных чувств м-р Смит издал диссертацию «О происхождении языков и о неравном совершенстве языков исконных и языков производных»10. Замечания, имеющиеся у меня по поводу этих двух дискурсов, я ради пущей ясности сделаю предметом отдельного рассмотрения.

Раздел II.

О Теории нравственных чувств и Диссертации о происхождении языков

  • 1. Современными авторами наука этики поделена на две части; одна из них охватывает теорию морали, а другая — ее практические учения. Первая дает ответ главным образом на следующих два вопроса. Во-первых, при помощи какого принципа нашей собственной конституции формируем мы представление о моральных различиях; — идет ли речь о той же способности, благодаря которой в других областях человеческого знания распознаются истина и ложь; либо же все дело в специфической особенности восприятия (называемой некоторыми моральным чувством), которой оказывается приятен один набор качеств и неприятен другой? Во-вторых, каков истинный объект морального одобрения? Или, говоря иначе, каково общее качество или качества, принадлежащие всевозможным типам добродетели?11. Являются ли таковыми доброжелательность или рациональный эгоизм или предрасположенность (проистекающая из господства разума над страстью) действовать соразмерно тем разнообразным обстоятельствам, в которых мы можем оказаться? Двумя данными вопросами, как кажется, исчерпывается вся теория морали. Задача первого — удостовериться в происхождении наших моральных идей; задача второго — соотнести феномены морального восприятия с наиболее простыми и общими законами, ими управляющими.
  • 2. Практические учения о морали охватывают все те правила поведения, предназначение которых — указать на истинные цели человеческих начинаний, а также на наиболее действенные средства достижения таковых; к этому можно добавить все литературные сочинения (каковой бы ни была их форма), кои нацелены на укрепление и оживление нашего благорасположения и кои ради этого дают описания красоты, достоинства или полезности Добродетели.
  • 3. В настоящий момент я не стану задаваться вопросом об истинности подобного деления. Замечу лишь, что в данном случае слова «теория» и «практика» используются в необычном для них значении. Например, теория морали соотносится с практикой морали не так, как соотносится теория геометрии с практической геометрией. Что касается геометрии, то все ее практические правила основаны на ранее установленных теоретических принципах; в случае же морали практические правила очевидны для всего человечества, в то время как ее теоретические принципы принадлежат к числу наиболее сложных предметов из тех, которые когда-либо занимали умы метафизиков.
  • 4. Иллюстрируя доктрины практической морали (если сбросить со счета некоторые печальные предрассудки, порожденные или спровоцированные насильственными, угнетательскими системами политики), древние пользовались любыми идеями, на которые только способна природа человеческого разума; и, конечно, из позднейших авторов наибольшего успеха в рассмотрении данного предмета достигли те, кто старательней других следовал за греческими и римскими философами. Теоретические вопросы, касающиеся сущности добродетели или истинного объекта морального одобрения, также являлись любимыми темами античных школ мысли. Вопрос о принципе морального одобрения, хотя он и не является современным по происхождению, начал привлекать к себе внимание главным образом со времени появления сочинений д-ра Кедворта, написанных в опровержение работ м-ра Гоббса; соответственно именно этот вопрос (возбуждающий л юбопытство мыслящих людей как новизной, так и трудностью) породил больше всего теорий, характеризующих и отличающих друг от друга позднейшие системы моральной философии.
  • 5. По мнению д-ра Кедворта и д-ра Кларка, моральные различия воспринимаются той же частью ума, которая отличает истину от лжи12. Эта система являлась важнейшим объектом опровержения для философии д-ра Хатчесона, стремящейся доказать обратное, а именно что слова «правильное» и «неправильное» выражают определенные благоприятные и неблагоприятные качества действий, восприятие которых является прерогативой чувств, а не разума; этой способности восприятия, делающей нас подверженными удовольствию или страданию в аспекте добродетели или порока, он дал название морального чувства'3. Его рассуждения на эту тему в основных чертах одобряются и Юмом, и Смитом; но в одном важном пункте они расходятся с ним — д-р Хатчесон попросту полагает, что моральное чувство есть принцип нашей конституции, о котором ничего невозможно сказать; тогда как два других философа попытались аналитически разложить его на более общие принципы. Однако их системы сильно разнятся между собой в том, что касается их отношения к этому принципу. Согласно м-ру Юму, все качества, называемые добродетельными, полезны либо нам самим, либо окружающим, а удовольствие, получаемое от созерцания их, является удовольствием от пользы14. М-р Смит, не отрицая теорию м-ра Юма целиком, предлагает собственную, гораздо более всеобъемлющую теорию; он полагает, что с этой теорией частично совпадают все наиболее известные теории морали, изобретенные его предшественниками; и именно из того или иного частичного понимания данной теории все они и исходят.
  • 6. Я попытаюсь кратко изложить эту весьма изобретательную и оригинальную теорию. Я понимаю: тем, кто знаком с ней с тех пор, как она была разработана самим автором, предпринимаемая мною попытка может показаться излишней. Но я льщу себя надеждой, что мой пересказ будет не совсем бесполезен для тех, кто не столь сведущ в данных абстрактных изысканиях, так как представит им ведущие принципы системы в единстве и взаимосвязи, без тех отвлечений внимания, которые неизбежно возникают из-за многочисленных и уместных авторских иллюстраций, а также из-за многих красноречивых отступлений, оживляющих и украшающих его сочинение.
  • 7. Фундаментальный принцип теории м-ра Смита состоит в том, что первичными объектами наших моральных восприятий являются действия других людей; что относительно нашего собственного поведения моральные суждения суть лишь применения к нам самим тех решений, которые мы уже выносили касательно поведения наших ближних. Соответственно его сочинение включает в себя два отдельных исследования, и хотя, реализуя свой общий план, эти исследования иногда оказываются перемешанными, читателю необходимо отличать одно от другого, дабы постичь все разнообразные оттенки суждений автора. Целью первого исследования является выяснение того, каким образом мы научаемся судить о поведении ближнего; цель второго исследования — показать, как, применяя эти суждения к себе самим, мы обретаем чувство долга и ощущение его огромной власти надо всеми прочими нашими принципами действия.
  • 8. Наши моральные суждения, как относительно нашего собственного поведения, так и относительно поведения других, включают два разных вида восприятия: первое, восприятие поведения как правильного или неправильного; и второе, восприятие достоинства или недостатка действующего субъекта. Тому качеству поведения, которое моралисты в общем называют словом «нравственность», м-р Смит называет словом «пристойность»; изложение своей теории он начинает с исследования того, в чем она состоит и как мы приходим к формированию этой идеи. Ведущие принципы его теории относительно данного предмета заключены в следующих утверждениях.
  • 9. Только из собственного опыта способны мы сформировать какое-либо представление о том, что происходит в уме другого человека по любому конкретному поводу; и сформировать эту идею можно только представив самих себя в аналогичных обстоятельствах и вообразив, как подействовало бы на нас подобное положение. Однако мы не можем вообразить себя в любой ситуации, как приятной, так и неприятной, не ощутив на себе воздействие того же рода, как то, что возникает в реальной ситуации; следовательно, внимание, уделяемое нами обстоятельствам, в которых находится ближний, должны воздействовать на нас (хотя, конечно, отнюдь не в такой же степени) аналогично тому, как воздействовали бы они на нас, окажись мы сами в подобных обстоятельствах.
  • 10. При помощи различных примеров м-р Смит пытается доказать, что это воображение себя на месте другого человека является источником того интереса, который мы испытываем к судьбам других людей. «Когда мы видим направленный против кого-нибудь удар, готовый поразить его руку или ногу, мы, естественно, отдергиваем собственную руку или ногу; а когда удар нанесен, то мы в некотором роде сами ощущаем его и получаем это ощущение одновременно с тем, кто действительно получил его»15. То же самое, согласно м-ру Смиту, происходит всякий раз, когда мы обращаем внимание на положение ближнего. «Какое бы впечатление ни испытывал человек в известном положении, внимательный человек при взгляде на него будет возбужден сходным с ним образом <...> какие бы ощущения ни испытывал человек, такие же ощущения присутствующего непременно предполагают воображаемое представление о том, что он переносит себя на его место»16.
  • 11. Данному принципу нашей натуры, заставляющей нас [мысленно] становиться участниками того, что происходит с другими людьми, разделяя с ними все те страсти, которые должны вызывать подобные ситуации, м-р Смит дает название симпатии или сочувствия, употребляя то и другое как синонимы. В некоторых случаях, признает он, симпатия возникает из простого восприятия эмоций другого человека; вообще же она возникает не столько при виде чужих эмоций, сколько при виде ситуации, способной их вызвать.
  • 12. Симпатия или сочувствие, существующая меж двумя людьми, всегда благотворна для их обоих. Если я нахожусь в ситуации, способной вызвать те или иные страсти, мне бывает приятно сознавать, что свидетели данной ситуации вместе со мной вникают в ее разнообразные обстоятельства и эти обстоятельства воздействуют на них так же, как и на меня самого. С другой стороны, и зрителю приятно сознавать это совпадение его собственных эмоций с моими.

13. Когда свидетель ситуации, в которой находится другой человек, вникнув во всевозможные обстоятельства, сопутствующие этой ситуации, чувствует, что они воздействуют на него так же, как и на непосредственно вовлеченного в ситуацию человека, он одобряет аффект или страсть, переживаемые этим человеком, признав их справедливыми и подобающими ситуации и объекту, на который данные эмоции направлены. По мнению м-ра Смита, возможные исключения являются относительно подобной ситуации лишь кажущимися. «Например17, мы встречаем на улице незнакомого человека, на лице которого написано самое глубокое огорчение, и мы узнаем, что он только что получил известие о смерти отца. Скорбь его не может не быть признана нами естественной, а между тем может случиться, что, нисколько не нарушая человеколюбия, мы вовсе не станем разделять его жестокого горя и даже не обратим особенного внимания на первые его проявления...18. Однако из опыта нам известно, что при подобном несчастье такая скорбь является естественной; и мы знаем, что будь у нас достаточно времени для того чтобы подробно вникнуть в произошедшее, мы, вне всякого сомнения, начали бы искренне симпатизировать горю этого человека. Именно на сознании того, что при определенных условиях наша симпатия была бы полной, и основывается одобрение нами его скорби — пусть даже конкретные обстоятельства не позволяют нашей симпатии осуществиться на деле; так, общие правила, выведенные из нашего предшествующего опыта, позволяя нам судить о том, какие чувства должны обычно соответствовать тем или иным событиям, корректируют данную и во многие другие ситуации, исправляя непорядочность (impropriety) наших сиюминутных эмоций»19.

  • 14. Следовательно, под порядочностью любого аффекта или страсти, выказываемых другим человеком, следует понимать соответствие их объекту, их вызвавшему. Что же до самого факта соответствия, то о нем я могу судить только на основе совпадения данного аффекта с тем, что чувствую я сам, если представлю себя находящимся в аналогичных обстоятельствах; и это ощущение совпадения есть основа чувства морального одобрения.
  • 15. Вместе с тем всякий раз, когда мы оказываемся свидетелями ситуации, в которой находится другой человек, и чувствуем себя так, как если бы мы находились на его месте, и в нашей душе естественным образом возникают эмоции того же рода, что и в его душе, все же с точки зрения интенсивности наша эмоция является лишь малой толикой того, что чувствует тот человек, кого это затрагивает непосредственно. Поэтому природа учит наблюдающего, коль скоро тот хочет насладиться взаимной симпатией, изо всех сил стремиться достичь такой интенсивности чувств, какую только способен реально вызвать в нем данный предмет; с другой стороны, она учит того человека, чьи страсти в действительности возбудил данный объект, умирять свои эмоции до того уровня, на каком испытывает их сторонний наблюдатель.
  • 16. На данных двух стремлениях основаны два различных вида добродетели. На стремлении зрителя представить себя в данной ситуации на месте ее реального участника и сделать эмоцию своего сочувствия этой ситуации столь же сильной, сколь и эмоция самого участника ситуации, основаны добродетели благородства и дружественности, добродетели чистосердечной снисходительности и чуткой человечности. На стремлении же непосредственного участника смирить собственные эмоции, сделав их по возможности соразмерными с эмоциями сторонних наблюдателей, основаны великие, ужасные и достойные уважения добродетели; добродетели самоотверженности, владения собой и того управления собственными страстями, которое подчиняет все движения собственного естества потребностям чести и достоинства, а также порядочности собственного поведения.
  • 17. В качестве дальнейшей иллюстрации изложенного учения м-р Смит предпринимает особое рассмотрение страстей различной интенсивности, все из которых совместимы с порядочностью; делая это, он пытается доказать, что сильное выражение страстей применительно к каждой конкретной ситуации является приличным либо неприличным — в зависимости оттого, предрасположено или не предрасположено человечество сочувствовать каждой из них. Например, неприличным считается допускать отчетливое выражение любой из тех страстей, которые возникают при определенных состояниях тела; ибо нельзя ожидать от других людей, что они, не находясь в таком же положении, будут сочувствовать им. Неприлично кричать от физической боли, так как сочувствие, которое вызывается этим у зрителя, непропорционально остроте чувства, испытываемого страдающим от боли человеком. Нечто аналогичное имеет место и в случае с теми страстями, которые зарождаются от отдельных картин или привычных образов, рисуемых нашим воображением.
  • 18. В случае же столь антиобщественных страстей, как ненависть и обида, симпатия зрителя оказывается разделенной между человеком, испытывающим данную страсть, и человеком, являющимся ее объектом. «...Мы интересуемся обоими, и наше опасение за стра

не дания, грозящие одному, ослабляет наше озлобление за страдания, переносимые другим». Отсюда несоразмерность нашего сочувствия подобным страстям; когда мы находимся под их влиянием, порядочность (propriety) требует усмирения этих чувств в гораздо большей степени, чем в случае переживания любых других эмоций.

  • 19. Когда же мы переживаем все те аффекты, которые настраивают нас на общение и доброжелательность, ситуация оказывается прямо противоположной. Сочувствие зрителя человеку, переживающему эти аффекты, совпадает с интересом к человеку, являющемуся объектом этих чувств. Именно это удвоение симпатии делает аффекты такого рода особо приличными и приятными.
  • 20. Эмоции, отражающие эгоистическую радость или эгоистическое недовольство, будучи рассмотрены с позиции нашего собственного везенья или невезенья, занимают некую промежуточную позицию между страстями общественными и антиобщественными. Они никогда не бывают ни столь милосердными, как первые, ни столь одиозными, как вторые. Даже будучи чрезмерными, они никогда не вызывают такого неудовольствия, какое вызывает чрезмерное презрение; а все потому, что мы не можем отыскать никакого иного [объекта] сочувствия в качестве противовеса им; и даже идеально соответствуя собственному объекту, они никогда не бывают столь приятны, как беспристрастная человечность и честная благожелательность; ведь относительно их у нас не возникает никакого двойного сочувствия.
  • 21. После данных общих рассуждений касательно порядочности тех или иных действий, м-р Смит исследует вопрос о том, насколько способен повлиять на суждение наблюдателей благоприятный или неблагоприятный характер обстоятельств, в которых находится субъект. Все его рассуждения, посвященные данному предмету, направлены на (противоположное общепринятому мнению) доказательство того, что если к созерцанию не примешана зависть, то наша склонность сочувствовать радости является гораздо более сильной, чем желание сочувствовать горю; и, как следствие этого, человечеству гораздо легче получить одобрение, когда оно находится в состоянии процветания, чем когда оно переживает невзгоды. Из этого же принципа он выводит происхождение честолюбия или стремления занять почетное положение и иметь превосходство над окружающими; в данном случае великим предметом страсти является достижение такого состояния, которое в наибольшей степени делает человека объектом всеобщей симпатии и всеобщего внимания и позволяет ему с легкостью властвовать над аффектами других людей.
  • 22. Завершив анализ чувства порядочности и непорядочности, м-р Смит переходит к рассмотрению чувства достоинства и недостатков, которые он также считает связанными прежде всего не с нашими собственными качествами, а с качествами наших ближних. Объясняя происхождение этой составляющей нашей моральной конституции, он прибегает к тому же принципу симпатии, к которому сводит принцип морального одобрения.
  • 23. Слова приличное и неприличное, будучи применены к аффектам нашего разума, используются в его теории (как уже отмечалось) для обозначения соответствия или несоответствия аффекта возбудившей его причине. Слова достоинство и недостаток всегда (согласно м-ру Смиту) имеют отношение к тому следствию, которое обычно производит данный аффект. Когда аффект имеет тенденцию порождать благотворные последствия, субъект представляется нам достойным награды; когда же тенденция пагубна по своим результатам, субъект оказывается подлежащим наказанию.
  • 24. Принципами нашей натуры, наиболее непосредственно подталкивающими нас к тому, чтобы награждать и наказывать, являются благодарность и обида. Стало быть, сказать о ком-то, что он достоин награды или наказания, это все равно, что сказать: он является подходящим объектом для чувства благодарности или обиды; или, что то же самое, — что какому-то человеку или нескольким людям он причинил обиду или вызвал у них чувство благодарности, а такое утверждение любой здравомыслящий человек воспримет с сочувствием.
  • 25. Однако крайне необходимо отметить, что мы не спешим симпатизировать благодарности одного человека другому потому лишь, что этот другой оказался причиной его везенья — если только причиной везенья этот другой стал из побуждений, вполне нами одобряемых. Таким образом, возникающее у нас ощущение порядочности действия представляет собой сложное чувство, составленное из косвенной симпатии к человеку, действие которого благотворно, и из прямой симпатии к аффектам и мотивам действующего лица. — Тот же вывод, mutatis mutandis, относится и к нашему восприятию недостойного и непорядочного.
  • 26. Из этих принципов делается вывод о том, что единственно достойными награды являются в наших глазах действия с благой направленностью, продиктованные правильными мотивами, а наказания единственно достойны те действия, направленность которых пагубна — действия, проистекающие из неправильных мотивов. Простое отсутствие благих намерений ненаказуемо, ибо само по себе отсутствие благих намерений не ведет к совершению реального зла. С другой стороны, просто невинный человек, готовый строго соблюдать в отношении других законы справедливости, способен удостоиться лишь того, что ближние его, в свою очередь, будут истово блюсти те же законы по отношению к нему.
  • 27. Эти наблюдения заставили м-ра Смита несколько предварить предмет второй части его книги, написав краткое исследование о происхождении у людей чувства справедливости как составной части нашего собственного поведения^ а также о чувствах, выражающих раскаяние, либо удовлетворение от воздаяния по заслугам.
  • 28. Происхождение у людей чувства справедливости, равно как и всех прочих нравственных чувств, объясняется им через принцип симпатии. Когда я забочусь лишь о тех чувствах, которые коренятся в моей груди, забота о собственном счастье представляется мне куда более важным делом, чем забота о счастье окружающих. Но я сознаю, что подобное чрезмерное предпочтение практически лишает меня симпатий окружающих людей, а также что для них я представляюсь лишь одним из многих и интересую их не больше, чем любой другой индивид. Поэтому, если я хочу обеспечить себе их симпатию и одобрение (которые, согласно м-ру Смиту, составляют предмет самых сильных желаний из тех, что заложены в нашей природе), необходимо, чтобы я рассматривал собственное счастье не в том свете, в каком оно представляется мне самому, но в том, в каком его видят все люди. [В этом случае] если мне будет нанесено незаслуженное оскорбление, я буду знать, что общество посочувствует моей обиде; если же я ущемлю интересы другого человека, никогда не оскорблявшего меня, просто потому что эти интересы мешают моим собственным, я явственно почувствую, что общество симпатизирует его обиде, а я становлюсь объектом всеобщего негодования.
  • 29. Довелись мне когда-либо, находясь во власти страстей, не принять во внимание эту сторону дела и позволить соперничеству с чужими интересами заставить меня с позиции собственных чувств, а не с позиции бесстрастных наблюдателей, я никогда не премину наказать себя за это угрызениями совести. Когда моя страсть удовлетворена и я начинаю размышлять над своим поведением без эмоций, я уже не могу понять своей собственной исходной мотивации; она начинает представляться мне самому такой же неправильной, какой она представляется всему остальному миру; я сожалею о произведенных ею последствиях; я начинаю жалеть несчастного потерпевшего, которому сам нанес оскорбление; я чувствую, что по праву вызываю негодование окружающих людей. «Вот в чем состоят, — говорит м-р Смит, — угрызения совести20 ... Оно [это чувство] состоит из стыда за непорядочность своего поведения в прошлом; скорби по поводу последствий этого поведения, жалости к тем, кто пострадал от него; из отчаянного страха быть наказанным, к коему наказанию будет приговорен он справедливым негодованием всякого разумного существа»21.
  • 30. Противоположное поведение того, кто, исходя из правильных мотивов, совершает великодушные поступки, вдохновляет [окружающих] на противоположные чувства, а именно, что речь идет о сознательно достойном поведении, заслуживающем награды.

31. Сказанное выше является общим обзором принципов м-ра Смита, поясняющих происхождение наших нравственных чувств — по крайней мере, в аспекте их соотношения с поведением других людей. В то же время, он признает, что чувства, являющиеся сознательными в отдельных случаях, не всегда совпадают с этими принципами, и что очень часто их модифицируют другие соображения, весьма отличные от соображений порядочности и непорядочности аффектов действующего человека, равно как и от соображений благотворности или пагубности воздействия этих аффектов. Хорошие и плохие следствия, являющиеся случайными относительно данного действия; следствия, которые в силу их независимости от агента действия, конечно по справедливости не должны влиять на наше мнение относительно порядочности или достой-ности его поведения, — эти следствия практически всегда серьезно влияют на нашу оценку того и другого, так как заставляют нас сформировать положительное или отрицательное суждение относительно благоразумия совершенного действия и пробуждают в нас ощущение достойности или недостойности самого замысла. Однако эти факты не дают оснований для каких-либо конкретных опровержений теории м-ра Смита; ибо какую бы гипотезу мы ни приняли относительно происхождения наших моральных восприятий, все люди должны сознавать, что поскольку благоприятный или неблагоприятный исход события есть дело везения или невезения, он не должен изменять наше моральное одобрение или неодобрение агента действия ни в ту, ни в другую сторону. Соответственно во все века моралисты жаловались на то, что действительные чувства людей так часто расходятся с этой справедливой и несо-

иб мненной заповедью. Поэтому при изучении данной неправильности действия наших моральных чувств следует считать м-ра Смита не уклоняющимся от возражений, которые вызывает его система, а устраняющим трудность, в равной степени присущую всем когда-либо предлагавшимся теориям на данную тему. Насколько мне известно, он явился первым философом, полностью осознавшим значение этого затруднения, его обращение с этим затруднением в высшей степени талантливо и успешно. Данное им объяснение указанного затруднения не вносит ни малейшего искажения в его собственную схему, и, должен признать, оно представляется мне наиболее весомым и ценным из произведенных им усовершенствований данной научной дисциплины. В подобном кратком описании невозможно дать какое-либо представление об этом вкладе; поэтому я должен ограничиться замечанием, что его объяснение состоит из трех частей. Первая содержит объяснение причин этой неправильности чувства; вторая — масштаб оказываемого ею влияния; третья — важность целей, которым она служит. Особенно изобретательны и восхитительны его замечания из третьей части, ибо цель этих комментариев — показать, что в отличие от того, что можно предположить по первому впечатлению, когда природа внедряла в человеческую душу семена этой неправильности, она делала это с изначальным намерением упрочения благоденствия и совершенства вида.

32. Оставшаяся часть теории м-ра Смита посвящена показу того, каким образом вследствие применения нами к нам самим суждений, ранее вынесенных нами о поведении других, формируется наше чувство долга.

  • 33. Приступая к этому исследованию, которое несомненно является самым важным во всей работе и относительно которого все предыдущие рассуждения, согласно теории м-ра Смита, суть лишь необходимый подготовительный этап, он начинает с установления факта, касающегося осознавания нами заслуженнос-ти похвалы или порицания; и следует усвоить, что первый аспект данного факта, как он сам его излагает, представляется не слишком благоприятным для его принципов. Он честно признает, что великая цель мудрого и добродетельного человека состоит не в том, чтобы своими действиями заслужить действительное одобрение окружающих, а в том, чтобы своими действиями превратить себя в надлежащий объект их одобрения и что его удовлетворение собственным поведением куда больше зависит от сознания того, что он заслуживает одобрения, чем от того, действительно ли он пользуется одобрением; но он все же настаивает, что хотя, на первый взгляд, подобное указывает на наличие некой моральной способности, не полученной откуда-то извне, наши моральные чувства всегда обладали определенной тайной направленностью на то, что либо является, либо при определенных условиях будет являться, либо, по нашим представлениям, должно являться чувствами окружающих; и если бы было возможно, чтобы человеческое существо достигло взрослого состояния безо всякого общения с другими представителями собственного вида, оно было бы так же не способно думать о собственном характере, о правильности или неправильности своих чувств и своего поведения, как и о красоте либо безобразности своего лица. Ведь в груди нашей вершится суд, который и выносит главный вердикт по всем нашим поступкам, который способен, несмотря на всеобщие аплодисменты, вынести нам смертный приговор, либо наоборот, поддержать нас тогда, когда все вокруг осуждают нас; и все же, утверждает он, стоит нам заняться изучением происхождения этого верховного суда, как мы обнаружим, что в огромной степени его юрисдикция зависит от авторитета того трибунала, решения которого он так часто и справедливо опротестовывает.
  • 34. Впервые вступив в мир людей, мы какое-то время увлеченно стараемся претворить в жизнь невозможное — заручиться доброй волей и одобрением всех и каждого. Вскоре, однако, обнаруживается, что подобное всеобщее одобрение недостижимо, что даже самое справедливое поведение вынуждено зачастую ущемлять интересы отдельных людей, препятствовать их склонностям; и эти люди редко когда находят силу честно оценить порядочность наших мотивов, либо понять, что наше поведение, каким бы неприятным оно им ни казалось, вполне соответствует ситуации. Дабы защититься от подобных пристрастных суждений, мы быстро научаемся мысленно ставить между собой и окружающими некоего судью. Мы представляем себя действующими как бы в присутствии человека, не имеющего никаких частных отношений ни с нами самими, ни с теми, чьи интересы затронуты нашим поведением; и мы учимся действовать так, чтобы получить одобрение предполагаемого беспристрастного наблюдателя. Только спросив у него совета, можем мы увидеть истинный масштаб и форму всего, что имеет к нам какое-либо отношение.
  • 35. Потребность исследовать собственное поведение и пытаться увидеть его таким, каким увидел бы его беспристрастный наблюдатель, возникает у нас в двух случаях. Это, во-первых, когда мы только намереваемся действовать, и, во-вторых, когда мы уже совершили какое-либо действие. В обоих случаях наши взгляды сильно предрасположены к пристрастности.
  • 36. Когда мы собираемся действовать, сила страсти редко позволяет нам взглянуть на то, что мы делаем, с честностью беспристрастного человека. Когда же действие позади и подталкивающие его страсти улеглись и несомненно мы могли бы гораздо спокойней, чем раньше, занять позицию беспристрастного наблюдателя, все же нам так не хочется дурно думать о самих себе, что часто мы намеренно уходим от рассмотрения тех обстоятельств, которые обусловили наше нынешнее осуждение самих себя. — Отсюда весь тот самообман, который является источником доброй половины всех возникающих в человеческой жизни неурядиц.
  • 37. Природа, стремясь уберечь нас от ею же уготавливаемых заблуждений, подводит нас к тому, чтобы, постоянно наблюдая за поведением других, мы незаметно вырабатывали некие общие правила относительно того, что порядочно и правильно делать или не делать. Некоторые поступки других больно ранят наши естественные чувства; когда же мы видим, что другие так же реагируют на наши собственные поступки, это утверждает нас в вере относительно справедливости неодобрения таких поступков нами самими. Поэтому мы естественным образом превращаем в общее правило необходимость избегать подобных действий, поскольку они способны сделать нас в глазах окружающих фигурами одиозными, достойными презрения и наказания; и мы пытаемся закрепить это общее правило в собственном сознании путем обычного размышления, дабы тем самым исправить перекос, привноси

ло мый собственным эгоизмом, — на случай, если нам когда-либо придется вновь действовать при схожих обстоятельствах. Человек, склонный страстно негодовать по любому поводу, поддайся он собственным страстям, наверное счел бы смерть своего врага недостаточной компенсацией даже за какое-нибудь ничтожное причиненное им зло. Но поведение других показало ему, как ужасно такое кровожадное мщение; и необходимость неукоснительно воздерживаться от этого запечатлелась в его душе в качестве непреложного правила. Это правило неизменно сохраняет для него силу, сдерживает неумеренность его страсти и исправляет продиктованную эгоизмом односторонность; между тем, если бы возможность подобного действия ему пришлось обдумывать впервые, он, конечно, посчитал бы его справедливым, правильным и достойным одобрения любого незаинтересованного наблюдателя - соблюдение данных общих правил морали и составляет, согласно м-ру Смиту, чувство долга в собственном понимании этого слова.

  • 38. Ранее я намекал на то, что м-р Смит не полностью исключил из своей системы тот принцип пользы, восприятие которого в каждом действии или качестве и составляет, согласно м-ру Юму, чувство морального одобрения. Он признает универсальную значимость утверждения, что в качестве добродетелей признаются только те свойства души, кои являются полезными или приятными либо для самого человека, либо для других; и еще он признает, что чувство одобрения, с которым мы относимся к добродетели, оживляется от сознания этой пользы или, как сам он объясняет этот факт, оживляется нашим сочувствием к счастью тех, на кого распространяется данная польза. Но при этом он продолжает настаивать на том, что сознание пользы не является ни первым, ни главным источником морального одобрения.
  • 39. Подытожим его теорию в нескольких словах. «Когда мы одобряем поступок или характер человека, то испытываемые нами чувства вызываются... четырьмя причинами. Во-первых, мы сочувствуем мотивам действующего лица. Во-вторых, мы разделяем благодарность тех, кто извлекает пользу из его поступка. В-третьих, мы замечаем, что поступок этот согласен с общими законами, на основании которых оба рода симпатии действуют согласованно. И наконец, когда мы видим, что этот поступок согласен со всем строем поведения, имеющим целью доставить благо обществу и отдельному лицу22 , то нам кажется, что он становится прекрасным в силу полезности, подобно машине, которой мы тем более восхищаемся, чем лучше она выполняет свое назначение»23. Эти разнообразные чувства, полагает он, исчерпывают полностью и применительно ко всем мыслимым ситуациям сложное чувство морального одобрения. «Приложив по очереди четыре приведенные мною причины к каждому отдельному случаю, я спрошу: а можно ли отыскать хоть один, который бы не подходил к ним? Если же такой найдется, то я соглашусь приписать его моральному чувству или какой бы то ни было другой способности, если мне точно разъяснят, чему именно соответствует этот особый случай»24.
  • 40. Данное понимание м-ром Смитом природы добродетели участвует в его теории, касающейся принципов морального одобрения. Идея добродетели, по его мнению, всегда предполагает идею порядочности или соответствия аффекта вызвавшему его объекту; а такое соответствие, полагает он, невозможно определить иначе, как через сочувствие беспристрастных наблюдателей мотивам действующего лица. Но при этом он понимает неполноту данного описания добродетели; ибо хотя порядочность является важнейшим элементом всякого добродетельного поступка, она не всегда является его единственным элементом. Полезные же действия обладают иными качествами, благодаря которым они не только выглядят заслуживающими одобрения, но и привносят, делают возможной более высокую степень оценки, вследствие удвоения симпатии к мотивам действующего лица, а также присовокупления к ней благодарности объектов данного аффекта. В этом отношении он, как кажется, находит нужным отличать пользу от низших добродетелей, каковыми являются благоразумие, бдительность, осмотрительность, умеренность, постоянство, твердость, которые всегда оцениваются одобрительно, но которые не добавляют достоинств. Это различение в его представлении не было достаточно проработано моралистами; принципы некоторых из них не давали объяснения тому одобрению, которое мы выражаем по поводу второстепенных добродетелей; принципы других также плохо обосновывали, почему такой добродетели, как польза, придается высшая и исключительная степень совершенства.
  • 41. Такова в общих чертах Теория нравственных чувств м-ра Смита; и какого бы мнения ни придерживались мы относительно справедливости сделанных в этой работе выводов, ее нельзя не признать сочинением, характеризующимся незаурядной изобретательностью, богатством воображения и изощренностью. Лично я должен признаться, что данная теория не совпадает с моими представлениями об основах морали; но в то же время я убежден, что она содержит изрядное количество важных истин и что хотя порой автора сбивает с верного пути слишком сильное стремление придать своим принципам генерализированное выражение, он обладает таким достоинством, как умение обращать внимание философов на тот аспект человеческой природы, который прежде во многом ускользал от них. Достаточным доказательством того, что в этой теории преобладают справедливые и здравые рассуждения, является создаваемое ей впечатление поразительного правдоподобия; ибо, как заметил сам автор, ни одна система морали не может заручиться нашим согласием, если она в том или ином отношении не приближается к истине. «Система естественной философии, — замечает он, — может казаться весьма правдоподобной и долгое время пользоваться всеобщим признанием, не обладая между тем никакими основаниями в природе25... но автор, объявляющий причиной любого естественного чувства некий принцип, не имеющий к ней никакого отношения и не схожий с каким-либо принципом, имеющим к ней отношение26, казался бы глупым и смешным даже для наименее просвещенного и опытного зрителя»27. Однако не здесь заключено достоинство труда м-ра Смита. Ибо нет сомнений в том, что никакое другое сочинение, древнее либо современное, не дает столь же полного представления о тех касающихся нашего морального восприятия фактах, связать которые с соответствующими общими законами считает своей важной задачей данная отрасль науки; благодаря этому она вполне заслуживает тщательного изучения всеми людьми, наклонности которых предрасполагают их к аналогичным исследованиям. Правда, эти факты часто выражены языком, отражающим специфику теорий этого автора; но они всегда представлены самым удачным и изящным образом, так что внимательный читатель может без труда освободиться от ряда гипотетических терминов и восстановить для себя ту логическую точность, которая одна способна уверенно вести нас к истине в данных крайне сложных материях.
  • 42. Далее следует заметить, что теоретические доктрины повсеместно переплетаются в книге с чистейшими и возвышенными заповедями практического поведения в повседневной жизни, и делается это доходчиво и с отменным вкусом. Кроме того, книга изобилует интересными и поучительными описаниями манер и нравов. К тому же значительная часть книги посвящена смежным исследованиям, которые по своей важности не уступают основным — независимо от того, с позиций какой из гипотез об основаниях морали мы подходим к ним. К этой категории относится вышеупомянутое рассуждение, касающееся влияния везения на наши моральные чувства, а также другое, не менее ценное рассуждение, затрагивающее влияние на ту же часть нашей конституции обычаев и мод.
  • 43. Манера, в которой м-р Смит излагает фундаментальные принципы, составляющие основание его теории, не кажется мне столь же идеально соответствующей предмету, какой является манера изложения им других тем. Сообщая нам идеи, отличающиеся крайней абстрактностью и утонченностью — идеи, правильно использовать которые без точного употребления соответствующих терминов едва ли возможно, — он порой дает нам возможность выбирать из нескольких терминов, ни в коей мере не являющихся синонимами в строгом смысле слова, и делает это с целью отвлечь наше внимание от точного и неизменного смысла его утверждения; в других случаях аналогичный эффект достигается разнообразием форм, которые не перестает обретать одна и та же истина на всем протяжении его объемной и интригующей работы. Когда же рассматриваемый предмет требует от него чувства и воображения, тогда он предлагает такое разнообразие удачных иллюстраций своим словам, демонстрирует такое богатство языка и безудержность красноречия, такое умение захватить внимание читателя, возбудить его страсти, равного которым не сыщешь среди английских моралистов.
  • 44. Диссертация «О происхождении языков», которая ныне входит в издание Теории моральных чувств, как мне кажется, впервые была присовокуплена ко второму изданию этой работы28. Это опус, отмеченный чрезвычайной изобретательностью, и сам автор высоко его ценил. Но в общем обзоре его публикаций он заслуживает нашего внимания не столько благодаря выраженным в нем взглядам, сколько в качестве образчика определенного типа исследований, происхождение коих, насколько я знаю, является исключительно современным и кои вызвали у м-ра Смита необычайную заинтересованность. (См. письмо, процитированное в Прим. Д.) Нечто очень с этим схожее можно обнаружить во всех его других сочинениях, независимо от того, посвящены ли они морали, политике или литературе; в каждой из этих областей он доказал свою необычайную способность к таким исследованиям.
  • 45. Когда мы сравниваем интеллектуальные достижения, мнения, манеры и институты, с одной стороны, общества, находящегося на той стадии развития, в которую довелось жить всем нам, а с другой, первобыт ные племена, мы не можем не задаться интересным вопросом о том, через какие стадии осуществлялся постепенный переход от первых простых попыток некультивированной природы к такому поразительно искусственному и сложному положению дел. Откуда взялась эта упорядоченная красота, которой так восхищает нас структура культурных языков; откуда эта аналогия, пронизывающая смешение языков, на котором говорят большинство отдаленных, не связанных между собой наций; откуда все эти особенности, отличающие одни языки от других? Откуда взялись различные науки и искусства; как продвигался разум от состояния рудиментарное™ этих умений к их новейшим, высшим достижениям? Откуда эта поразительная целостность политического объединения, откуда различие форм, которые цивилизованное общество обретало в разные эпохи? Относительно большинства этих тем история способна дать весьма ограниченную информацию, ибо большинство важных шагов в развитии человечества было сделано еще до того, как людям пришло в голову вести запись о своих делах. Кое-какие изолированные факты, пожалуй, можно выяснить из случайных наблюдений тех путешественников, кому довелось познакомиться с обычаями примитивных народов; но очевидно, что таким образом невозможно получить сколько-нибудь систематического и связного представления о развитии человечества.
  • 46. Не обладая фактическими свидетельствами, мы вынуждены заменить их предположениями; и когда мы не можем знать с определенностью, как вели себя прежде люди в тех или иных обстоятельствах, мы начинаем строить допущения о том, как они должны были поступать, опираясь при этом на принципы человеческой природы и обстоятельства их внешней ситуации. В таком исследовании изолированные факты, предоставленные в наше распоряжение путешественниками и странниками, зачастую способны служить опорными точками наших рассуждений; и иногда наши априорные суждения способны подтверждать достоверность фактов, которые при поверхностном взгляде кажутся сомнительными и не вызывающими доверия.
  • 47. Не таковы теоретические представления о делах человеческих, служащие простому удовлетворению любопытства. Исследуя историю человечества, а также изучая явления материального мира, не будучи в то же время в состоянии выяснить, как он был создан, часто бывает важно, чтобы мы могли показать, как он мог бы возникнуть вследствие естественных причин. Так и в том случае, который послужил поводом к данным замечаниям (хотя невозможно с определенностью сказать, какие шаги привели к формированию любого конкретного языка, как происходило постепенное становление всего разнообразия его частей), разум не только находит себе определенное удовлетворение, но и сдерживает праздную философию, ссылающуюся на чудо при упоминании любых явлений, как из природной, так и из моральной сферы, которые он, разум, не в силах объяснить.
  • 48. Возьму на себя смелость присвоить этому виду философского исследования, не имеющего в нашем языке подходящего названия, имя Теоретической или Предполагаемой истории', это выражение довольно точно совпадает по смыслу с выражением Естественная история, как его понимал м-р Юм29, и с тем, что некоторые французские авторы звали Histoire Raisonnee.
  • 49. Математические дисциплины, как чистые, так и прикладные, во многих своих ответвлениях служат подходящими объектами теоретической истории; и один весьма компетентный судья, покойный мсье Да-ламбер, предложил такую организацию их элементарных принципов, которая основана на естественной последовательности изобретений и открытий, поскольку таковая наиболее приспособлена к целям возбуждения любопытства исследователей и пробуждения их талантов. Тот же автор указывает как на образец на отрывок из Истории математики Ж-Э.Монтюкла30, где предпринимается попытка представить постепенное развитие философской спекуляции, начиная с первых выводов, подсказанных общим исследованием неба, и кончая теориями Коперника. Весьма примечательно, что написание теоретической истории именно этой науки (в которой, нам предоставляется, пожалуй, больше, чем где бы то ни было, возможностей сравнивать естественные успехи ума с фактической чередой гипотетических систем) было одним из наиболее ранних сочинений м-ра Смита и является одной из его немногих рукописей, которые он не уничтожил перед смертью.
  • 50. Я уже указывал на то, что исследования, совершенно аналогичные описанным, можно проводить также относительно способов правления и муниципальных институтов, существовавших у различных народов. Однако с этой точки зрения данные важные предметы не рассматривались вплоть до недавнего времени, так как до Монтескьё большинство политиков довольствовались исторической констатацией фактов и туманными объяснениями достоинств законов мудростью конкретных законодателей, либо случайным стечением обстоятельств, о которых теперь уже невозможно узнать31. Монтескьё же, напротив, считал, что законы порождают обстоятельства, складывающиеся в обществе; и именно изменениями в условиях существования людей на разных стадиях прогресса человечества пытался он объяснять изменения соответствующих институтов32 . Вот почему в своих эпизодических толкованиях римского права он, вместо того чтобы блуждать в образчиках эрудиции схоластов и антикваров, как нам нередко доводится видеть, ищет ответы на вопросы в самых отдаленных и несвязанных между собой уголках мира, соединяя случайные наблюдения неграмотных путешественников и навигаторов в единый философский комментарий к истории права и обычаев.
  • 51. Со времени Монтескьё данное направление исследований получило большое развитие33. Лорд Кеймс в его Трактатах об исторических законах3* дает ряд прекрасных образцов таких исследований, особенно в Эссе об истории собственности и уголовного права, в работах м-ра Миллара35 также встречается много проницательных замечаний того же рода.
  • 52. В своих сочинениях, какой бы теме ни были они посвящены, м-р Смит редко упускает случай удовлетворить собственное любопытство к выведению из принципов человеческой природы или из ситуации в обществе происхождения описываемых им мнений и институтов. Ранее я упоминал о фрагменте, касающемся истории астрономии, оставленным им для публикации; и я неоднократно слышал от него, что в первой половине жизни он планировал написать по тому же плану также и историю других наук. В Богатстве народов мы находим введенные в основное повествование различные исследования подобного рода, в частности теоретическое описание естественного усиления благо действия страны и выявление им причин, мешавших данному естественному ходу вещей в различных странах современной Европы36. Такими исследованиями изобиловали его лекции по юриспруденции, о чем можно судить по имеющемуся формальному отчету о них.
  • 53. Тот же самый джентльмен, который любезно предоставил мне описание лекций, прочитанных м-ром Смитом в Глазго, сообщил мне, что слышал, как порой он говорил о своем намерении написать трактат о греческой и римской республиках. «И я убежден (говорит он), что после всего напечатанного на данную тему, наблюдения м-ра Смита будут содержать множество новых и важных взглядов касательно внутренних, бытовых обстоятельств тех наций, способных продемонстрировать с гораздо меньшей искусственностью некоторые политические системы, чем о них писалось ранее».
  • 54. Подобный же образ мысли он часто обнаруживал в ходе общения с окружающими при обсуждении более обыкновенных предметов; возникновение в его беседах интересных теорий, которые излагались им без малейшей претензии на оригинальность применительно ко всем обычным темам для разговора, придавали общению с ним совершенно неисчерпаемую новизну и разнообразие. Отсюда та дотошность и точность знания им множества частных вопросов, которые в ходе его рас-суждений должны были рассматриваться им с новой интересной точки зрения; и эти живые и конкретные описания тем более казались занимательными для его друзей, что сам он, как правило, казался удивительно невнимательным к тому, что происходило вокруг.
  • 55. На данные замечания меня натолкнула его Диссертация о формировании языков, являющая собой прекрасный образец теоретической истории, написанный на тему столь же любопытную, сколь и трудную. Эта аналогия между вызванной ею чередой размышлений и тем, что послужило причиной других его многообразных исследований, явится, надеюсь, достаточным оправданием длительности данного отступления; в частности, оно позволит мне упростить тот рассказ о его работах по политической экономии, который я намерен предложить ниже.
  • 56. На данную же тему замечу только, что когда различными авторами пишутся разные варианты теоретической истории, рассматривающие развитие человеческого духа в каком-то одном направлении, отнюдь не всегда следует понимать эти варианты как противоположные. Если описанное в них развитие есть нечто правдоподобное, существует, как минимум, возможность того, что осуществились они все; ибо дела человеческие никогда не бывают совершенно одинаковыми хотя бы дважды. Но часто даже то, осуществились они или нет, не имеет особого значения. Чаще всего важнее бывает распознать самое простое развитие, а не такое, которое более всего согласуется с фактами; ибо как это ни парадоксально, несомненно истинным является утверждение, что действительным не всегда является самое естественное развитие. Оно может быть обусловлено и какими-то частными происшествиями, которые скорее всего не повторятся и которые невозможно считать составными частями тех общих условий, которые предусмотрела природа для улучшения рода человеческого.
  • 57. Дабы как-то разбить тягучее (и, боюсь, можно сказать также — занудливое) изложение данной части, я присовокуплю к ней неизвестное письмо м-ра Юма, направленное м-ру Смиту вскоре после публикации его теории. Его отличает свобода и крестьянская душевность, характерные для свойственного м-ру Юму эпистолярного стиля; оно достойно того, чтобы занять место в данных мемуарах, так как связано с важным событием в жизни м-ра Смита, которое вскоре после получения им этого письма перенесло его в иную ситуацию и в значительной степени повлияло на дальнейший ход его исследований. Письмо написано в Лондоне и датировано 12 апреля 1759 года37.
  • 58. «Приношу тебе благодарность за твою теорию — это приятный подарок. Веддербург и я преподнесли свои экземпляры этой теории тем из наших друзей, кого сочли хорошими судьями подобного сочинения, способными создать ему добрую репутацию. Я выслал по одному экземпляру герцогу Аргайлю, лорду Литлтону, Горацию Уолполу, Соуму Дженнинсу, а также джентльмену из Ирландии по фамилии Бёрк, недавно написавшему очень симпатичное исследование о возвышенном. Миллар хотел, чтобы я разрешил ему послать один экземпляр от твоего имени д-ру Уорбертону. Я откладывал письмо к тебе до тех пор, пока не смогу сообщить что-либо об успехе книги и дать сколь-нибудь вероятный прогноз насчет того, будет ли она в конце концов предана забвению или окажется в храме бессмертия. Хотя после публикации книги прошло всего несколько недель, думаю, уже появляются настолько явные признаки, что я рискну почти предсказать ее будущее. Короче это <...> Но тут написание письма было прервано глупым и неуместным приходом человека, недавно прибывшего из Шотландии. Он рассказал, что университет Глазго собирается объявить вакантным место Руета, когда тот отправится за границу с лордом Хоупом. Я ни о чем не спрашиваю, но у тебя, должно быть, появятся идеи относительно нашего друга Фергюсона в случае, если не осуществится проект обеспечить ему место в университете Эдинбурга. Фергюсон серьезно подредактировал и улучшил свой труд о совершенствовании38 , из него, после внесения некоторых изменений, получится изумительная книга, блещущая легким и неподражаемым талантом. Думаю, Эпигониа-да подойдет; но здесь предвидятся трудности [с публикацией]. Лично у меня сомнений нет, но и ты иногда заглядываешь в текущие обозрения, так вот: в Critical Review ты найдешь письмо по поводу этой поэмы; и я бы хотел чтобы ты постарался угадать, кто автор. Посмотрим, какой из тебя мастер угадывать автора по слогу. У меня есть опасения насчет Правовых трактатов лорда Кеймса. Чем пытаться создать нечто удобоваримое из соединения метафизики и шотландских законов, право, лучше было бы попробовать приготовить вкусный соус, смешав полынь с алое. Однако книга эта по-моему не лишена и некоторых достоинств, хотя мало кто отважится углубиться в ее дебри. Но возвращаюсь к твоей книге и ее успеху у нас в городе, должен сказать тебе <...> Это просто несчастье — всякий раз прерывают! Я приказал никого ко мне не впускать; а один все-таки прорвался. Это оказался литератор и мы имели с ним долгую беседу о литературе. Ты говорил, что интересуешься происходящим в литературной среде; поэтому я готов сообщить тебе о кое-каких происшествиях из этой области. Думаю, я уже упоминал в разговорах с тобой книгу Гельвеция de 1’Esprit (о духе). Она заслуживает твоего внимания — но не своей философией, о которой я невысокого мнения, аудачностью композиции. Пару дней назад получил от него письмо, в котором он сообщает мне, что в рукописи данной книги имя мое упоминалось гораздо чаще, но парижский цензор заставил его большинство из этих упоминаний повычеркивать. Недавно Вольтер издал небольшое сочинение под названием Кандид или оптимист. Я перескажу тебе некоторые подробности из него. — Но какое, скажешь ты, отношение имеет все это к моей книге? — Дорогой мой м-р Смит, наберись терпения: выкажи спокойствие; докажи, что ты — философ не только по профессии, но и на деле; подумай о пустоте и суетности, о тщетности людских суждений: как мало руководит этими суждениями разум — во всех сферах, а тем паче в философских, которые пока еще остаются недоступными простонародью.

Non si quid turbida Roma

Elevet, accedes: examenve improbum, in ilia Castiges trutina: nec te quaesiveris extra39.

Царство мудреца помещено в его сердце; и если он когда-либо смотрит вовне, то лишь для того, чтобы узнать сужденье немногих избранных, тех, кто свободен от предрассудков и способен судить о его творчестве. Нет ничего более неверного, чем искать одобрения большинства; и Фокион, как тебе известно, всякий раз, когда удостаивался аплодисментов народных масс, видел в этом свидетельство того, что в чем-то ошибается.

  • 59. Так что, полагаю, все эти рассуждения уже подготовили тебя надлежащим образом к самому худшему, и я перехожу к печальной новости о том, что книга твоя оказалась крайне невезучей; ибо общественность настроена всячески ее приветствовать. Эти глупцы ждали ее выхода с некоторым нетерпеньем; а литературный планктон уже начинает выкрикивать громкие похвалы в ее адрес. Епископ Питербурга сказал, что провел вечер в компании, где кто-то ставил твою книгу выше всего когда-либо написанного. Герцог Аргайль оценивает ее с необычайной для него благосклонностью. Полагаю, он либо считает ее чем-то экзотичным, либо рассчитывает, что автор ее будет полезен ему на выборах, которые состоятся в 1лазго. Лорд Литтлтон говорит, что Робертсон, Смит и Бауэр составляют славу английской литературы. С ними не соглашается Освальд, говоря, что не знает, чего больше в этом чтении — развлекательности или познавательности. Но сам посуди — стоит ли доверять оценкам человека, всю свою жизнь проведшего на публичных должностях и не умеющего замечать каких бы то ни было недостатков в собственных друзьях. Миллар торжествует и хвастает, что две трети тиража уже распроданы и что теперь он уверен в успехе. Сам видишь, какой это человек — о ценности книги судит лишь по прибыли, которую она ему приносит. С этой-то точки зрения книга и впрямь может оказаться очень хорошей.
  • 60. Чарльз Таунсенд, слывущий самым умным человеком в Англии, так захвачен всей этой шумихой, что сказал Освальду, как хорошо было бы, если бы автор этой книги занялся воспитанием герцога Букклея и добавил, что готов не пожалеть сил, только бы склонить тебя взять последнего под свою опеку. После того, как мне стало известно об этом, я дважды заходил к нему, дабы обсудить с ним этот вопрос и убедить его, что самое правильное было бы послать этого знатного молодого человека в Глазго, так как я не думаю, что ради условий, которые он готов предложить, тебе стоит оставлять пост профессора. Но мы с ним разминулись. Как известно, на решения м-ра Таунсенда стоит не слишком полагаться, так что, пожалуй, эта перспектива тебе пока не светит.

61. Во искупление всех этих ужасных вещей (высказать которые меня вынудила страсть к истине и которых у меня для тебя в запасе еще много) выражу уверенность, что ты как истинный христианин способен отвечать добром на зло; стало быть, ты можешь польстить моему тщеславию, сказав, что все добрые люди Шотландии поносят меня за сочинение о Джоне Ноксе и Реформации. Думаю, ты рад тому, что я наконец закончил свое послание и вынужден сказать, что остаюсь

Твой покорный слуга Давид Юм»

Раздел III.

От публикации «Теории нравственных чувств» до публикации «Богатства народов»

  • 1. После публикации Теории нравственных чувств м-р Смит четыре года продолжал жить в Глазго, с неиссякаемой энергией и упрочивающейся репутацией занимаясь выполнением своих официальных обязанностей. За этот период план его лекций претерпел значительные изменения. Его этические учения, столь ценная часть которых была уже опубликована им к тому времени, занимали в читаемом им курсе гораздо меньшее место, чем прежде; соответственно его внимание естественным образом обратилось к созданию более полной иллюстрации принципов юриспруденции и политической экономии.
  • 2. Кажется, случилось так, что этим последним предметом его мысли оказались заняты с самых младых лет. Вероятно, дружба, которую он непрерывно поддерживал со своим старым товарищем м-ром Ос вальдом40, предрасполагала его именно к этому направлению исследований; а публикация в 1752 г. политических дискурсов м-ра Юма не могла не упрочить его либеральных воззрений на коммерческую политику, которые уже начали складываться у него в ходе собственных исследований. Его длительное проживание в одном из наиболее просвещенных купеческих городов острова, а также привычка к близким отношениям, в которых он находился с самым уважаемым из жителей, давали ему возможность получать всю необходимую коммерческую информацию из самых верных источников; и их либеральности делает не меньше чести, чем его талантам, то обстоятельство, что несмотря на столь обычное среди деловых людей нежелание внимать чисто спекулятивным рассуждениям, а также на прямую противоположность его главных принципов всем старым торговым заповедям, ему удалось, еще до того как он оставил должность в университете, привлечь в ряды своих прозелитов некоторых весьма именитых купцов. (Этот факт я привожу со слов Джеймса Ричи, эсквайра из Глазго.)
  • 3. Резонно предположить, что среди тех из посещавших его лекции студентов, умы которых не были ранее замутнены предрассудками, его взгляды распространялись гораздо быстрее. Именно эта категория его друзей первой с жадностью восприняла его систему и принялась за распространение по данной части королевства ее фундаментальных принципов.
  • 4. В конце 1763 г. м-р Смит получил приглашение от м-ра Чарльза Таунсенда сопровождать герцога Бук-клея в его путешествиях; а так как данное предложение было сделано ему на весьма либеральных условиях, оно усилило в нем желание посетить континентальную часть Европы и побудило его оставить должность, занимаемую им в Глазго. Связи, обретенные им в результате указанной перемены собственной жизненной ситуации, разумеется, принесли ему чрезвычайное удовлетворение; и он всегда вспоминал этот период с удовольствием и благодарностью. Вероятно, в глазах окружающих данная перемена обстоятельств не выглядела столь же радужной, поскольку она на время лишила его того исполненного раздумьями досуга, к которому, как казалось, предопределила его сама природа и который один только мог дать ему надежду на осуществление тех литературных задумок, мечта о которых льстила его молодому дарованию.
  • 5. Однако и случившаяся перемена привычек была не лишена некоторых преимуществ. До сих пор он существовал главным образом в стенах университета; и хотя подобному уму, коль скоро он хочет понять, что происходит со всем человечеством, хватает и тех наблюдений за человеческой природой, которые можно сделать, так сказать, не сходя с места, вряд ли приходится сомневаться в том, что из открывшегося многообразия своего последующего опыта он должен был выйти обогащенным множеством новых идей и что ему удалось преодолеть общие предрассудки относительно жизни и обычаев [других народов], которые неизбежно возникают даже в самых точных бытописаниях — но сколь бы полезными ни были его путешествия с точки зрения познавания человеческой природы, вероятно, еще полезней оказались они тем, что позволили ему усовершенствовать систему политической экономии, принципы которой он уже излагал на лекциях в Глазго и которая теперь сделалась основным объектом его исследований, еще не знакомых общественности. Совпадение некоторых из этих принципов с положениями, отличающими французскую школу экономики, находившейся в ту пору на пике популярности, а также его близкое знакомство с некоторыми руководителями этого направления, конечно же, помогло ему оформить собственные размышления, снабдить их определенным методом; в то же время ценная подборка фактов, собранных благодаря подвижническому труду его многочисленных приверженцев, дала ему подходящие материалы, способные иллюстрировать его теоретические выводы или служить им подтверждением.
  • 6. Оставив Глазго, м-р Смит присоединился в Лондоне к герцогу Букклею в начале 1974 г., а в марте следующего года отправился с ним на континент. В Дувре их встречал сэр Джеймс Макдональд, поехавший вместе с ними в Париж и подружившийся тогда с м-ром Смитом; об этой дружбе м-р Смит всегда говорил с огромным чувством и выражал сожаление о ее непродолжительности. Те восхваления, которыми почтили память об этом образованном и милом человеке столь многие выдающиеся личности из различных стран Европы, являются доказательством того, какой сильный отзыв нашли в обществе его таланты. А почтение, с которым относился к его способностям и его учености м-р Смит, говорит, что он обладал некими еще более ценными достоинствами. По всей видимости, в данном случае и м-р Юм разделял восторги своего друга. «Будь мы сейчас вместе (пишет он в письме к м-ру Смиту), мы бы оплакивали смерть бедного сэра Джеймса Макдональда. Трудно представить себе большую потерю, чем утрата этого достойного молодого человека» (Corr., Letter 96).
  • 7. Первое пребывание в Париже герцога Букклея и м-ра Смита продлился всего 10—12 дней41, после чего они переехали в Тулузу, где осели на восемнадцать месяцев и где, помимо вращения в приятном обществе, м-р Смит имел возможность скорректировать и дополнить — благодаря тесному знакомству с некоторыми из главных лиц парламента — имевшиеся у него сведения касательно внутренней политики Франции.
  • 8. Из Тулузы они направились, проделав довольно длинный путь, через юг Франции в Женеву. Там они провели два месяца. В ту пору в Швейцарской республике проживал ныне покойный граф Стенхоуп, к знаниям и личности которого м-р Смит относился с искренним уважением.
  • 9. Ближе к рождеству 1765 г. они вернулись в Париж и оставались там до конца октября следующего года. О том, в каком обществе провел м-р Смит эти десять месяцев, можно судить по выгодам, которые он извлек из рекомендаций, полученных от м-ра Юма. В числе его знакомых были Тюрго, Кенэ, Морелле (См. Прим. Е.), Неккер, Д’Аламбер, Гельвеций, Мармон-тель, мадам Риккобони; некоторых из них он даже впоследствии продолжал причислять к своим друзьям. Он пользовался вниманием мадам Д’Анвилль, уважаемой матери ныне покойного блестящего и горько оплакиваемого герцога Ларошфуко42, о чем всегда вспоминал с особой благодарностью.
  • 10. Остается только сожалеть о том, что он не оставил дневника с описанием этого интереснейшего периода его жизни; а писать письма он не любил настолько, что я едва ли могу предположить, что можно найти что-нибудь об этом путешествии в его переписке с друзьями. Память его обладала такой точностью и вмес тительностью, что в ведении записей об увиденном и услышанном было мало смысла; судя же по тому, как он стремился перед смертью уничтожить все находящиеся в его распоряжении бумаги, он не желал, чтобы к биографам попали какие-то материалы, кроме тех, которые служили истинными памятниками его гения и свидетельствами идеальности его частной жизни.
  • 11. Легко представить себе, какое удовлетворение доставляли ему беседы с Тюрго. Их точки зрения касательно наиболее существенных моментов политической экономии совпадали; обоих их воодушевляло единое стремление служить наивысшим интересам человечества. К тому же любимыми из собственных исследований для каждого были те, в которых они обращались к предметам, относительно коих даже самых способных и знающих из людей в немалой степени обу-ревают страсти и предрассудки; отчего и совпадение мнений оказывается здесь особо отрадным явлением. Один из биографов Тюрго сообщает, что после ухода из министерства он заполнял свой досуг философской перепиской с некоторыми из своих старых друзей; в частности, теми разнообразными письмами, посвященными обсуждению важных тем, которыми он обменивался с м-ром Смитом. Я упоминаю об этом факте главным образом как доказательство того, что между ним и м-ром Смитом имело место общение, о котором ничего не было известно друзьям последнего. На основании некоторых расспросов, проделанных в Париже уже после смерти м-ра Смита одним джентльменом изданного общества, я вынес представление, что в бумагах мсье Тюрго не существует никаких упоминаний об этой переписке и что вся эта история возникла вследствие сделанного как-то раз утверждения об их тесном знакомстве. Думаю, важно упомянуть об этом обстоятельстве, потому что отрывок, о котором идет речь, вызвал большое любопытство относительно судьбы предполагаемых писем43.
  • 12. К тому же м-р Смит был хорошо известен мсье Кенэ, глубокому и оригинальному исследователю, автору Экономической таблицы’, человеку «огромной скромности и простоты»44, чью систему политической экономии, «несмотря на все ее несовершенства», он объявил «наиболее близкой к истине из всего, что когда-либо публиковалось о принципах этой очень важной науки»45. Однажды у м-ра Смита было намерение (о чем он сам мне говорил) надписать для него Богатство народов, и только смерть Кенэ помешала Смиту осуществить это намерение.
  • 13. Между тем пребывание м-ра Смита в Париже отмечено его интересом не только к этим выдающимся людям, занимавшим столь незаурядное место в данном периоде литературной истории Франции. Его знакомство как с античной, так и с современной изящной словесностью было обширным; наряду со множеством различных занятий он никогда не забывал оттачивать свой художественный вкус и, вероятно, делал это не столько ради удовольствия (хотя он, конечно, не был бесчувственен к литературным красотам), сколько из-за того, что изящные искусства, будучи связаны с общими принципами человеческого духа, позволяют исследовать эти принципы наиболее приятным образом. Для тех, кто привык размышлять над этими тонкими материями, сравнение вкусов, преобладающих у представителей различных наций, является областью, богатой ценными фактами; и м-р Смит, всегда готовый признавать роль обычаев и мод в формировании людских мнений о красоте, естественно, должен был бы пользоваться любой возможностью, предоставляемой ему другой страной, для иллюстрации ранее разработанных теорий.
  • 14. Некоторые из его специфических понятий, также касающиеся изобразительных искусств, кажется, тоже нашли подтверждение в его заграничных наблюдениях. Ища объяснения тому наслаждению, которое получаем мы от этих искусств, он вскоре обнаружил тот фундаментальный принцип, согласно которому в подавляющем большинстве наслаждение возникает от трудности процесса изображения46; данный принцип, вероятно, был подсказан ему представлением о difficulte surmontiie (преодоленной трудности — фр.), при помощи которого некоторые французские критики пытались объяснить эффект, производимый на нас рифмами и ритмом [в поэзии] (см.: Предисловие к изд. 1729 г. Эдипа Вольтера). Этот принцип был максимально расширен м-ром Смитом; им он объяснял, выказывая необычайную изобретательность, огромный спектр явлений, обнаружимых во всех видах изобразительного искусства. Однако это привело его к некоторым выводам, кажущимся, по крайней мере на первый взгляд, весьма парадоксальными; я не могу отделаться от мысли, что этот принцип исказил его суждение, отразившись на тех мнениях, которые он обычно высказывал о поэзии.
  • 15. Особенно привлекали его внимание принципы драматической композиции; а история театра, как античного, так и современного, дала ему некоторые из наиболее примечательных фактов, на которых и была основана его теория изобразительных искусств. Из этой теории следовало, что те же обстоятельства, которые в трагедии дают белому стиху преимущества над прозой, должно дать рифмованному стиху преимущество над белым; этого мнения м-р Смит придерживался всегда47. Мало того, он зашел так далеко, что перенес то же учение на комедию и сожалел о том, что те прекрасные картины жизни и обычаев, которые возможно изобразить на английской сцене, не были выполнены по законам французской школы. Восхищение, с которым он воспринимал великих драматургов Франции, упрочило его взгляды; это восхищение (изначально проистекавшее из общего характера его вкусов, которые заставляли его более радоваться той гибкости гения, которая отвечает за приспособление к установленным правилам, нежели поражаться смелому полету воображения) возросло несказанно, когда он узрел красоты, некогда поражавшие его в уединении, усиленными до предела совершенством театральной постановки. В последние годы жизни он порой забавлялся в часы досуга тем, что находил подтверждение своим теоретическим выкладкам на эту тему в тех фактах, которые дали ему последующие исследования и наблюдения; и он надеялся дожить до того момента, когда сможет опубликовать результаты своих трудов. Из всей этой работы он оставил для публикации короткий фрагмент48, но он успел продвинуться не настолько далеко, чтобы применять свое учение к стихосложению и театру. Однако поскольку те из его понятий, которые относились к названным темам, являлись излюбленным предметом его бесед и были тесно связаны с общими принципами критики, было бы неправильно обойти их стороной в данном кратком описании его жизненного пути; я даже посчитал целесообразным представить их в более детализированном виде, чем это позволяет относительная значимость предмета, если бы целый план исследования нашел свое осуществление. Способна ли была его любовь к систематизации вкупе с пристрастием к французской драме заставить его в данном случае придавать своим выводам более генерализированный вид, не замечая некоторых особенностей языка и стихосложения той страны — этого я определить не берусь.
  • 16. В октябре 1766 г герцог Букклей возвратился в Лондон. Надеюсь, его милость (кому я обязан знанием ряда подробностей, приведенных выше) простит мне вольность, коей является передача здесь его слов: «В октябре 1766 года мы вернулись в Лондон, проведя вместе около трех лет, ни разу за это время не поспорив и не испытав ни малейшего взаимного охлаждения; я, со своей стороны, насладился всеми преимуществами общения с таким человеком. Наша дружба продолжалась до самого его смертного часа; и я навсегда сохраню в себе чувство утраты друга, которого я любил и уважал не только за его таланты, но и за всевозможные личные добродетели».
  • 17. Уединение, в котором м-р Смит провел последующие десять лет, резко контрастировало с тем подвижным образом мысли, который некогда был ему присущ; вместе с тем оно настолько соответствовало его естественным предрасположенностям и его изначальным привычкам, что в свое время было необычайно трудно заставить его расстаться с уединенным образом жизни. Весь этот период (не считая кратких посещений Эдинбурга и Лондона) он оставался с матерью в Керколди, по обыкновению погруженный в интенсивные исследования и лишь порой отвлекаясь в компании старых школьных друзей, чьи «скромные устремления» связывали их с родными местами. М-р Смит находил отраду в обществе таких людей; и он дорожил ими — не только их простыми, непритязательными манерами, но и прекрасным знанием тех его личных качеств, которые отличали его с младенчества.
  • 18. М-р Юм, который (по его собственным словам) считал «город подходящим местом для пишущего человека»49 , предпринимал множество попыток выманить его из места уединенного проживания. В письме, датированном 1772 г., он уговаривает его пожить в Эдинбурге. «Я не принимаю никаких ссылок на состояние твоего здоровья, которые, я полагаю, суть лишь прикрытие, за которым ты прячешь собственную леность и тягу к затворничеству. Вот что, дорогой мой Смит, если ты и впредь будешь так нянчиться с такого рода жалобами, ты полностью отрежешь себя от человеческого общества, отчего обе стороны сильно проиграют»50 . В другом письме, датированном 1769 г., написанным у него в доме в Джеймс Корт (откуда открывался вид на Фрит-оф-Форт и противоположный берег Файфа), он писал: «Я рад, что нахожусь теперь в поле твоего зрения, и поскольку я смогу беседовать с тобой, думаю, нам следует оговорить некоторые условия на этот счет. Я крайне плохо переношу морские путешествия, и разделяющий нас широкий залив вызывает во мне ужас и что-то вроде гидрофобии. К тому же я устал путешествовать — настолько, насколько ты, по всем прикидкам, должен был бы устать сидеть дома. Поэтому я предлагаю тебе приехать ко мне и провести со мной несколько дней в здешнем одиночестве. Я хочу знать, чем ты занимался все это время и намерен вырвать из тебя скрупулезный отчет о методе, который ты использовал в своих занятиях, находясь в уединении. Я уверен, что во многих своих рассуждениях ты ошибаешься — особенно там, где ты, несчастный, не соглашаешься со мной. Все это говорит за то, что нам надо встретиться, и я желаю услышать от тебя какие-нибудь разумные предложения на сей счет. Остров Инкейт необитаем, иначе я предложил бы тебе встретиться на нем — так чтобы ни один из нас не покинул бы его до тех пор, пока не будет достигнуто полного согласия по всем спорным вопросам. Завтра я ожидаю прибытия сюда генерала Конвея, которого я буду сопровождать во время его пребывания в Розените, которое продлится несколько дней. Надеюсь по возвращении найти здесь письмо от тебя, в котором ты смело примешь брошенный мною вызов»51.
  • 19. Наконец в начале 1776 г. м-р Смит отчитался перед миром за свое долгое отсутствие, опубликовав «Исследование о природе и причинах богатства народов». Вот передо мной лежит письмо от м-ра Юма, поздравляющее автора с этим событием. Оно датировано 1 апреля 1776 г. (это примерно за шесть месяцев до смерти м-ра Юма) и показывает, какое дружеское внимание проявлял автор письма к литературной славе друга52. «Браво! Прекрасно! Дорогой м-р Смит, я весьма доволен твоим произведением, просмотрев его, я избавился от чувства огромного беспокойства. И ты, и твои друзья, и публика так многого ждали от этой работы, что мне не терпелось ее увидеть; теперь же мне полегчало. Правда, успокоился я не совсем: ведь чтение ее требует такой огромной концентрации внимания, а публика расположена совсем не утруждаться в этом смысле, так что я некоторое время еще буду оставаться в сомнении, станет ли она популярной сразу же. Но в ней есть глубина, основательность и острота, и в ней так много любопытных фактов, приводимых в качестве примеров, что в конечном счете она должна за воевать внимание широкого читателя. Вероятно, очень положительно сказался на этом сочинении твой последний визит в Лондон. Если бы ты находился здесь, на моей стороне баррикад, я бы поспорил с тобой о некоторых твоих принципах <...> Но эти и тысяча других моментов годятся только для устного обсуждения53. Надеюсь, это произойдет скоро; ибо здоровье мое в крайне плачевном состоянии и долгих отсрочек оно не выдержит».
  • 20. Пожалуй, излишне пытаться здесь давать подробный анализ книги, повсеместно известной ныне под названием «Богатство народов»; как бы там ни было, рамки данного эссе не позволяют осуществить подобное намерение. Однако, думаю, будет уместным сделать несколько замечаний по поводу предмета и направленности этого произведения. История жизни философа может в основном сводиться к истории его размышлений; что же касается такого автора, как м-р Смит, с юности посвятивший свои усилия систематическому исследованию важнейших условий обеспечения счастья людей, то обзор его сочинений, позволяя продемонстрировать особенности его дарования, одновременно дает самую верную картину его человеческих качеств.

Раздел IV.

Об исследовании природы и причин богатства народов54

  • 1. Исторический подход к пониманию различных форм, которые принимали дела человеческие в различные века и у различных наций55, естественно, вызывает вопрос: не может ли опыт прошлых эпох подсказать нам нынешним некие общие принципы, способные прояснять и направлять политику будущих законодателей? Однако возникновению данного вопроса предшествовала беспрецедентная по сложности дискуссия: ведь подобное требует точного анализа сложнейшего класса явлений, которые, возможно, станут объектом нашего внимания — явлений, возникающих вследствие работы хитроумных и часто неощутимых механизмов политического общества; последнее как предмет наблюдения кажется на первый взгляд настолько несоизмеримым с нашими способностями, что его принято было рассматривать с теми же пассивными выражениями удивления и покорности56, с какими мы рассматриваем загадочное и неконтролируемое действие физических причин в материальном мире. К счастью, в этом, как и во многих других случаях, данные сложности, которые так долго сводили на нет усилия гения-одиночки, начинают казаться не столь грозными, будучи противопоставленными объединенным усилиям рода человеческого; и по мере того, как опыт и размышления различных индивидов начинают оказывать воздействие на данный предмет и соединяются таким образом, что каждое усилие иллюстрирует и ограничивает другое, наука политики все более и более обретает тот систематический вид, который вдохновляет и служит подспорьем для трудов будущих исследователей.
  • 2. Исследуя политическую науку согласно этому плану, мало что можно почерпнуть из построений античных философов, большинство которых в своих политических исследованиях ограничивались сравнением различных форм правления и анализом тех мер, которые они предпринимали для увековечения собственного существования и для увеличения славы государства. На долю современности выпало исследовать те всеобщие принципы справедливости и целесообразности57, которые должны регулировать социальный порядок при всех формах правления и цель которых — создать как можно более справедливое распределение возникающих от политического объединения преимуществ между всеми членами сообщества.
  • 3. Вероятно, необходимой предпосылкой для осуществления этих исследований было изобретение книгопечатания. В тех отраслях литературы и науки, где гений находит материалы для приложения собственных сил, в поэзии, чистой геометрии и некоторых отраслях моральной философии, древние не только заложили фундамент, на котором нам предстоит строить, но и оставили великие законченные модели, которые мы можем имитировать. Но в физике, где наш прогресс зависит от накопления огромного количества фактов и от соединения случайных прозрений, ежедневно озаряющих наши странствия по бесчисленным коридорам наблюдения и эксперимента; и в политике, где материал, нужный нам для создания теорий, также разбросан и собирать и выстраивать его нам еще труднее, предоставляемые прессой средства коммуникации сумели за два века так ускорить прогресс человеческого разума, что наши предшественники не смогли бы вообразить подобное даже в самых радужных своих надеждах.
  • 4. Прогресс, уже достигнутый в этой науке, сколь бы незначительным он ни был в сравнении с тем, чего можно было ожидать, все же позволял увидеть, что счастье человечества зависит не от того, какое участие принимает каждый из людей в реализации законов, а от справедливости и целесообразности действующих законов. Доля же участия людей в правлении представляет интерес главным образом для незначительного числа людей, целью которых является достижение политически значимого положения; между тем в справедливости и целесообразности законов заинтересованы все члены сообщества, в особенности же те, чья личная незначительность не оставляет им иных надежд, кроме надежды на благие намерения правительства, под властью которого они живут.
  • 5. Отсюда явствует, что наиболее важная та отрасль политической науки, цель которой является прояснение философских принципов юриспруденции; или (как формулирует эту мысль м-р Смит) выявление «общих принципов, которые должны служить основанием законодательства для каждого народа»58. В тех странах, где имеющиеся у людей предрассудки сильно расходятся с этими принципами, даруемая конституцией политическая свобода дает им лишь средства к самораззо-рению. И если бы было возможно представить эти принципы полностью реализованными при любой из имеющихся систем права, у людей было бы мало причин сетовать на то, что не они явились непосредственными орудиями реализации этих принципов. Единственный непогрешимый критерий совершенства любой конституции заложен в подробностях ее муниципального кодекса; и та ценность, которую приписывают свободе мудрецы, связана главным образом с легкостью, которую она способна сообщить введению законодательных улучшений, отвечающих общим интересам сообщества; к тому же свобода служит гарантом того, что народ узрит пути чистого и равного функционирования справедливости и у него хватит силы духа для осуществления такового. Не могу удержаться от уточнения, что способность всякого народа реализовывать политические права с пользой для себя и своей страны предполагает распространение образования и морали, а это возможно лишь как следствие предшествующего действия законов, благоприятствующих промышленности, порядку и свободе.
  • 6. Кажется, в настоящее время просвещенные политики в общем и целом разделяют убеждение относительно истинности этих замечаний; ибо наиболее известные из работ, появившихся в различных странах Европы за последние тридцать лет, работ, принадлежащих перу Смита, Тюрго, Кампоманеса, Беккариа и других, имели своей целью совершенствование общества — не путем написания планов новых конституций, но путем политического просвещения реальных законодателей. Подобные спекуляции, будучи более полезными, чем другие, и по глубине и по широте действия, не содержат тенденции развенчивать существующие институты и возбуждать страсти масс. Рекомендуемые ими усовершенствования должны осуществляться слишком медленно и постепенно для того, чтобы распалить чье-либо воображение, за исключением воображения кучки теоретиков; но по мере того, как эти усовершенствования приживаются, они укрепляют политическую структуру и расширяют ее базис.
  • 7. Главная цель Исследования м-ра Смита состоит в том, чтобы направлять политику народов, ориентируясь на наиболее важную категорию национальных законов — ту, которая имеет дело с системой политической экономии59. Ему несомненно принадлежит заслуга обнародования самой всесторонней и совершенной из всех существующих работ, посвященных общим принципам любого из разделов права. Следует надеяться, что его примеру со временем последуют другие авторы, для которых внутренняя политика государств содержит множество других, не менее любопытных и интересных предметов обсуждения; его пример способен ускорить прогресс той науки, которую так метко описал лорд Бэкон в следующем пассаже: «Конечной целью, которую должны иметь в виду законодатели и которой должны служить все их постановления и санкции, является то, что граждане должны жить счастливо. Для осуществления этой цели необходимо, чтобы они получали религиозное и благочестивое образование; чтобы им дали моральное воспитание; чтобы они были защищены от внешних врагов надлежащим военным заслоном; чтобы эффективная политика предупреждала мятежи и нанесение ущерба личности; чтобы у них было изобилие богатства и других национальных ресурсов» De Augmentis Scientiarum, lib. viii. cap. iii: «Наука, трактующая о подобных предметах, определенно является вотчиной той конкретной категории людей, которых привычка заниматься делами общества заставила проделать всестороннее исследование социального строя, интересов сообщества в целом, правил естественной справедливости, национальных обычаев, различных форм правления, благодаря чему они оказались подготовленными к размышлениям о мудрости законов как с точки зрения справедливости, так и с точки зрения политической. Соответственно важнейшим недостающим звеном является выявление посредством исследования принципов естественной справедливости и политической целесообразности теоретической модели законодательства, которая, служа критерием сравнительной оценки достоинств муниципальных кодексов, может подсказать пути их исправления и улучшения тем, чье сердце болит о благосостоянии человечества» [пе ревод с латинского языка Стюарта]60. Приведенное в данном отрывке перечисление различных объектов права (оно весьма точно совпадает с тем, которое дает м-р Смит в заключении своей Теории нравственных чувств; здесь и конкретная цель политических спекуляций в том виде, в каком он первоначально формулирует ее в данном сочинении; а позже, в Богатстве народов, он публикует весьма ценный раздел на ту же тему) служит задаче разъяснения общих принципов справедливости и целесообразности, которыми должны руководствоваться при разработке данных важных статей законодательные учреждения; говоря словами лорда Бэкона, речь идет о задаче прояснения того «leges legum ex quibus information peti possit, quid in singulis legibus bene aut perperam positum aut constitutum sit»61.
  • 8. Та область законодательства, которую избрал предметом своего исследования м-р Смит, естественно заставляет меня отметить поразительную несхожесть духа античной и духа современной политики, проводимой в отношении [данного предмета] Богатства народов (Science de la Legislation, par Chev. Filangieri, Liv.i, chap. 13). Основной целью первого из названных видов политики было противодействие любви к деньгам и привычке к роскоши, которое следовало осуществлять при помощи тех институтов, кои служили позитивным противовесом названным склонностям; эта цель состояла в сохранении у подавляющего числа людей привычки к бережливости и аскетической строгости поведения. Упадок государств единодушно приписывается философами и историками как Древней Греции, так и Древнего Рима тому влиянию, которые оказали на характер нации богатства; и многими из философов и историков предлагались в качестве наи более совершенной модели законодательства — этакого порождения человеческой мудрости — законы Ликурга, которыми на протяжении веков запрещалось иметь в Спарте драгоценные металлы. — Насколько противоположна этой доктрина современных политиков! В бедности граждан они отнюдь не усматривают преимуществ для государства, их великая цель состоит в том, чтобы открыть новые источники национального благосостояния и при помощи тяги людей к обустройству своей жизни различными удобствами оживить деятельность всех слоев народа.
  • 9. Одну из главных причин данного различия духа древней и современной политики можно найти в том, что в древности источники национального богатства были иными, чем в наше время. В эпоху, когда коммерция и производство находились еще в младенчестве, в государствах, созданных так же, как и большинство античных республик, внезапного притока заграничных богатств справедливо опасались как чего-то недоброго, как угрозы и нравственному здоровью народа, и производству, и свободе. Однако сейчас положение настолько изменилось, что наиболее богатыми являются те нации, народы которых отличаются наибольшим трудолюбием и пользуются наибольшей свободой. Мало того, именно общее распространение богатства среди низших слоев общества послужило первым импульсом к воцарению в современной Европе духа независимости, именно оно — в условиях нахождения у власти некоторых правительств, особенно таких, как наше — породило более широкое распространение свободы и благополучия, чем это имело место в условиях действия самых знаменитых конституций античной эпохи62.
  • 10. Без такого распространения богатства среди низших слоев важные последствия, порожденные изобретением книгопечатания, имели бы крайне ограниченный характер; ибо для того чтобы вызвать у людей стремление к знаниям и предоставить им досуг, необходимый для их приобретения, требуется некоторая степень свободы и независимости; и только благодаря тому вознаграждению, которым отмечаются в данных общественных условиях трудолюбие и честолюбие, возникает возможность направить своекорыстные страсти большинства людей к такой цели, как интеллектуальное совершенствование их детей. Широкое распространение просвещения и самосовершенствования, которое обусловливается влиянием прессы и которому способствует дух коммерции, представляется мне самой природой изобретенным средством, предупреждающим те фатальные результаты, которые способно порождать разделение труда, сопутствующее прогрессу механических искусств. Для того же чтобы данное средство было эффективным, не требуется ничего кроме мудрых установлений, направленных на облегчение всеобщего просвещения и на то, чтобы привести образование индивида в соответствие с тем положением, которое он будет занимать в обществе. Ум [художника]63, который из-за ограниченности сферы его деятельности64 способен оказаться ниже уровня крестьянина или дикаря, должен с младенчества получать средства интеллектуального развлечения и зачатки морального совершенствования; и даже скучное однообразие его профессиональных занятий, не представляющее собой предмета, способного пробуждать его воображение или поглощать его внимание, должно оставлять ему свободу использовать свои способности в областях, более интересных для них самих и более полезных для других.
  • 11. Такого рода воздействия, несмотря на разнообразные причины, продолжающие противостоять новому положению вещей, уже проявились (и притом в весьма значительной степени) как следствие характерной для современности либеральной политики. М-р Юм, отметив в своем Эссе о коммерции тот факт, что в древнем мире мелкие республики создавали и содержали большие армии, объясняет военную мощь подобных государств неразвитостью у них коммерции и роскоши. «За счет труда крестьян существовало небольшое число ремесленников, что позволяло содержать за их счет большее число солдат». Однако он добавляет, что «политика древности была НАСИЛЬСТВЕННОЙ и противоречила ЕСТЕСТВЕННОМУ ходу вещей»65, по-моему, желая сказать этим, что такая политика чрезмерно полагалась на преобразование общественного строя при помощи позитивных институтов — преобразование, осуществляемое согласно неким заданным представлениям о целесообразности; при этом она недостаточно доверяла тем принципам человеческой конституции, которые — коль скоро им будет дана свобода действия — не только приведут человечество к счастью, но и сформируют основания для прогрессивного развития условий его существования и его характера. Преимущества, коими обладает современная политика по сравнению с античной, главным образом состоят в том, что в ряде наиболее важных разделов политической экономии она соответствует природе вещей; и нетрудно было бы показать, что там, где она все еще несовершенна, ее ошибки объясняются тем, что она сдержи вает естественное развитие человеческих дел. Ведь в налагаемых ею ограничениях можно обнаружить семена многих предрассудков и глупостей, присущих современным нравам и давно уже выставленных на порицание философам и на осмеяние сатирикам.
  • 12. Мне кажется, что приведенные выше очень несовершенные наброски представляют собой не только подходящее, но и в какой-то мере необходимое введение к нескольким моим замечаниям относительно Исследований м-ра Смита, поскольку они способны служить иллюстрацией идеи о связи, существующей между его системой коммерческой политики, и теми спекуляциями его молодых лет, в которых он специально рассматривает пути человеческого прогресса и счастья. Только этот взгляд на политическую экономию и способен сделать ее интересной для моралиста, способен придать калькуляции выгод и убытков особое достоинство в глазах философа66. М-р Смит дает много указаний в этом направлении, но нигде не высказывается об этом совершенно ясно; и на первый взгляд кажется, что огромное внимание, уделяемое им роли разделения труда в развитии производительных сил, ведет к иному, притом очень меланхоличному выводу, согласно которому те же самые силы, что способствуют прогрессу умений, имеют тенденцию обеднять дух умельца; и, следовательно, увеличение богатства народов предполагает принесение в жертву национального духа67.
  • 13. Основополагающие учения, составляющие систему м-ра Смита, теперь настолько общеизвестны, что было бы скучно предлагать здесь пересказ книги по главам — даже если бы я надеялся правильно отразить ее содержание в очерченных мною для себя пределах.

Поэтому ограничусь замечанием общего плана о том, что главной и наиболее значительной целью его спекуляций было показать, что в принципах устройства человеческого духа и в обстоятельствах внешней ситуации человека самой природой заложены предпосылки постепенного прогрессирующего увеличения набора средств обеспечения благосостояния нации; а также показать, что наиболее эффективным является тот план возвеличения любого народа, который придерживается предначертанного природой порядка вещей, то есть такого, который позволяет каждому человеку, при условии, что тот придерживается правил справедливости, осуществлять собственные интересы теми способами, которые сочтет нужными, развивая собственное производство и собственный капитал в процессе максимально свободной конкуренции с согражданами68. Всякая политическая система, пытающаяся при помощи чрезвычайных мер привлечь в отдельную отрасль промышленности булыпую долю общественного капитала, чем ту, которая пришла бы в эту отрасль естественным путем, либо пытающаяся при помощи налагаемых особых ограничений отвлечь из конкретной отрасли промышленности часть того общественного капитала, которая могла бы быть использована в этой отрасли, на деле отдаляет достижение той великой цели, которую желает приблизить69.

  • 14. Каковы были те обстоятельства, которые способствовали нарушению в современной Европе естественного хода вещей, приведшего, в частности, к поощрению городского производства в ущерб сельскому? — этот вопрос м-р Смит исследовал с огромной изобретательностью70; причем то, как он осуществлял данное исследование, сделало возможным новое понимание истории конкретного состояния общества, господствующего ныне на доброй четверти земного шара. Его наблюдения, посвященные данному предмету, показывают, что изначально обстоятельства, о которых идет речь, возникли в качестве естественного и неизбежного результата некой специфической ситуацией, в которой пребывало человечество на протяжении определенного периода; и что указанные обстоятельства возникли не в результате проведения какой-то определенной политики, а в результате действия частных интересов и предрассудков отдельных слоев населения.
  • 15. Однако данное состояние общества, первоначально возникшее вследствие уникального стечения обстоятельств, было продлено намного дальше его естественных пределов с помощью ложной системы политической экономии, распространяемой купцами и мануфактурщиками — классом людей, чьи интересы не всегда совпадают с интересами общества, но чьи профессиональные знания дают им множество преимуществ, когда нужно защищать выгодную им точку зрения (особенно если соответствующая область науки находится в младенческом состоянии). Именно усилиями этой системы была создана новая череда препятствий для национального процветания. Препятствия, возникшие из-за остаточных проблем феодализма, нарушали непосредственно внутреннее устройство общества, то здесь, то там создавая препятствия свободному обращению труда и ресурсов. Что же касается данной преобладающей по сей день ложной системы политической экономики, то поскольку она объявляет своим объектом регулирование коммерческих отношений между народами разных стран, воздействие ее являет ся не таким прямым и явным, и вместе с тем она сеет не менее серьезные предрассудки внутри принявшей эту систему государств.
  • 16. Данной системе — поскольку она берет начало в предрассудках или, точнее, в пристрастиях выразителей меркантильных взглядов — м-р Смит дает название коммерческой или меркантильной системы71; он дал очень пространное рассмотрение двум ее главным средствам обогащения нации: ограничений на импорт и поощрения экспорта72. Отчасти эти средства, замечает он, продиктованы духом монополизма, отчасти же — ревностью к тем странам, относительно которых данная страна имеет отрицательный торговый баланс73. Из его рассуждений явствует, что все эти средства неблагоприятно сказываются на благосостоянии применяющей их нации — в его замечаниях, касающихся ревности в торговле, звучит тон негодования, который он редко позволяет себе в своих политических произведениях.
  • 17. «Таким образом (говорит он) низкие приемы мелких торговцев возводятся в роль политической мудрости, коей должна руководствоваться в своем поведении великая империя»74. Подобные «мудрости»75 учили нации тому, что их интерес состоит в ограблении всех своих соседей. Каждую нацию учат смотреть завистливыми глазами на процветание всех тех наций, с которыми она состоит в торговых отношениях, и считать их прибыль своими убытками. Коммерция, которая должна быть между нациями, как и между отдельными людьми, такой же естественной связью, дружбой, стала самым плодовитым источником разногласий и вражды. В этом и прошлом веках ничто из капризных амбиций королей и министров не нанесло столь фатального ущерба положению в Европе, какой нанесла ей непристойная ревность торговцев и производителей. Насилие и несправедливость, чинимые властителями человечества, представляют собой древнее зло, от которого76 в природе дел человеческих едва ли найдешь спасенье. Но от непристойной прожорливости торговцев и мануфактурщиков, присущей им тяги к монополизму, несмотря на их неисправимость, окружающих все же можно оградить, сделав так, чтобы они не нарушали ничьего спокойствия, кроме своего собственного77.
  • 18. Таковы либеральные принципы, при помощи которых, согласно м-ру Смиту, следует управлять коммерческой политикой наций, и облегчение процесса установления этих принципов должно стать великой задачей законодателей. И совсем другое дело — выяснение того, как следует реализовывать эту теорию в каждом конкретном случае; ответ на этот вопрос должен зависеть от конкретной страны, от специфики ситуации, в которой он возникает. В спекулятивной деятельности, такой, какой является деятельность м-ра Смита, рассмотрение подобных вопросов находится за рамками общего плана исследований; но то, что он вполне сознавал, насколько опасна небрежность в применении политических теорий, явствует не только из общего напряжения, ощутимого в его творчестве, но и из некоторых мимоходом сделанных им наблюдений касательно данного предмета: «Последствия всех мер по регулированию системы торговли (говорит он в одном месте) настолько неудачны, что они78 привносят в наличное состояние государственного устройства не просто очень опасный беспорядок, но такой беспорядок, с которыми зачастую бывает трудно справиться, не вызвав, по крайней мере на какое-то время, еще большего беспорядка. — Поэтому решение вопроса о том, каким образом79 следует постепенно восстанавливать естественную систему совершенной свободы и справедливости, мы должны оставить мудрости будущих государственных мужей и законодателей»80. В последнем издании Теории нравственных чувств он добавляет ряд замечаний, имеющих очевидное отношение к данному важному учению. Приводимый ниже отрывок, вероятно, имеет отношение непосредственно к той конкретной разновидности нарушения общественного порядка, которое обязано своим происхождением феодальным институтам.
  • 19. «Человек, общественные устремления которого основаны на гуманности и благотворительности, будет уважать установленную власть и даже привилегии отдельных граждан, особенно принадлежащих к главным сословиям, [и сообществ, на которые подразделяется государство]81. Хотя он и видит, что в некотором отношении существование [некоторых из н]их связано со злоупотреблениями, он готов бывает смягчить то [ограничиться смягчением того], что может быть искоренено только насильственными средствами. Когда он не в силах доводами и убеждениями одержать победу над предрассудками, укоренившимися у народов, то не решается [не пытается] задушить их насилием и строго соблюдает правило, которое Цицерон совершенно основательно называл божественным законом Платона, а именно, что употреблять насилие против своей страны столь же предосудительно, как прибегать к насилию против отца и матери (см.: Платон, Критон, 61). Он старается согласовать по возможности свои новые установления со старыми привычками и народными предрассудками и особенно стремится помочь в несчастьях, порождаемых отсутствием известных предупредительных законов, которым толпа [люди] подчиняется крайне неохотно. Если он не в силах восстановить [установить] право, то не пренебрегает ослаблением занявшего его место злоупотребления [улучшением плохого], следуя в таком случае примеру Солона, который, не имея возможности установить наиболее лучшие законы, довольствовался введением наименее худших [лучших из тех], на которые только могли согласиться афиняне»82.
  • 20. В устах автора Богатства народов данные предостережения относительно практического применения общих принципов звучат как нечто совершенно необходимое, так как неограниченная свобода торговли, рекомендация по введению которой составляет главную цель данного сочинения, вызывает у склонных к праздности государственных мужей сильный соблазн использовать имеющуюся у них абсолютную власть для немедленного введения в действие данного предписания. «Ничто так не мешает спокойствию государственного мужа (говорит автор «Элогии в честь правительства Колберта»), как дух умеренности, ибо он принуждает его постоянно заниматься наблюдениями, ежеминутно демонстрирует ему, что он не обладает достаточной мудростью, оставляя его с меланхолическим ощущением собственного несовершенства; между тем как нахождение под защитой пары-тройки общих принципов позволяет профессиональному политику с удовольствием вкушать постоянство покоя. Если же речь идет о таком принципе, как принцип полной свободы торговли, то его и одного уже достаточно для того, чтобы политик правил миром, предоставив делам человеческим решаться, как им заблагорассудится, испытывая на себе всю власть человеческого эгоизма и предрассудков отдельных людей. Если последние противоречат друг другу, последствия подобных противоречий его не заботят; он настаивает на том, что о последствиях можно будет судить лишь спустя век-другой. Если же его современники сетуют на последствия беспорядка, который он устроил в делах общества, и не желают спокойно подвергаться устроенному им эксперименту, он обвинит их в нетерпеливости. Это они, а не он виноваты в собственных страданиях; и он продолжает насаждать данный принцип с прежним рвением и прежней уверенностью». Таковы слова красноречивого и изобретательного автора Элогии в честь Колберта, получившей премию Французской академии в 1763 г.; данное произведение, несмотря на то, что в нем немало узких и ошибочных спекулятивных суждений, изобилует справедливыми и важными размышлениями практического характера. Насколько применимы данные замечания к тому конкретному классу политиков, которых он явно имеет в виду в приведенном отрывке, — этого я сказать не берусь.
  • 21. Едва ли есть необходимость уточнять данные наблюдения замечанием, что они ни в коей мере не умаляют ценности политических теорий, представляющих собой попытку описать принципы совершенного законодательства. Такие теории, как я уже отмечал в другом месте (Elements of the Philosophy of the Human Mind, p. 261 — Stewart, Works, ii.246), должны рассматриваться просто как описания тех конечных целей, которые должен ставить перед собой государственный деятель. Спокойное функционирование органов управления и непосредственный успех предпринимаемых государственным деятелем мер зависят от его здравомыслия и его практических умений; а его теоретические принципы позволяют ему лишь постоянно и мудро ориентировать предпринимаемые им шаги на совершенствование и счастье человечества, а также не давать ему отклоняться от этих важных целей под влиянием тех или иных ограниченных воззрений, целесообразность которых временная. «В любом случае (говорит м-р Юм) должно быть выгодно знать, каков наиболее оптимальном вариант; тогда мы сможем максимально приблизить к нему реальную конституцию или форму правления при помощи мягких изменений или инноваций, не причиняющих обществу чрезмерных неудобств»83.
  • 22. Рамки мемуарного жанра не позволяют мне детально проанализировать достоинства сочинения м-ра Смита с точки зрения оригинальности этой работы. Достаточно беглого взгляда на систему французских экономистов, как ее описал сам м-р Смит, чтобы убедиться в том, что данное учение о свободе торговли и промышленности совершенно совпадает с его собственным84 . Но и самые горячие сторонники этой системы не могут утверждать, будто хоть кому-то из многочисленных ее приверженцев удалось приблизиться к м-ру Смиту в смысле точности и проницательности, с которыми он изложил эту систему, или с точки зрения научно-просветительского подхода, который применил он при выведении этой системы из начальных принципов. Неуклюжесть применяемых ими специальных терминов и парадоксальность формы, в которой они предпочли излагать некоторые из своих мнений, признаются даже теми, кто с наибольшей готовностью признает достоинства их теории; в то же время, что касается м-ра Смита, сомнительно, что даже вне круга математических и физических наук нам удастся найти хоть одну книгу, которая сумела бы так приспособить свою структуру к правилам общепринятой логики и была бы столь доступна для восприятия рядового читателя. Но даже если полностью абстрагироваться от оригинальных и своеобразных размышлений автора, мне неизвестна никакая другая работа нашего времени, на какую бы тему она ни была написана, в которой содержалось бы столь методичное, всеохватное и рассудительное осмысление всей наиболее глубокой и просвещенной философии нашего века.
  • 23. Отдавая должное м-ру Смиту, следует заметить также, что хотя некоторые из пишущих экономистов опередили его по времени публикации своих учений, его учения производят впечатление совершенно оригинальных творений автора, являющихся плодом его собственных размышлений85 . Думаю, данное убеждение возникнет у любого, кто прочтет его Исследование с должным вниманием и возьмет на себя труд проследить постепенный, но впечатляющий прогресс представлений автора. Для тех же, у кого все-таки останется тень сомнений [насчет самостоятельности его теории], нелишним будет упомянуть, что свои лекции о политике, в которых содержались фундаментальные принципы данного исследования, были прочитаны им в Глазго уже в 1752— 1753 гг. — в период, когда еще определенно не существовало никаких работ французских авторов на данную тему, способных так или иначе помочь ему в проведении собственного исследования86. Ведь мсье Тюрго (о котором говорят, что свои первые представления о неограниченной свободе торговли он почерпнул у старого купца мсье Турне), только в 1756 г. опубликовал в Encyclopedic статью, свидетельствующую о полном освобождении его мысли от предрассудков прошлого касательно необходимости регулирования торговли. О том же, что даже тогда подобные мнения оставались уделом кучки французских мыслителей, ясно свидетельствует отрывок из Mumoires sur la Vie et les Ouvrages de M. Turgot (Воспоминания о жизни и творчестве мсье Тюрго), в котором, кратко процитировав указанную статью, автор добавляет: «В ту пору данные идеи представлялись парадоксальными; потом они стали обычными, и наступит день, когда они будут общепринятыми».
  • 24. Очевидно, что из всех книг, появившихся еще до создания м-ром Смитом своих лекций, наибольшую пользу принесли ему политические дискурсы м-ра Юма. Но и теории м-ра Юма — какими бы убедительными и изобретательными ни выглядели они почти всегда, какими бы глубокими и справедливыми ни являлись они в большинстве случаев — в сравнении с теориями м-ра Смита служат поразительным доказательством того, что при рассмотрении столь обширного и сложного предмета даже самый проницательный ум, коль скоро он направлен на частные вопросы, может быть введен в заблуждение кажимостями87 и что если мы не предпримем всеобъемлющего исследования всего проблемного поля, подкрепляемого точным и терпеливым разбором идей, подтолкнувших нас на рассуждения, ничто не сможет уберечь нас от ошибок. — Возможно, стоит заметить, что эссе м-ра Юма «О ревности в торговле» и ряд его других политических дискурсов получили лестное для него одобрение мсье Тюрго, выразившееся в том, что он взял на себя дело перевода их на французский язык.
  • 25. Я сознаю, что насчет вышеприведенных свидетельств оригинальности м-ра Смита можно возразить, что они не вполне убедительны, так как полностью ос нованы на воспоминаниях студентов, посещавших первый цикл его лекций, прочитанных в Глазго по моральной философии; воспоминания их, сделанные по прошествии сорока лет, не могут быть слишком точными. К счастью, существует краткая рукопись, написанная рукой м-ра Смита и датированная 1755 г., которую он представил обществу, членом которого являлся тогда88; в данной работе содержится довольно длинное перечисление определенных ведущих принципов, касающихся как политики, так и литературы, относительно которых он стремится утвердить свое исключительное авторство, дабы предупредить возможность возникновения притязаний на них со стороны соперников, возникновение которых он считал вполне возможным и что было в высшей степени вероятно, учитывая его профессорскую практику плюс привычку широко контактировать с людьми, которых ему доводилось встречать в частных компаниях. В настоящее время данная работа является моей собственностью. Стиль ее пронизан изрядной долей того благородного негодования, которого, видимо, не избежать человеку, убежденному в чистоте своих намерений, когда он подозревает, что кто-то воспользовался открытостью его характера. В таких ситуациях людям не всегда удается остаться снисходительными к плагиату89, который — при всей ужасности причиняемых им последствий — далеко не всегда предполагает злонамеренность плагиатора, ибо большая часть человечества, будучи не способна к самостоятельному мышлению, совершенно не представляет себе, какой вред наносит поистине гениальному человеку, когда посягает на любимые [плоды] его размышлений. По причинам, о которых известно некоторым членам данного Общества, было бы не слишком порядочно публиковать эту рукопись, так как она возродила бы память о некоторых расхождениях; и я не стал бы даже вспоминать о ней, если бы не считал ее ценным документом, свидетельствующем о том, как далеко продвинулся м-р Смит в своих идеях уже в этот самый ранний период90. В ней подробно описаны многие из наиболее важных суждений Богатства народов', процитирую лишь следующие фразы: «Государственным деятелям и разного рода прожектерам свойственно относиться к людям как к сырью, используемому в работе политических механизмов. Прожектеры вмешиваются в то, как вершит дела человеческая природа; а нужно всего лишь не мешать ей, предоставив ей беспрепятственно реализовывать свои цели, и тогда она устроит все по-своему». И вот еще отрывок: «Для того, чтобы вывести государство из состояния крайнего варварства и позволить ему достичь высшей степени процветания, едва ли требуется что-то кроме мира, посильных налогов и терпимых правителей, следящих за соблюдением справедливости; все остальное осуществится в ходе естественного развития. Все правительства, мешающие естественному развитию и заставляющие все идти по-другому или же пытающиеся остановить общественный прогресс на определенной точке, являются противоестественными и вынуждены сохранять свое существование при помощи гонений и тирании. — Большая часть приведенных в этой работе утверждений (отмечает он) подробно рассмотрена в некоторых из тех лекций, текст которых я все еще имею при себе — они записаны рукой помощника, который вот уже шесть лет как оставил службу у меня. Все эти утверждения постоянно фигурировали в моих лекциях с самых начальных моих занятий с классом м-ра Крейджи, начиная с моей первой зимы в Глазго и по сей день. Все эти утверждения я разбирал в лекциях, прочитанных мною в Эдинбурге за год до моей отставки, и я могу представить многочисленных свидетелей как с первого, так и со второго места моей работы, которые дадут достаточные подтверждения моего авторства».
  • 26. В конце концов, о достоинствах работ того класса, к которым принадлежат сочинения м-ра Смита, вероятно, следует судить не столько по новизне представленных в них принципов, сколько по тому, какая аргументация приводится автором в их защиту, и по тому, насколько научно рассматривается их порядок и взаимосвязи91 . Общие положения, касающиеся преимуществ свободной торговли, можно найти у различных авторов самого раннего периода. Но заслуга рассмотрения столь сложных по своей природе принципов, как те, что встречаются в политической экономии, по праву принадлежит автору, первому установившему их значение и проследившему их самые отдаленные следствия, а не тому, кому по счастливой случайности довелось первым наткнуться на истину.
  • 27. Помимо тех принципов, которые м-р Смит считал собственным открытием, его Исследование содержит систематическое рассмотрение наиболее важных составляющих политической экономии, позволяющее в простых понятиях осветить эту крайне сложную и обширную науку. Уменье и всесторонность ума, проявленные им при выполнении этой задачи, могут быть по достоинству оценены лишь теми, кто может сравнить сделанное им с работой его непосредственных предшественников. И вероятно также и с точки зрения утилитарной проделанная им работа по связыванию и классификации разобщенных идей является не менее ценной, чем результаты его собственных оригинальных размышлений. Ибо те или иные истины способны произвести надлежащее впечатление на разум, только будучи восприняты ясным и естественным путем; то же касается и успешности борьбы разума с заблуждениями.
  • 28. В задачи настоящего исследования не входит выделить наиболее значимые и важные учения м-ра Смита (даже если бы я был способен на это) и противопоставить их тем его мнениям, которые представляются нетипичными или сомнительными. Признаю, что не все его выводы я готов безоговорочно принять; в частности, это касается той главы, где он рассматривает налогообложение — данный предмет явно исследован им в менее систематичной и неудовлетворительной манере, чем большинство других рассмотренных им предметов92.
  • 29. Я был бы не прав, если бы завершил этот раздел, не обратив внимания на то, с какой мужественной и достойной свободой автор выдерживает единый стиль изложения своих мнений, и на то, как снисходительно взирает он на все мелкие страсти, связанные с присущей его времени фракционной борьбой. Всякий, кто возьмет на себя труд сравнить общий тон его работы с атмосферой, в которой она была впервые опубликована, не может не почувствовать и не признать справедливости данного замечания. — Не часто незаинтересованной жажде истины удается так быстро найти награду. Философы (пользуясь выражением лорда Бэкона) являются «слугами потомков»; и многие из тех, кто посвятил свои таланты служению важнейшим интересам человечества, вынуждены были, подобно Бэкону, «завещать свою славу» еще не рожденному поколению и успокаивать себя мыслью о том, что посеянное ими будет пожато следующим поколением:

Insere Daphni pyros carpent rua poma nepotes93.

М-р Смит был более удачлив, или, скорее, ему, как никому, повезло в этом отношении. После выхода в свет его сочинения он прожил всего пятнадцать лет; и все же за тот короткий период он имел возможность с удовлетворением наблюдать не только постепенное исчезновение поначалу возникшей оппозиции этой работе, но и стать свидетелем того, какое практическое влияние оказывают его идеи на торговую политику его страны.

Раздел V.

Заключительная часть повествования

Примерно через два года после опубликования «Богатства наций» м-р Смит был назначен одним из полномочных представителей Таможни его величества в Шотландии; подобная привилегия была для него тем более ценной, что она была предоставлена ему при ходатайстве герцога Букклея. Большая часть данного двухлетнего периода была проведена им в Лондоне, где ему довелось на сей раз наслаждаться столь обширным и разнообразным общением, что возможности проявлять присущие ему исследовательские наклонности так и не представилось. Но в этот раз он не считал проведенное таким образом время потерянным, ибо окружавшее его тогда общество в значительной степени состояло из английских литературных знаменитостей первой величины. О таком обществе весьма лестно отзывается д-р Барнард в его широко известных «Стихах, посвященных сэру Джошуа Рейнолдсу и его друзьям»:

Если я не знаю как выразить свои мысли,

Этому обучит меня Гиббон,

Подобрав слова изысканные и сильные;

Джоунс научит меня скромности и греческому языку, Смит — искусству мыслить, Бёрк — искусству говорить, А Боклерк — беседовать94.

После того, как состоялось его назначение в Таможенное Ведомство, м-р Смит перебрался в 1778 г. в Эдинбург, где и провел последние двенадцать лет жизни, пребывая в условиях, более чем отвечающих всем его потребностям; и что самое ценное в его тогдашнем положении, он получил возможность провести остаток своих дней в обществе друзей юности.

Мать м-ра Смита, поехавшая вместе с ним в Эдинбург, несмотря на ее крайне почтенный возраст, все еще отличалась изрядным здоровьем, и годы еще не успели сказаться на ее способностях. Его кузина мисс Джейн Дуглас (ранее являвшаяся членом его семьи в Глазго и всегда по-братски любимая им), разделяя с ним нежную заботу о своей тетке, столь необходимую ввиду ее преклонного возраста, осуществляла дружеский надзор над его домашним хозяйством, тем самым освободив его от обязанностей, к выполнению которых он был совсем не приспособлен.

Доходы, приносимые новой должностью, позволили ему куда в большей степени, чем раньше, реализовать естественную широту его души; и состояние его финансов, обнаружившееся после его смерти, явилось подтверждением того, о чем подозревали его близкие друзья: несмотря на то, что сам он вел весьма скромную жизнь, большая часть его ежегодных сбережений уходила на тайную благотворительность. Единственными предметами роскоши, которые он позволял себе лично, были небольшая, но изысканная библиотека, в создании которой он проявил большую разборчивость, а также простые, но гостеприимные обеды, которыми он без всяких формальных приглашений радушно потчевал своих друзей95.

Куда менее благоприятно данная перемена в образе жизни, обусловленная его переездом в Эдинбург, сказалась на его литературных занятиях. Хотя выполнение обязанностей, соответствующих занимаемой им должности, не требовало от него большого напряжения ума, оно все же являлось достаточным отвлечением и дезориентацией духа; и теперь, когда его жизненный путь завершился, нельзя не посетовать на то, сколько бесценного времени отняла у него эта должность, не позволив ему совершить нечто более нужное миру, нечто более соответствующее размерам его дарования.

Кажется, в первые годы проживания на новом месте он полностью оставил ученые занятия; литературные пристрастия были в ту пору для него не более чем средством проведения досуга, не более чем предметом для ведения приятных бесед. Признаки приближающейся старости, ощущать которые он начал очень рано, наконец — когда уже было слишком поздно — напомнили ему, что он все еще находился в долгу перед обществом и перед собственной славой. Основные материалы для трудов, о планах написания которых он объявил ранее, были подготовлены давным-давно, и все, что ему требовалось теперь для придания этим материалам столь любимого им систематического вида — все, что нужно было для изложения накопленных мыслей в том легком и кажущимся безыскусным стиле, который он так тщательно культивировал и который за годы со чинительства он с таким трудом приспособил к собственным вкусам, — это еще немного лет здоровья и тихого труда в отставке96.

Вероятно, определенную роль в том, что данным замыслам не суждено было осуществиться, сыграла смерть его матери в 1784 г. и смерть мисс Дуглас в 1788 г. Обе они на протяжении более шестидесяти лет являлись предметами его любви; с младенческих лет их общество согревало его и позже служило для него заменой собственной семьи. Теперь же он оказался в одиночестве и беспомощности; и хотя он сумел сохранить самообладание перед лицом данной утраты и, казалось, со временем к нему вернулась былая веселость нрава, здоровье и силы постепенно оставляли его, и в июле 1790 г. его постигла смерть — примерно через два года после смерти кузины и через шесть лет после смерти матери. Его последняя болезнь, состоявшая в хронической закупорке кишок, протекала медленно и мучительно; но утешение от страданий он находил в самом трогательном сочувствии друзей и в полном смирении собственного духа.

За несколько дней до смерти, чувствуя скорое приближение конца, он распорядился уничтожить все его рукописи, за исключением нескольких отдельных эссе, кои он доверил заботам своих душеприказчиков; и в соответствии с его желанием эти последние также были преданы огню. Что содержалось в этих записях, не известно даже самым близким его друзьям; однако нет сомнения, что по крайней мере отчасти они состояли из лекций по риторике, которые он читал в Эдинбурге в 1748 г., и из лекций по естественной религии и юриспруденции, составлявших часть курса, который он преподавал в Глазго. Возможно, верно то, что данный не возместимый урон его наследию был нанесен автором отчасти по причине его крайней щепетильности в том, что касалось собственной репутации; но разве не можем мы предположить, что при уничтожении некоторых из своих рукописей он руководствовался высшими мотивами? Лишь изредка философу, с молодых лет занимавшемуся моральными или политическими изысканиями, полностью удается объяснить другим так полно, как ему хочется, на чем основываются его взгляды; именно поэтому когда некая личность, заслужившая всеобщее одобрение своей доброжелательностью, либеральностью и своими суждениями, демонстрирует известные принципы, таковые должны восприниматься как нечто весомое и авторитетное, независимо от того, способна ли данная личность во всех случаях предложить подобающее обоснование данным принципам. Вероятно, многие авторы, сознавая втайне, что не имеют таких обоснований и опасаясь, что в отсутствии важной аргументации достижение истины будет не приближено, а отодвинуто, предпочитают утаить от мира незавершенные результаты своих наиболее ценных трудов и довольствуются лишь общими результатами своего поиска истины, представляющимися им наиболее интересными для рода человеческого.

К счастью, дополнения к Теории нравственных чувств, большинство из которых были написаны в период тяжелой болезни, поступили издателям в начале предшествующей зимы; и автору довелось увидеть эту работу опубликованной97. Особое очарование продемонстрированному в ней возвышенному красноречию придает явно преобладающий в сочинении дух серьезности и моральной мобилизации — особенно если иметь в виду, что написано оно было в ситуации ухуд шающегося здоровья — усиливая (если его можно более усилить) и без того немалый интерес к высказываемым здесь утонченным истинам, которые в глубокомысленном уединении его младых лет пробуждали первые вспышки его гения и в которых находили отраду последние усилия его разума.

В письме, написанном в 1787 г. и адресованном главе университета Глазго по случаю избрания его ректором данного научного учреждения, звучат отголоски приятных воспоминаний о том, с каким удовлетворением он всегда отзывался о данном периоде собственной литературной карьеры, посвященном именно этим важным исследованиям. «Никакой другой выбор (пишет он) не принес бы мне столь истинного удовлетворения. Ни один другой человек не способен был бы испытать большей признательности обществу, чем испытываю я в отношении моих коллег по университету Глазго. Они дали мне образование, они послали меня в Оксфорд. Вскоре после моего возвращения в Шотландию они избрали меня членом своего сообщества, а затем доверили мне должность, на которой некогда блистал непревзойденными способностями и добродетелями незабвенный д-р Хатчесон. Тринадцать лет, проведенные мной в качестве члена данного сообщества, оставили по себе воспоминания как о самом полезном — а следовательно, самом счастливом и почетном — периоде моей жизни; и теперь, когда вот уже двадцать три года минуло с момента моего отъезда отсюда, я невыразимо рад удостовериться в том, что мои бывшие друзья и покровители хранят обо мне столь отрадные воспоминания98.

Как бы ни было бедно событиями краткое повествование, которое я теперь завершаю, думаю, с его помощью возможно составить себе представление о ге ниальности данного известнейшего человека и о его характере. Если же говорить о его интеллектуальной одаренности и о прославивших его достижениях, об оригинальности и всесторонности его взглядов, о масштабе, разнообразии и правильности его информированности, о неисчерпаемости и плодотворности его творческой энергии, о тех стилистических красотах, которые его богатое воображение смогло позаимствовать из классических образчиков культуры, — то обо всем этом ярко свидетельствуют оставленные им памятники литературного творчества. Самым же веским свидетельством его личностных достоинств является доверие, уважение и расположение, которыми он пользовался у окружающих его людей, где бы ему ни довелось жить и работать. В памяти представителей узкого круга людей, с которыми он — до тех пор, пока ему позволяло здоровье — регулярно проводил один вечер в неделю, людей, которых все еще продолжают связывать воедино печальные, но приятные воспоминания о покинувшей их столь добродетельной личности, надолго сохранится то, с каким спокойствием и благодушием принимал он ухудшение собственного здоровья, и то, как до самого конца не переставал он искренне переживать за своих друзей и заботиться об их благополучии.

Пожалуй, трудно отыскать другие черты его души, которые столь ярко характеризовали бы его как личность. А то, что в его манерах и в его интеллектуальном стиле было много своеобразия, ясно даже самому поверхностному наблюдателю; но хотя для тех, кто знал его, это своеобразие ничуть не уменьшало уважения к нему; хотя для его близких друзей подобное своеобразие добавляло невыразимого очарования беседам с ним, так как позволяло по-особому взглянуть на простоту и безыскусность его души; все же для того чтобы представить это своеобразие широкой публике потребовался бы особо искусный рассказчик. Он определенно не был приспособлен ни к общекоммерческим предприятиям, ни к активной жизни делового человека. Размышления на самые общие темы, которым он предавался с молодости, и разнообразие материй, постоянно возникающих в его воображении, породили в нем привычку не обращать внимания на знакомые предметы и на обычный ход вещей; и он часто демонстрировал рассеянность, которые едва ли ускользнули от внимания Ла Брюэра. Даже в компании умудрялся он оставаться погруженным в свои занятия; и порой движение его губ, некоторые его взгляды и жесты говорили о том, что он захвачен сочинительством. Однако часто меня поражало то, насколько хорошо помнил он по прошествии многих лет самые малые подробности прошлых событий; подобные факты склоняют меня к мысли, что он обладал способностью — весьма часто встречающейся у рассеянных людей — припоминать, благодаря усиленной рефлексии, многие события, которые в момент, когда они происходили, не привлекли к себе его внимания.

Очевидно, именно вследствие данного недостатка он не легко вступал в обычные беседы и вместо этого начинал излагать свои собственные идеи, что походило на лекцию. Однако если подобное и случалось, то уж никак не из стремления довлеть над беседой или удовлетворять собственное тщеславие. Сам он был настолько предрасположен к тому, чтобы молча наслаждаться весельем окружающих, что порой его друзья даже специально заводили разговор на наиболее интересную для него тему, чтобы втянуть его в разговор.

Думаю также, никто не скажет, что я утрирую, если я добавлю, что сам он практически никогда не менял тему разговора и никогда не бывал неготовым поддержать разговор на любую предложенную ему тему В действительности же самым интересным его разговор бывал тогда, когда он давал волю своему гению, рассуждая о тех немногих областях знания, относительно которых у него имелись лишь общие представления.

Часто у него складывалось ложное мнение о людях, с которыми он не был достаточно знаком; но природная склонность куда больше располагала его к слепой симпатии, нежели к необоснованным предрассудкам. Преувеличенное значение, обычно придаваемое им делам человеческим, не оставляло ему ни времени, ни желания подробно изучать неинтересные особенности обычных характеров; соответственно несмотря на свое детальное знание способностей интеллекта и проявлений души, несмотря на умение различать тончайшие оттенки гениальности и страстей, в своих суждениях об отдельных людях он порой приходил к заключениям, весьма далеким от истины.

То же можно сказать и о тех мнениях, которые он обычно высказывал о книгах и о спекулятивных вопросах в ситуации беспечного и доверительного общения с друзьями: отнюдь не все они соответствовали его эрудиции и уникальной стройности его философских принципов. На них вполне могли оказывать влияние случайные обстоятельства и настроение, в котором он пребывал; а в пересказе людей, случайно с ним встретившихся, все это способно порождать превратные и противоречивые толкования его истинных чувств. Однако в этих (как и в разных других) случаях им высказывалось также немало мнений, отмеченных истин ностью и изобретательностью; и если бы собрать вместе различные мнения, высказанные им в разное время по одному и тому же вопросу, вероятно, они послужили бы материалом для вынесения некоего всестороннего и справедливого решения. Но находясь в кругу своих друзей, он не чувствовал расположения трудиться над достижением тех продуманных выводов, которые так радуют нас в его сочинениях; обычно в таких случаях он ограничивался смелыми мастерскими набросками, описывающими предмет таким, каким он кажется на первый взгляд, каким рисовало ему его воображение или его настроение. Нечто аналогичное имело место и тогда, когда в потоке смены настроений он пытался описать характеры людей, которых знал близко и которых поэтому должен был бы досконально понимать. Нарисованная им картина всегда выглядела живо и выразительно; обычно она имела поразительное сходство с оригиналом, если рассматривать его в каком-то одном аспекте; и лишь изредка в ней находили отражения все стороны и пропорции предмета. — Короче говоря, недостатком его спонтанных суждений была излишняя систематичность и тенденция впадать в крайности.

Но какими бы причинами ни объясняли мы эти несущественные особенности его поведения, не приходится сомневаться в том, что все они имели тесную связь с неподдельной живостью его ума. Именно это располагающее свойство часто вспоминается его друзьями; так описывает его добродушный Лафонтен; данное качество было особенно привлекательно в нем, так как неповторимым образом сочеталось с силой ума и красноречием, вызывавшими восхищение всей Европы.

В его внешности как таковой не было ничего необычного. Когда он чувствовал себя в своей тарелке, когда разговор согревал его, его жестикуляция становилась оживленной и не лишенной грации; и если ему доводилось находиться в обществе приятных ему людей, лицо его освещалось невыразимо обаятельной улыбкой. В компании же незнакомцев он чаще бывал рассеянным, и, видимо, именно сознание этой рассеянности заставляло его выглядеть несколько смущенным; — возможно также, что смущение усиливалось под воздействием спекулятивных представлений об уместности, которые некогда оттачивались благодаря его затворничеству, тогда как его способность реализовывать принцип уместности сокращалась. Самому ему никогда не удавалось соответствовать им же нарисованному идеалу; но медальон Тасси точно передает его профиль и общее выражение лица.

Его ценная библиотека вместе с другим его имуществом была завещана его кузену м-ру Давиду Дугласу, адвокату". Многие часы досуга м-ра Смита были посвящены образованию этого юного джентльмена; и только за два года до смерти (когда он уже не мог должным образом наслаждаться его обществом) он послал его в Глазго изучать право, вверив его заботам м-ра Миллара. Последнее является самым веским свидетельством того, насколько бескорыстен был его интерес в совершенствовании своего юного друга, а также того, как высоко почитал он способности данного именитого профессора.

Его душеприказчиками были д-р Блэк и д-р Хаттон; с последним его связывали годы самой близкой и горячей дружбы; м-р Хаттон был тем, чья искренняя

привязанность к м-ру Смиту выразилась, помимо прочего, и в скорбной роли свидетеля последних мгновений его жизни.

Перевод с английского И. И. Мюрберг

  • [1] См.: Глава 2 1-й части книги «Шотландская философия века просвещения».
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >