Классические и современные теории патологичного состояния общества

ТЕОРИИ ПАТОЛОГИЧНОГО СОСТОЯНИЯ ОБЩЕСТВА

Классическая социология о норме и аномичном состоянии общества

Как уже отмечалось, различные отклонения от общеразделяемых норм поведения, преступные и близкие к ним проступки и действия индивидов всегда были в центре внимания социологов. Классическая социология с момента своего возникновения не могла не фиксировать разные формы социальной девиации (дословный пер. с лат. —уклонение от дороги), т.е. нарушений того, что считается в обществе нормой, а также отклонения от стандартов поведения, которое ожидается от каждого индивида в той или иной ситуации.

На классическом этапе развития социологии одним из первых, кто обстоятельно занимался проблемами девиации, был, как известно, Э. Дюркгейм. Он рассматривал нарушения в социальной жизни с позиций функционализма. Эта точка зрения предполагает рассмотрение всего происходящего в обществе на основе анализа функциональной нагруженности каждого элемента, предназначения каждой подсистемы социума в рамках социальной системы.

Дюркгейм использовал в рассмотрении нарушения норм общественного порядка понятие аномия (в пер. с лат. безнорм-ностъ, беззаконность). Однако аномия, аномичное состояние общества, с точки зрения этого социолога, совсем не означает отсутствие каких-либо норм в социуме. Напротив, в обществе может быть большое число официально закрепленных норм.

Проблема заключается в ином, и на этом следует остановиться особо.

Известно, что аномичность общества французский социолог связывал, прежде всего, с разделением труда, усложнением этого разделения, разрывом прежних и появлением новых кооперационных связей. На смену механической, принудительной солидарности людей должна прийти иная ее форма — солидарность естественная, органичная. Аномия — это временное нарушение системы моральной и правовой регуляции. Принципиально важными представляются следующие положения, сформулированные Дюркгеймом.

Во-первых, аномия возникает в переходный период жизни общества, а именно тогда, когда осуществляется переход от общества традиционного, со своими регулирующими возможностями, к обществу промышленному, современного типа. Традиционное общество имело сегментарную, замкнутую структуру, а «пока общество состоит из сегментов, — с точки зрения Дюркгейма, — все, что происходит в одном из них, имеет тем менее шансов отразиться в других, чем сильнее сегментарная организация» [1, с. 231]. Не так обстоит дело в более сложных обществах, коммуникационные возможности элементов которого постоянно поддерживаются центральными органами для обеспечения его целостности. Но регуляция поведения в сегментах при наличии ограниченных — в силу именно замкнутости, изолированности каждого сегмента общества от других — возможностей человека выбирать модели поведения осуществляется более успешно, чем в условиях множественности норм в сложных обществах с проницаемыми связями между частями социума. Что это означает?

Можно показать изменение способов воздействия на поведение человека на примерах из жизни средневекового общества. В сельской местности социальным сегментом была крестьянская община, то, что в России называлось «крестьянским миром». Здесь все про всех и всё всегда знали. Жизнь каждого человека была «прозрачной» от момента рождения до смерти. Норм в таком замкнутом социальном пространстве было мало, а контролировалось их соблюдение всем сегментом, т.е. кол1.1. Классическая социология о норме и аномичном состоянии общества лективным мнением. Человек с детства попадал в плотную ткань таких социальных зависимостей и связей, из которых не легко было выйти. Каждый новый человек, появляющийся в общине, воспринимался как событие и должен был пройти долгий путь включения в общину. Контакты данного социального сегмента с другими осуществлялись эпизодически. Что касается города того периода, то для него также характерна замкнутая, сегментарная структура. Работники каждой профессии были объединены в цехи со своими уставами, которые постоянно и достаточно жестко регламентировали не только хозяйственную деятельность человека, но и его поведение в быту, манеру общения с другими людьми. Все социальные сословия (например, купечество, дворянство) также были включены в определенные социальные сегменты (в гильдии, дворянские собрания). Индивид в таком обществе никогда не оставался вне поля зрения своей группы, а его поведение всегда подвергалось оценке других людей.

Усложнение общества, особенно бурно проявившееся в Новое время, переход от сегментарной структуры социума к целостной вызвало разрушение старой нормативной основы социальной жизни и создание новой. Норм при этом стало значительно больше, но контролироваться они теперь могли лишь специальными органами, социальными институтами, в частности государством и его органами. Эти процессы проявились в первую очередь в городах. Село в этом отношении было более инерционным и еще длительное время оставалось традиционным.

Но установление нового, институционального контроля, естественно, было затруднено. Получается, что усложнение общества наряду с положительными моментами (ускорение темпов социального развития, внедрение большого числа технических новаций, специализация индивидов и т.п.) имеет и негативные следствия. Индустриальное общество характеризуется заметным снижением регулирующих способностей социума, что само по себе увеличивает возможность роста числа отклонений от неких общеразделяемых представлений, требований.

Во-вторых, аномия французским социологом не просто связывается с переходом к более сложной социальной организации, а соотносится с большей специализацией элементов современного промышленного общества. «Функциональное разнообразие, — отмечал Дюркгейм, — влечет за собой моральное, которое ничто не может предупредить; одно неизбежно возрастает вместе с другим» [1, с. 370]. Получается, что человек в связи с усложнением социума также становится все более сложным, включается во всё новые связи и взаимодействия. Индивид перестает быть однофункциональным, одномерным, он превращается во все более сложную личность. Соответственно и поведение такого индивида делается все более разнообразным. Это может вызвать не просто сбой в поведении, но и намеренное нарушение норм и установлений.

Исследует Дюркгейм и преступность как крайнюю, наиболее опасную форму аномии, нарушающую общественный порядок и вызывающую серьезную тревогу членов общества. По Дюркгейму, «не существует общества, не сталкивающегося с проблемой преступности» [2, с. 39]. Получается, что преступность, как и любые иные социальные феномены, выступает явлением своего рода нормальным, которое непреодолимо полностью, как и все остальные. Ненормальным может быть не сама преступность, а число преступных посягательств. Любое преступное действие можно было бы остановить, предотвратить, если бы моральное сознание общества в целостном виде было «воплощено в индивидуальном сознании всех его членов» и обладало бы «силой воздействия, достаточной для того, чтобы предотвратить любые посягающие на него деяния» [2, с. 42]. Выход уровня преступности за эти, условно именуемые нормальными, рамки и наблюдается во время перехода общества к промышленному, современному состоянию. Общество, считает французский социолог, должно противостоять не преступности как таковой, а именно анормальному росту преступных деяний.

Итак, Дюркгейм полагает, что аномия, понимаемая как утрата значительной частью общества сопричастности моральной и правовой регуляции в силу, например, изобилия норм, и

1.1. Классическая социология о норме и аномичном состоянии общества свойственная усложняющемуся социуму, характеризует временный упадок регулирующих способностей общества, является своего рода издержкой неполноты перехода от принудительной, механической кооперации индивидов к органической, самостоятельной. Что касается преступности, то она носит социальный характер и присуща обществу, как и все остальные проявления социального. Но есть еще одно очень важное с точки зрения современных социальных явлений следствие из теоретических построений Дюркгейма. Получается, что аномия — явление временное, присущее переходному обществу, и как только новая нормативная основа функционирования общества утвердится, появится возможность преодоления наиболее опасных форм социальной патологии и общественный порядок обретет новые черты, а моральная и правовая регуляция общества будет восстановлена. В дальнейшем мы постараемся показать, насколько верно это суждение, насколько преодолима аномия и что характеризует современное состояние общества.

Применительно к развитому индустриальному обществу 30—40-х гг. XX в. концепцию аномии уточнил американский социолог Р. Мертон. Он рассматривает данный феномен с позиции структурализма. Это означает, что различные нарушения в обществе обусловлены, прежде всего, его структурой, наличием в ней разного рода элементов, которые функционально могут быть плохо связны друг с другом.

Мертон ведет анализ аномии в координатах «социально одобряемая цель действия — средства достижения цели». Американский социолог обращается, прежде всего, к реалиям своего общества, в котором наибольшее развитие получили рыночная психология, культ успеха и престижа. Антисоциальное поведение в таком обществе в определенной степени «вызывается к жизни» некоторыми общепризнанными ценностями культуры и социальной структурой. Кроме того, нарушение норм сопряжено с различным доступом индивидов и групп к возможностям законного, придающего престиж достижения обусловленных культурой целей [3, с. 308]. Разрыв между декларируемыми и всемерно поддерживаемыми целями, среди которых наиболее продвинутой является потребление все более разнообразных товаров и услуг, производимых в развитом индустриальном обществе, и вызывает, по мысли Мертона, «противонравы и антисоциальное поведение» [3, с. 302].

Действительно, в обществе потребления индивид попадает в положение несовместимых требований культуры. С одной стороны, от него требуют, чтобы он ориентировал свое поведение «в направлении накопления богатства; с другой — ему почти не дают возможности сделать это институциональным способом» [3, с. 309]. Интерес представляет и наблюдение Мертона относительно механизма поведения индивида, которое вызывается разрывом требований к нему. Речь идет, во-первых, о символической, безличной природе денег, обладание которыми не несет отпечатка их законного или незаконного приобретения. Во-вторых, культура индустриального общества, особенно больших городов, носит анонимный характер, что означает, в числе прочего, исключительную недоступность контролю со стороны группы (общины) большинства поведенческих актов людей [3, с. 304].

Мертон выделяет пять логически возможных, альтернативных способов приспособления человека к условиям, которые складываются в обществе. То есть пять способов существования в системе «социально одобряемая цель действия — средства достижения цели». Первый способ заключается в том, что индивид всецело разделяет и цели общества, и средства достижения этих целей. Такую ситуацию Мертон называет подчинением. Речь фактически идет не об отклонении, а о полном конформизме человека. Это поведение законопослушных членов общества, не «выпадающих» из тех, пусть недостаточно разнообразных, способов удовлетворения своих потребностей, материальных прежде всего. Однако и на такое поведение обращается внимание, поскольку, чтобы могло проявиться отрицательно значимое деяние, необходимо и зеркальное ему — в целом позитивное, правовое, законопослушное социальное поведение индивида.

Второй способ называется инновация (обновление). Речь идет о том, что индивид вполне разделяет цели общества, но не

1.1. Классическая социология о норме и аномичном состоянии общества разделяет набор средств, которые предоставляются социумом для их достижения. К примеру, общество потребления всеми своими информационными, рекламными и иными способами стремится внушить людям мысль, что необходимо постоянно покупать какие-либо товары. Но в то же время общество предоставляет весьма ограниченные законные средства для такого потребительского стиля жизни. Этот разрыв между целями и средствами и вызывает, по мысли Мертона, антисоциальное поведение [3, с. 302]. Данный способ и есть, собственно, правонарушающий, преступный. Человек не соглашается с набором легальных, законных средств, которые ему предлагает общество для удовлетворения своих потребностей, и выбирает другие — нарушающие общепринятые нормы и установления. Распространение таких способов удовлетворения своих потребностей и вызывает аномичное состояние общества.

Третий способ адаптации индивида, по Р. Мертону, — ри-туализм, «при котором цель отбрасывается, как находящаяся за пределами достижимого, однако подчинение нравам продолжает поддерживаться...» [3, с. 307].

Есть и четвертый способ адаптации, выбора средств. Это ретретизм, когда осуществляется полный уход индивида от социума. Мертон отмечает, что такой способ приспособления к требованиям общества встречается реже всего. Он характерен для асоциальных представителей общества — своего рода отщепенцев, праздношатающихся, бродяг, хронических алкоголиков, наркоманов.

Пятый способ назван Мертоном мятеж. Этот способ приспособления к ситуации в обществе имеет место в том случае, когда индивид «освобождается от господствующих стандартов», пытается установить новый социальный порядок. Ясно, что в данном случае речь может идти о неких революционных идеях и действиях, призванных полностью заменить принятую в обществе шкалу ценностей и предпочтений.

Таким образом, аномичное состояние общества, мыслимое и как нарушение моральной регуляции в силу изобилия часто противоречащих друг другу норм, и как несоответствие провозглашаемых социумом целей поведенческим установкам людей, обусловленное ограниченностью предоставляемых обществом одобряемых путей достижения этих целей, является неизбежным следствием развития общества, его усложнения.

Наряду с понятием аномия для анализа нарушения норм и социального порядка социология использовала и многие другие категории. В частности, такие понятия, как дисфункция, дезорганизация и близкие к ним. Особо нужно будет в дальнейшем рассмотреть и понятие норма. Это важно потому, что в любом случае нарушение общественного порядка связывается с нарушением именно некой нормативной основы существования социума.

Дисфункция, дисфункциональность рассматриваются, к примеру, Т. Парсонсом с позиций функционализма — как нарушение структурированного нормативного порядка в какой-либо подсистеме общества, негативно меняющее его адаптивные свойства в целом [4, с. 500—516]. Известно, что Парсонс полагал, что каждая подсистема общества выполняет стандартный набор из следующих функций: адаптация, целедо-стижение, интеграция и поддержание образца. Но при этом одна из подсистем общества выполняет, главным образом, одну из этих основных функций. Основная функция экономики — адаптация, т. е. приспособление общества к меняющимся условиям существования. Основная функция права — интеграция. Следовательно, право призвано объединять, сплачивать общество. И эту задачу оно может выполнить при одном условии: если будет распрастранять свое действие на каждого человека, вне зависимости от его имущественного и иного положения. Главная функция политики -— целедостижение, именно в политической подсистеме общества формулируются основные цели общества. Функция семьи и церкви — обеспечение передачи следующим поколениям основных духовных ценностей, то есть выполнение функции поддержания «образца». Важно иметь в виду, что каждый элемент реализует свою функцию лишь в рамках целостности, то есть общества в целом. Иными словами, например, экономика призвана приспосабливать к меняющейся ситуации не себя, а общество в целом. Это же касается всех остальных элементов общества. Та1.1. Классическая социология о норме и аномичном состоянии общества ким образом, невыполнение каким-либо из этих элементов своей функции (или функций), во-первых, вызывает рассогласование всех элементов, а во-вторых, нарушает функционирование общества как макросоциальной системы. Это и есть дисфункция какой-либо подсистемы.

Теперь о понятии дезорганизация. В самом общем смысле под социальной дезорганизацией А. М. Яковлев, к примеру, понимает появление противоречивых стандартов, норм поведения, утрату четких нравственных ценностей, рассогласование элементов социальной организации и общества в целом [5, с. 243]. Как видим, дезорганизация в этом смысле соотносится с понятием аномия, применяемым только к ценностно-нормативной базе общества. Если аномия мыслится прежде всего как рассогласование норм, которыми руководствуются люди, как невозможность, с точки зрения индивида (или индивидов), следовать тому, что одобряется обществом, социальной группой, то дезорганизация имеет и иные смыслы. Дезорганизация может, например, относиться к функционированию социального института, социальной организации.

Еще одной категориальной гранью рассмотрения социальной патологии, расстройства социального целого является понятие дезинтеграция. Оно также связано с аномией, выражает специфичную форму ее проявления. Понятие дезинтеграция соотносится с другим, является близким к категории атомизация. Атомизацию общества, расслоение его на слабо связанные сообщества и группы, живущие вне социально воспринимаемых и общезначимых моральных, правовых построений, исчезновение общественной целостности и передают понятием дезинтеграция. З.Т. Голенкова, Е.Д. Игитханян, например, считают, что дезинтеграция — это процесс и состояние распада общественного целого на части, разъединение элементов социального. Это может быть и исчезновение общих ценностей, институциональных норм, и отход от общезначимых дел, проблем [6, с. 23].

Механизм возникновения и проявления анормального поведения человека, каких-либо общностей или групп также всегда интересовал и интересует социологов, представителей других сфер социального познания, исследующих нарушения социального порядка.

Нарушение человеком норм и предписаний общества, естественно, вполне объяснимо и процессами дезинтеграции, общим аномичным состоянием общества, но все же имеет и свои механизмы проявления. Поэтому представляется целесообразным остановиться на различных теориях, в которых внимание концентрируется на подражании человека действиям других людей. Создателями теории социального подражания принято считать российского социолога Н.К. Михайловского и французского исследователя Г. Тарда.

В своей классической работе «Герои и толпа» Михайловский впервые смог показать, что человек постоянно руководствуется разнообразными мотивами, «но в числе их, притом заглушая иногда все остальные, действует и наклонность к подражанию и повиновению» [7, с. 73]. Г. Тард в свою очередь утверждал, что преступники, как и другие люди, имитируют поведение тех индивидов, с которыми они встречаются, которых они знают или о которых они слышали. Он считал, что в «действии одного духа на другой и следует видеть элементарный факт, из которого вытекает вся социальная жизнь, вся социальная действительность...» [8, с. 339]. Эта точка зрения, кстати, нашла подтверждение в эмпирических исследованиях, в частности проведенных в 1920—1930-е гг. социологами Чикагского университета.

Раскрывает причины и факторы негативного поведения человека и концепция дифференциальной связи (или дифференцированной ассоциации). Речь идет о возможности своего рода обучения преступному или иному негативному поведению. Это поведение, с точки зрения авторов названной концепции, усваивается во взаимодействии с индивидами в определенной форме общения. Э. Сазерленд, например, основываясь на данных эмпирических исследований, пришел к выводу, что индивиды становятся правонарушителями в той степени, в какой они принадлежат окружению, следующему неблаговидным целям. Такие индивиды, например, могут научиться упот1.1. Классическая социология о норме и аномичном состоянии общества реблять и доставлять наркотические средства и воровать, а потом сбывать краденое. Чем раньше индивиды начнут контактировать с криминогенным окружением, чем интенсивнее будут эти связи, тем больше вероятность того, что такой индивид тоже станет правонарушителем.

Еще один представитель данной теории — Д. Крэсси — утверждал, что «специфическому направлению мотивов, побуждений, рациональных объяснений и установок, будь то в сторону преступного или антипреступного, учатся у лиц, которые рассматривают юридические кодексы как свод подлежащих соблюдению норм, и у лиц, установка которых благоприятствует нарушению норм юридических кодексов» [9, с. 90—91]. Иными словами, в современном обществе всегда сосуществуют не только различные, часто противоположные оценки дозволенного и неодобряемого поведения, но и возможности столкнуться с такой ситуацией, когда один и тот же индивид может отстаивать перед другими оценки, противоречащие друг другу. Таким образом, закрепляется дезориентация человека относительно того, что является нормой, а что ее нарушением.

Нельзя обойти вниманием и достаточно распространенную и по-своему доказательную теорию агрессии, которая отражает точку зрения о наличии биологической составляющей негативных поведенческих актов. Вне этих естественных, генетически обусловленных основ, полагают сторонники данной теории, многие поведенческие акты человека могут представляться немотивированными, а значит и непроясненными, непонятыми.

К. Лоренц, австрийский биолог и антрополог, лауреат Нобелевской премии по биологии, обстоятельно исследовав проблемы внутривидовой борьбы, приходит к заключению, что она «совершенно однозначно окажется частью организации всех живых существ, сохраняющей их систему функционирования и саму их жизнь» [10, с. 55]. Истоки гипертрофированной агрессивности Лоренц видит в том, что социальное поведение людей «по-прежнему подчиняется еще и тем закономерностям, которые присущи любому филогенетически возникоему поведению; а эти закономерности мы достаточно хорошо узнали, изучая поведение животных» [10, с. 234]. Но именно сверхобычная агрессивность, жестокость, не свойственные иным живым существам, выросла, по мнению исследователя, из абстрактного мышления, которое «дало человеку господство над всем вневидовым окружением и тем самым спустило с цепи внутривидовой отбор» [10, с. 235].

Приспособительная сила инстинктов под воздействием интеллекта потерпела крах. «Изобретение искусственного оружия открыло новые возможности убийства — прежнее равновесие между сравнительно слабыми запретами агрессии и такими же слабыми возможностями убийства оказалось в корне нарушено» [10, с. 238]. Получается, что разум, подавив многие инстинкты, подавил и инстинкт покорности, который сдерживал агрессию сильного в отношении слабого. В живой природе особи достаточно принять позу покорности, чтобы агрессия иной особи по отношению к ней прекратилась. Разум уничтожил этот инстинкт; более того, именно разум подсказывает человеку, что поверженного противника легче ударить еще сильнее. Разум дал и искусственное оружие, которое позволяет даже физически слабому существу вступать в противоборство с сильным, чего нельзя наблюдать в природе. Поэтому, с точки зрения Лоренца, именно разум несет ответственность за такие формы агрессии в обществе, которые совершенно невозможны в природе.

Отдавая дань убедительности, доказательности построений Лоренца, все же вряд ли можно сводить все проявления поведения людей, включая, естественно, и негативные действия, к биологическим элементам существования человека и его сущности. Бесспорным является лишь одно: рациональность человека означает и безусловную свободу выбора поведения, возможность всматриваться, решать, сопоставлять для себя разнообразнейшие образцы поведения, присущие современному обществу. Искусственное оружие, являясь продолжением и наращиванием мощи оружия естественного, конечно, изменяет ситуацию «ответа — вызова» во всем поведенческом диапазоне, свойственном человеку. И все же следует исходить из

1.1. Классическая социология о норме и аномичном состоянии общества того, что понимание агрессии, жестокости человека должно основываться на анализе именно человеческих качеств и характеристик, социальных его свойств, коренным образом, радикально модифицирующих природу человека. Агрессию в человеке может генерировать и генерирует само общество, определенные ситуации, когда в силу разных причин, прежде всего связанных с рыночными механизмами хозяйствования и распространением культа денег, социум столь активно востребует социальную патологию, примитивизирует человека.

Раскрывая разные отклонения от нормативной базы общества, социологи, психологи, юристы и специалисты других отраслей знания активно используют понятие деформация. Так, известный правовед В. Н. Кудрявцев обстоятельно рассматривает проблему деформации деятельности социального института. Во-первых, деформация проявляется, когда нарушаются социальные ожидания людей, связанные с обычным, нормальным функционированием этого института. Во-вторых, деформация связана с потребностью замены официального социального института неформальными структурами в силу неудовлетворительного выполнения первым своих функций. В-третьих, что, на наш взгляд, особенно существенно, деформация социального института влечет за собой ослабление социального порядка в целом, то есть аномию, и потерю обществом интегративных свойств [11, с. 5].

Важным в этой связи представляется раскрытие самого принципа существования общества в состоянии риска. Вероятно, одним из первых сформулировал идею функционирования общества в условиях нарастающих, непрекращающихся рисков У. Бек [13]. С точки зрения немецкого социолога, «в противоположность всем предшествующим эпохам (включая индустриальное общество) общество риска отмечено одним существенным недостатком — невозможностью ответственно осознать опасные ситуации извне. В отличие от всех прежних культур и фаз общественного развития, которые видели перед собою множество опасностей, ныне в отношении рисков общество противостоит самому же себе» [13, с. 278]. Получается, что само существование людей в условиях риска может побудить их и действовать так же рискованно, открыто противопоставляя себя неким иным установлениям, которые представляются рискующим несущественными, неважными. Кроме того, существование в условиях риска делает социальное бытие излишне подвижным, можно сказать, не обоснованным рационально. Сам риск выглядит не аномалией, а нормой. Тогда и решение жизненных проблем может исходить из ситуации, а не сознательного расчета, основанного на перспективной выгоде.

Таким образом, даже приведенный выше небольшой теоретический экскурс свидетельствует о том, что проблема отклонений от общеразделяемых представлений о допустимом поведении, об общей ситуации в обществе, когда утрачивается его равновесие, происходит дезинтеграция основных элементов социальной системы, вызывала и вызывает постоянный социологический и не только социологический интерес.

Обращаясь к различным методологическим принципам, позволяющим выявить сущностные характеристики нарушения общественного порядка, нельзя обойти вниманием и такое важнейшее понятие, как категория нормы, которое раскрывает различные стороны и дисфункций, и дезинтеграционных процессов, и общественных деформаций в разных формах их проявления, и, естественно, всего того, что называют аномией.

Известно, что еще Э. Дюркгейм, по сути, выделил два принципиально различных отклонения в поведении индивида от неких средних параметров. С его точки зрения, для возможности выражения индивидуальности человека, чьи мечты, творчество опережают свое время, «необходимо, чтобы существовала и возможность выражения индивидуальности преступника, стоящего ниже уровня современного ему общества. Одно немыслимо без другого» [2, с. 39]. Получается, что отклонение бывает как позитивным, так и негативным. В то же время такой подход не вполне ясно очерчивает понимание того, от каких обычных, естественных параметров происходит отклонение. Иными словами, нет ясного понимания того, насколько норма, если можно так выразиться, содержательно нормальна.

Размытость, неопределенность понятия «норма», применимость его и к жизни малых сообществ, и больших социальных групп, и к обществу в целом, как видим, отмечается давно. Отсюда и сложность оценки уровня, степени дезинтеграции, дисфункциональности общества. Ведь получается, что мы говорим об отклонении от интегрированного, функционально нормального состояния, которое видится весьма неопределенным, не проявленным по своим сущностным характеристикам.

Для Дюркгейма норма, образец — «это не только привычный способ действия, это прежде всего обязательный способ действия» [1, с. 9]. Соответственно аномия выглядит патологией, а чтобы преодолеть эту социальную болезнь, нужна такая нравственная и правовая регламентация, которая отразила бы потребности общества. В свою очередь носителем этой регламентации могла бы выступать группа, в которой и возникали бы те самые образцы — как привычные и обязательные для всех способы взаимодействия. Как видим, норма в этом смысле слова носит самый обобщенный, наиболее широкий содержательный характер, соотносимый с действиями принуждающей социальной группы.

Но ведь такой группе могут противостоять и в действительности противостоят другие группы, которые имеют свой комплекс стандартов поведения и взаимодействия. И эти стандарты могут входить и часто входят в противоречие с тем, что почитается в качестве нормы в других группах, общностях. В этом смысле каждая группа является нормообразующей. Есть нормы, которые сопрягаются или, по крайней мере, не противоречат, нормам других групп. Есть и такие, которые разделяются другими общностями, являются общими для многих групп. Но есть и сугубо специфические, присущие только данной группе [14].

В настоящее время социологи, криминологи, специалисты других отраслей знания справедливо, по нашему мнению, обращают внимание на многозначность понятия «норма», на необходимость применительно к конкретным задачам того или иного исследования по возможности четко интерпретировать его. Так, Ю.Д. Блувштейн и А. В. Добрынин, к примеру, выде ляют три значения понятия «норма», нормального поведения. Это и нечто распространенное, типичное для данного класса явлений; и то, что отвечает сложившимся в данной культуре (субкультуре) ожиданиям; и то, что предписано группой, обладающей властными полномочиями, вне зависимости от степени распространенности и общепризнанности каких-либо поведенческих актов, поступков [15, с. 39—40].

Н. Смелзер, обращая внимание на размытость, неопределенность понятия «норма», соглашается с таким его определением, которое отражает соответствие поступка социальным ожиданиям группы [16, с. 198—201]. Иными словами, по его мнению, норма связана с оценочными суждениями тех, кто так или иначе реагирует на поведение индивидов. Смелзер полагает, что существуют самые разнообразные нормы. Они отличаются и по степени строгости соблюдения, и по распространенности. Соблюдение некоторых контролируется группой — друзьями, семьей, сослуживцами. Соблюдение других контролируется государством. Некоторые нормы имеют определенные границы: например, лекции должны начинаться и заканчиваться в установленное время. Другие нормы менее определенны: профессор должен публиковать свои труды. Но когда, где, сколько, какого объема должна быть публикация — все это не определено, не зафиксировано. Нарушение некоторых норм влечет определенные санкции (обязательные наказания), других — неопределенные (можно сделать внушение, а можно лишь выразить недоумение).

Смелзер выделяет два вида норм: нормы-правила и нормы-ожидания. Нормы-правила — самые важные для общества. Это основные механизмы, которые регулируют сознательную социальную жизнь, скрепляют единство, целостность общества. Нарушение этих норм влечет суровое наказание. Это, прежде всего, законы, запрещающие убийства, похищения людей, терроризм, любое проявление насилия по отношению к человеку. Нормы-ожидания -— менее важные, их нарушение не ведет к суровым наказаниям. Например, употребление ложки вместо вилки в кафе, появление на улице в купальнике не всегда может вызвать даже замечание.

Детально прорабатывал существо социально нормального с позиций концепции структуры социального действия Т. Парсонс. В понятии нормы он находит теоретическое объяснение факта единообразия человеческого поведения, которое проявляется, несмотря на всю его возможную вариабельность. Норма — это не только представление людей о должном, желательном, но прежде всего такой стандарт действия, который регулирует поведение людей в определенной сфере и характеризуется принадлежностью человека к определенной группе. Социальная группа — это то, что независимо от незначительных отличий, которые остаются за пределами социологического анализа, делает поступки разных людей действием определенного типа. Это и есть социальное в действии, в конкретном проявлении. Это то, что делает врача врачом, ученого ученым, офицера офицером. Нормы устанавливают пределы допустимого действия, границы деятельности как таковой. Социальная норма, по Парсонсу, это прежде всего общезначимое правило поведения. За ним обычно стоит санкция или награда, в зависимости от несоблюдения или соблюдения нормы. Норма содержит в себе допустимость отклонения, иначе она не была бы предметом выбора субъекта действия. Субъективная сторона нормы проявляется не только в решении субъекта следовать ей, но и в ожиданиях аналогичного поведения от других индивидов. Эти ожидания лежат в основе психологического понятия «привычка».

Нормы образуют определенную систему, они иерархично выстроены. Большое число действующих норм заключают в себе потенциальную возможность конфликта. Сложное переплетение норм ведет к плюрализму нормативных систем у разных групп и общностей. Норма выступает «стандартом, определяющим желаемое поведение для единицы или класса единиц в специфических для них контекстах, дифференцированных от контекстов, связанных с другими классами единиц» [4, с. 703]. Совокупность норм образует некую систему, лежащую в основе социального порядка. Известно, что идея порядка, стабильности, равновесного состояния общества и его элементов была одной из главных, сквозных в творчестве классика социологии Т. Парсонса. «Наиболее общее и фундаментальное свойство системы — взаимозависимость ее частей или переменных, — утверждал он. — Взаимозависимость есть порядок во взаимоотношениях между компонентами, которые входят в систему» [4, с. 327]. Социальный порядок базируется на нормах, без них невозможно целостное функционирование общества.

Интерес представляет и типология норм, предложенная Е. Э. Смирновой, В.Ф. Курловым и М.Д. Матюшкиной. Они выделяют, во-первых; норму-идеал, который соответствует дюркгеймовскому понятию «образец». Причем эти нормы-идеалы существуют и действуют в различных областях жизнедеятельности. Во-вторых, выделяется норма-правило, или традиция. Это определенные поведенческие акты, сложившиеся в некотором социуме и воспроизводящиеся от поколения к поколению. В-третьих, существуют профессиональные, т. е. узко специальные нормы, на которые индивиды ориентируются в конкретных сферах своей деятельности. В-четвертых, что, видимо, наиболее распространено в понимании нормы, она мыслится как статистическая величина, передающая некие свойства, присущие большинству людей и явлений природной и социальной жизни. Интересно и суждение авторов о границе нормы, то есть рассмотрение нормы в определенном интервале (норма-интервал), в пределах которого количественные колебания процессов способны удерживать систему на уровне функционального оптимума. Это — оптимальная зона, в пределах которой система не переходит на патологический уровень [17, с. 97—99].

Последняя характеристика нормы представляет особый интерес, поскольку та к понимаемая она связана с понятием «мера». Мера же, в свою очередь, соотносима с рамками, пределами изменений, в границах которых определенность вещей, процессов и социальных явлений сохраняется. Именно мера передает непосредственное единство количественных и качественных изменений, поскольку это своего рода правило, ненарушимость которого сохраняет целостность предмета, социального феномена, объекта. Безмерность же, то есть выход

1.1. Классическая социология о норме и аномичном состоянии общества процесса или явления за рамки единства, приводит к новому качеству. Когда же происходит некоторое начальное количественное изменение, оно может представляться незаметным, несущественным для будущих состояний объекта [18, с. 216, 257—261]. Относя последнее замечание к патологическим процессам в обществе, важно обратить внимание на то, что эта эволюционность, скрытость, латентность — хотя бы и временная — негативных подвижек в обществе может на определенном этапе скрывать для анализа существо происходящих процессов, делать недоступным адекватное отражение социальных реалий даже на научном уровне общественного сознания.

В целом предложенный выше анализ позволяет нам выйти на некоторую определенность относительно понятия нормы. По нашему представлению, существуют социальные нормы, то есть такие образцы и стандарты поведения, которые наиболее распространены в данном обществе в данное время. Однако с позиции классической социологии не всё, что распространено, отвечает ожиданиям общества, которое заинтересовано в совершенствовании связей, взаимодействий, улучшении качества и продлении жизни и т.п. Поэтому выделяют еще и позитивную норму, то есть такие стандарты и образцы поведения, которые содействуют физическому и нравственному здоровью индивида и общества в целом. Нетрудно заметить, что между социальными и позитивными нормами может быть как совпадение, так и рассогласование. Нарушение позитивных норм — это и есть девиантное поведение. Выясняя степень распространенности социальных норм, противоречащих позитивным, социология может сделать заключение о состоянии общества, отдельных общностей и групп, о том, развивается социум позитивно или в нем фиксируется аномия, социальная патология.

Такие, на первый взгляд достаточно ясные теоретические построения, казалось бы, позволяют находить ответы на самые болезненные вопросы общественного развития, очерчивать границы нормы и патологии, демонстрировать общие перспективы общества. Тем не менее усложнение самого социального порядка и устройства общества, чрезвычайная подвижность социальных процессов, неуловимая изменчивость всего и вся вызвали к жизни и иные варианты анализа социальной патологии. Более того, вновь встал вопрос о возможности определения того, что нормально, а что можно оценить как анорму. Речь в дальнейшем пойдет о постмодернистских конструкциях, по-своему раскрывающих сущностные процессы в современном обществе.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >