Постмодернистские концепции общества: нормаль ность аномии

Отличительная черта современной эпохи — доминирование в обществознании крайне пессимистических воззрений на общество и перспективы его развития. Еще П.А. Сорокин фиксировал, что «все важнейшие аспекты жизни, уклада и культуры западного общества переживают серьезный кризис... Больны плоть и дух западного общества... Мы как бы находимся между двумя эпохами: умирающей чувственной культурой нашего лучезарного вчера и грядущей идеацио-нальной культурой создаваемого завтра...» [19, с. 427].

Более 60 лет назад на усиление разрушительного иррационализма обратил внимание и К. Манхейм, обозначив эту тенденцию посредством трех тезисов, сформулированных им в работе «Диагноз нашего времени». Суть первого заключается в том, что «современное общественное устройство ждет крушение, если рациональное самообладание всех людей и отдельных индивидов не будет идти в ногу с техническим развитием» [20, с. 287]. К. Манхейм считает, что возникла диспропорциональность в развитии человеческих сил, когда моральное совершенствование общества не успевает за его техническим прогрессом. Отсюда следует второй его тезис: «Рост рациональности, формирование инстинктов и моральности являются в общественном развитии не чем-то случайным и отнюдь не в первую очередь делом отдельных индивидов, а зависят от данной общественной структуры задач» [20, с. 287]. Одни индивиды, а также социальные группы в целом оказы1.2. Постмодернистские концепции общества: нормальность аномии ваются в более привилегированном положении, чем другие, что не может не сказываться негативно на всем развитии общества. Третий тезис Манхейма связан с тем, что «все предшествующие общества могли допускать диспропорциональность в распределении рациональности и моральных сил, так как они основывались именно на этой социальной диспропорциональности рациональных и моральных элементов... Новое в современном обществе состоит... в том, что оно длительно не может выносить обе упомянутые формы диспропорциональности: ни общий недостаток рациональности и моральности в духовном господстве над общим процессом, ни их неравномерное социальное распределение» [20, с. 288].

В современный период атаки на классический рационализм, на саму возможность более или менее однозначного отделения нормы от патологии применительно к социальной жизни усиливаются. Особую роль в этом играют идеи постмодернизма. Известно, что постмодернизм изначально возникает как оценка новейших веяний в художественном творчестве, постепенно не только приобретая черты идеологии, но и претендуя на философское звучание. Осознание необходимости по-новому оценить всё происходящее в социальном мире пришло после Второй мировой войны, когда возникло понимание того, что модернизм с характерными для него социальными, политическими, эстетическими утопиями тем или иным образом связан с тоталитаризмом и насилием. Отсюда и возникает потребность в смягчении модернистского ригоризма путем допущения в искусство эклектики, исторических цитат и элементов массовой культуры. Постмодернизм изначально критикует модернистское требование оригинальности, исходит из того, что в конце XX в. создание чего-либо нового невозможно, а амбиции «творчества» должны снизойти до понятия «игры».

Постмодернизм как достаточно разноплановое течение в гуманитарных науках возникает во Франции в начале 70-х гг. XX в. Причина его появления — глобальный кризис современного общества, в котором представители данного течения усматривали логическое следствие господства классического рационализма, прежде всего рационального отношения к жизни, а также прогрессистских концепций, сложившихся в эпоху Просвещения. Так, Р. Рорти полагал, что рациональная философия заменила интеллектуалам религию, то есть своего рода веру в философские высказывания и умозаключения [21, с. 5]. Поэтому постмодернисты радикально порывают с просветителями, с верой в бесконечный прогресс общества, в свободу и равенство, в науку, в необходимость изменения существующих порядков — ив целом с оптимистическим взглядом на развитие исторического процесса.

Теоретическая база постмодернизма была окончательно сформирована, как известно, в работах Ж. Бодрийяра о симуляции и симулякре (репродукции без оригинала) [22]. Примечательно, что высказанное философом представление о том, что средства массовой информации создают фиктивную, мнимую действительность, а граница между искусственным миром и реальностью окончательно стирается, было растиражировано этими же средствами массовой информации и стало банальностью.

Из всех зачастую несовместимых, противоречивых рассуждений, парадоксов постмодернизма выкристаллизовалось несколько положений, получивших наиболее широкое распространение. Одно из них заключается в том, что особую ценность в современном обществе приобретают пластичность, постоянная изменчивость действительности и знания. Другое заключается в утверждении, что наиболее предпочтительным в наше время является конкретный опыт, а не общие принципы, включая и моральные. Отсюда и убеждение постмодернистов в том, что ни одна априорная система мысли не должна тяготеть над воззрениями или исследованиями человека. Становится общепринятым, расхожим положение о том, что человеческое познание субъективно определяется множеством привходящих факторов, а объективная сущность, или «вещь-в-себе», недоступна и не позволяет делать о себе никаких утверждений и что ценность всех истин и представлений до лжно постоянно подвергать непосредственной проверке. Критический поиск вынужден смиряться — исходя из этой

1.2. Постмодернистские концепции общества: нормальность аномии позиции — с неоднозначностью и множественностью, а обретенное решение в любом случае будет знанием скорее относительным и подверженным ошибкам, чем абсолютным или определенным. Поэтому обретение знания должно стать бесконечным его пересмотром. Нужно пробовать все новое, экспериментировать и исследовать, проверять (с оглядкой на субъективные и объективные следствия), учиться на собственных ошибках, не позволять никаких безосновательных предположений, считать все допущения не более чем предварительными и не творить себе кумиров из несуществующих абсолютов. Действительность не представляет собой нечто прочное и самодостаточное, данное раз и навсегда: скорее это текучий саморазворачивающийся процесс, «открытая вселенная», непрерывно формирующаяся под воздействием человеческих поступков и верований. Это скорее возможность, нежели данность. Нельзя взирать на действительность так, как это делает зритель, наблюдающий со стороны за неподвижным предметом; нет, необходимо постоянно принимать участие в этой действительности, изменяя ее и одновременно изменяя себя. Пусть действительность бывает непреклонной и вызывающей, в определенном смысле человек должен сам «лепить» ее с помощью разума и воли, каковые неотделимы от того, что они силятся постичь и преодолеть. Человек как субъект есть воплощенная действующая сила, он выносит суждения в контексте, который заведомо нельзя до конца определить, причем его ориентацию или мотивировки невозможно полностью объяснить и взять под контроль. Познающий субъект никогда не свободен ни от своей телесности, ни от мира, которые выступают как обязательное условие и среда каждого акта познания.

Присущая человеку способность мыслить в понятиях и символах была признана основополагающим и необходимым элементом человеческого понимания, предвосхищения и творения действительности. Разум не просто пассивно отражает внешний мир с его неотъемлемым порядком, но деятельно и творчески проявляет себя в процессе восприятия и познания. В некотором смысле действительность не столько воспринимается и анализируется разумом, сколько конструируется им. Причем этих мыслительных конструкций может быть сколько угодно много, и вовсе не обязательно одна из них должна оказаться окончательно верной. Даже если человеческое знание и придерживается по необходимости определенных врожденных субъективных структур, и в них есть та доля неясности, которая, наряду с человеческой волей и воображением, вносит в познание известный элемент свободы. «Прописным истинам» относительно «человека», «разума», «цивилизации», «прогресса» постмодернизм предъявляет обвинение в интеллектуальной и нравственной несостоятельности. Долгая истории западной цивилизации теперь виделась исключительно в черном цвете: с систематическим процветанием за чужой счет, с колониализмом и империализмом, с рабством и геноцидом, с антисемитизмом, с попранием прав женщин, «цветных», различных меньшинств, рабочего класса, малоимущих, с бесчувственной глухотой по отношению к чужим культурным традициям и ценностям.

Из вышеизложенного можно заключить, что применительно к рассмотрению социальной действительности постмодернизм во всех его ипостасях выступает как апология анемичности; более того, сама эта социально-философская позиция зримо свидетельствует о проявлении аномии и применительно к теории социума, о проблемах его постижения в современном облике. В этом смысле постмодернизм действительно выглядит как «антиномичное движение, задавшееся целью разложить западное мышление на части... взяв на вооружение деконструкцию, децентрацию, устранение, разбрасывание, де-мистифакацию, прерывание, расхождение, рассеивание и т.д. Подобные понятия... выражают эпистемологическую одержимость разрывами и разломами, а также соответствующую идеологическую приверженность различным меньшинствам — политическим, сексуальным и языковым. Правильно думать, правильно чувствовать, правильно поступать, правильно читать согласно этой episteme уничтожения означает — отка1.2. Постмодернистские концепции общества: нормальность аномии заться от тирании целого; абсолютизация любого из человеческих начинаний чревата тоталитаризмом» [23, с. 237].

Таким образом, подводя некоторый итог сказанному выше, можно выделить следующие характерные черты постмодернизма. Во-первых, это так называемый гиперкулътурализм, подразумевающий ревалоризацию исторического (историзм) и культурного (традиционализм) богатства и многообразия человечества, которые постсовременный человек создает по своему усмотрению. В этом отношении модернизм представляет собой лишь одну из прочих традиций. Во-вторых, для постмодернизма свойствен отказ от иерархического характера различий'. все мифы, все истории, все культуры, все формы жизни имеют собственную ценность, а значит, иерархизированных ценностей нет. В-третьих, постмодернизм предполагает отказ от «важных вех». Из этого, в частности, следует отрицание так называемой иудео-христианской истории, а вместе с этим и философии Г. Гегеля, позитивизма, теории общественного прогресса просветителей, марксизма и остальных концепций, претендовавших на то, чтобы привести человечество к некоему позитивному варианту будущего. Постмодернисты отвергают деление мировой истории на прошлое, настоящее и будущее, что связано, в первую очередь, с отрицанием какого-либо прогресса в движении человечества. В этом смысле настоящее мыслилось не как антиципация будущего, а как повторение одного и того же цикла.

В-третьих, постмодернизм основан на отрицании классических средств исторического познания. Это связано с предыдущим принципом, поскольку логически вытекает из посылки о том, что прошлое не есть нечто объективное, это искусственная конструкция с помощью языка. Так, М. Серр утверждал, что сегодня нельзя употреблять понятия «ложь» или «истина», можно лишь обозначать, что это уже прошло, устарело; отсюда само деление «беллетристику» и «науку» неверное [24, с. 95].

Таким образом, оборотной стороной открытости и расплывчатости постмодернистского сознания является отсутствие какого-либо твердого основания для мировоззрения. И внутренняя, и внешняя реальности стали невероятно разветвленными, многомерными, податливыми и безграничными, словно бы давая возможность проявиться и мужеству, и творчеству, но вместе с тем вселяя тревогу и смятение перед лицом нескончаемого релятивизма и экзистенциальной конечности. Столкновения субъективных позиций, острейшее осознание культурной раздробленности и исторической относительности любого знания, навязчивое чувство неопределенности и всеобщего распада, плюрализм на грани удручающей бессвязности — из всего этого и складывалось «состояние постмодерн». Даже говорить о субъекте и объекте как о раздельных сущностях — уже значило брать на себя слишком много. Поэтому, собственно говоря, «постмодернистского мировоззрения» не существует, да оно просто невозможно.

Вспомним классические построения относительно нор-мы/анормы, о возможности достаточно четкой фиксации нормального и патологичного. Постмодернизм совершенно иначе рассматривает данную проблему. Общество модернизма выглядит и с точки зрения постмодернистских конструкций как чрезвычайно аномичное. Не случайно ведь и сама концепция аномии возникает в Новое время, появляется в разгар модернистского «мятежа», когда отчетливо происходит столкновение нормы и анормы, но анорма еще не становится новой нормой.

Главная проблема, вокруг которой вращается вся постмодернистская деконструкция, фактически сводится к рассмотрению двух основных вопросов. Во-первых, что, собственно, есть норма и нормальность в ситуации постмодерна, каковы ее критерии, а главное, кем или чем подобные критерии и оценки могут задаваться. Во-вторых, не следует ли построить новую культуру на уже впечатанных в историю XX в. принципах аномического существования общества, где само понятие о нормальности, законности, подлинности было разрушено, или наоборот — возможно преодоление аномии, безнормности.

Сразу можно констатировать, что поиск ответов на эти вопросы продолжается, постмодернизм если и не «застыл» в разрешении болезненных проблем сверхсовременного общества, то, по крайней мере, демонстрирует и явную пока неготовность «раскодировать социальные потаенности».

Ж. Бодрийяр, в частности, констатирует, что «наша система (западная цивилизация. — Прим, авт.) уже достигла стадии предельной насыщенности и теперь начинает опошляться... То, что происходит с модернизмом, это не упадок, это опошление, и это происходит на мировом уровне: все культуры упрощаются, делаются всеобщим достоянием, поскольку идет широкий обмен между ними» [25].

В такой системе все становится равноценным, эквивалентным, и в этот момент всеобщего упрощения окончательно исчезают ценности, идеалы, нормы. Западный человек в полной мере вкусил плоды модернизма, или индустриальной цивилизации, пресытился разумом, прогрессом, эмансипацией и поэтому, а не просто из-за прихоти возжелал чего-то большего. Он внутренне готов заглянуть за горизонт наработанного, достигнутого, свершившегося, и к этому его толкает сама жизнь, логика последовательного движения вперед, логика прогресса. Выход на такую перспективу, отмечает П.К. Гречко, по сути, есть новый уровень, есть не только его want («простое хочу»), но и need («я обязан», «мне необходимо») [26]. Человек пытается выйти за пределы банальности, но в ситуации, когда нет новых ориентиров и идеологий, а есть только формы «спорящего», «скандального», «вызывающего», «игрового», он совершает простое принятие этих форм в статусе нормы.

Вспомним, что в классическом представлении социальные нормы — это то, что наиболее распространено, это правила, выражающие некие ожидания общества, социальной группы, а позитивные нормы — это то, что содействует нравственному и физическому его развитию. Регулирующее воздействие позитивных норм состоит в том, что они устанавливают границы, условия, формы поведения, характер отношений, цели и способы их достижения. Вследствие того, что нормы предусматривают и общие принципы поведения, и конкретные его параметры, они могут давать более полные модели, эталоны должного, нежели другие ценности. Нарушение таких норм вызывает более конкретную и четкую негативную реакцию со сто роны социальной группы, общества, его институциональных форм, направленную на преодоление отклоняющегося от нормы поведения, или девиации. Но, как мы уже показали, постмодернизм выдвигает идею ненормированности общества как социокультурной системы. Исходя из этих представлений демаркация между нормой и анормой не установлена.

Если следовать мысли американского исследователя И. Хассана [27], то для постмодернизма в социокультурном выражении норма, нормальное имеют следующие характеристики. Главная из них заключается в неопределенности, незавершенности и открытости ценностно-нормативной системы. Далее: норма выглядит неким фрагментом реальности, возможно, и необязательным, существующим где-то на периферии. Еще один момент связан с тем, что норма не вызвана к жизни некими моральными авторитетами, ее могут задать и иные источники. Норма в силу этого может задаваться и теми, кто стремится к пограничным ситуациям, эпатирует, исходя из прежних оценок, общественную мораль.

Такое состояние общества сейчас является, с точки зрения постмодернистов, более чем приемлемым, о нем не задумываются, его не воспринимают как что-то ненормальное. Так, всё то, что считалось аномией, в постмодернизме обрело принципы легальности.

Легализация аномии привела к укреплению в обществе иных взглядов на роль и функции социальных институтов, положение власти и государства, образы мужчины и женщины, их социальные позиции и роли. К примеру, однополые браки в типичных католических и протестантских обществах Европы сегодня уже не выглядят как что-то вызывающее и анормальное: ежегодные гей-парады в Германии и Нидерландах воспринимаются как перформенс, карнавал, праздник, в который в качестве зрителей включены почти все, включая детей и подростков. Дети для огромного числа семей в Старом свете стали чем-то вторичным, обременительным, досадным. Семья и школа как институты первичной социализации сегодня уступили место электронным и печатным средствам массовой ин1.2. Постмодернистские концепции общества: нормальность аномии формации, тиражирующим глянцевую культуру, эротизм, сленг, девиантные типажи, гламурный стиль.

Фактически аномия перестала рассматриваться как нарушение социального порядка тогда, когда постмодернизм отказался от тотальности неких смыслов, которые прежде не вызывали сомнений: смыслов религии, например, семейных и профессиональных социальных ролей. Подобный подход ведет к плюрализму, когда выход из контекста смыслов возможен только в контекст «событийности» и «телесности». События, вещи рассматриваются постмодернистскими мыслителями как самодостаточные и предшествующие их осмыслению.

Постмодернисты пытаются преодолеть свойственное классической философии противопоставление духа и плоти, деятельности и познания. Постмодернисты оперируют понятиями «телесность сознания», «духовные или дискурсивные практики», претендуя на снятие различия между «внутренним» и «внешним» миром человека. Само понятие «нормы», или нормального, в таком анализе теряет привычное значение. На смену культуре реальности приходит культура симулякров.

По Ж. Бодрийяру, симулякр — это объект, который лишь симулирует реальность. Казалось бы, симулякр производен от реальности. Бодрияйяр, однако, говорит о том, что симулякры предшествуют реальности и сама реальность перестает быть подлинной. Признавая такое положение вещей бессмысленным, Бодрийяр все же настаивает на том, что в этой бессмыслице есть некоторая «очарованная форма», «соблазн», «совращение». Так, по сути, и рождается пропаганда нового типа философствования, разрушающего кантианскую модель, провозглашавшую определяющую роль рационального субъекта, наделенного некоторым метафизическим «принципом Добра». Мир с позиции субъекта, по Бодрийяру, это мир отражений внешней цивилизованности и рациональной организации общества. Но культ разума и рациональная организация — совсем не гаранты свободы личности, прав и свобод, совершенствования человека. Просвещенческий гуманизм и культ разума вовсе не являются залогом процветания и благополучия людей, поскольку само безумие есть порождение разума при определенных условиях; тоталитарное насилие и манипулирование человеком — производные порядка и закона, доведенных до крайности упорядочения и узаконивания.

Ж. Ф. Лиотар выдвигает схожую идею, намекая на то, что «не существует никакой позитивной ориентации, которая могла бы открыть перед нами какую-то перспективу». В связи с этим и меняется представление о «нормальном» человеке, «нормальном» обществе, «нормальной» жизни. Рационализм вообще подозревается в некоторой «тоталитарной организации сознания». В рациональных системах слишком много порядка, норм, классификаций, категорий, законов, императивов, которые на самом деле далеки от жизненных форм. Рациональный мир у постмодернистов выглядит опасным. В нем нет людей, а есть субъекты, сам мир есть доведенный до упорядоченности объект, сознание членится на поток категорий, умещающихся в рассудочный схематизм, в этом мире нет «соблазна» и «тайных помыслов», а есть только рефлексия. Если в рациональных моделях нормальным понимается субъект, выступающий носителем и защитником знания, то постмодернисты предлагают принципиально новый подход к оценке нормального индивида. На первый план выдвигается человек как «безумец, колдун, дьявол, ребенок, творец, художник, революционер, шизофреник», и этот человек есть не кто иной, как слуга беспорядка, рупор стихий, которые превосходят и преодолевают любую организованную систему со всеми ее строгостями и категориями.

Постмодернизм вообще выступает против выявления нормы как таковой. В ходе наступления на рационализм социального познания, на сциентизм постмодернисты упрекают прежний тип мышления, считая его исчерпанным. Мир человека не ведает границ и пределов, а рационализм пытается нормировать не только мышление, но и всю социальную жизнь. Вот в чем существо упреков и претензий потсмодер-низма.

Постмодернизм не видит преград для человеческого поступка и в вере, по-иному осмысливая роль религии в судьбе человека, общества в целом. В этой связи немецкий теолог Г. Рормозер одним из первых попытался адекватно отреагировать на ситуацию, разработав новую теологическую концепцию, отвечающую эпохе постмодерна. Конец модерна в христианстве автор определяет как конец любой веры, включая веру в разум и ставит под сомнение сложившиеся у ряда мыслителей иное понимание рациональности. Другой момент в констатации содержания новой эпохи Г. Рормозер усматривает в том, что постмодерн означает невозможность осмысления идеи единства и всеобщности в церковной сфере. Он прокламирует наступление эпохи плюрализма и анархизма как основополагающего принципа не только церковной, но и светской культуры [28, с. 74]. Эпоха проявляет себя в углублении противоречий между разумом и действительностью. Разум, исходя из постмодернистских построений, не смог осмыслить новые условия социального развития, что выразилось в бессилии науки ответить на великие вопросы (смысл жизни, любовь, смерть) применительно к новым общественным условиям. Происходит существенное ослабление влияния религии на массы верующих, значительная их часть переходит на позиции безбожия. В новейший период истории снижение уровня религиозности приобрело угрожающие для церкви масштабы: в ФРГ в 1950 г. мессу посещало 50,6% католиков, а в 1980 г. — лишь 32,4%; в Австрии, издавна считавшейся оплотом католицизма, 70% католиков, согласно данным самой церкви, считают себя христианами лишь формально; в Италии прекратили существование 116 из 375 духовных семинарий, так как резко сократилось число желающих получить духовный сан [28, с. 75]. Рассматривая религию чаще всего как некие ритуалы, духовные игры, люди не выражают стремления обезопасить себя от того, что еще недавно твердо считалось грехом, невозможным. Все чаще делаются и своего рода теоретические попытки нового прочтения Ветхого и Нового Заветов. Результатом такой новации становится замена идеи индивидуального спасения «в мире ином» идеей социального и морального освобождения в реальной земной жизни.

Новой религией эпохи постмодерна, религией латентной аномии, которая не видится неким анормальным, все в больше мере становится игра, игровое отношение человека к миру. Игра снимает внутреннее напряжение человека, вызванное ускорением темпа социальной жизни, делает ее красочной, разнообразной, не столь стандартной, какова она есть в реальности. Игра помогает компенсировать иные способы самоутверждения, самовозвышения, которые зачастую просто невозможны для большинства в жестких условиях сверхиндустриального общества. Все более четко фиксируется играизация социальной жизни, под которой понимается внедрение принципов игры, эвристических элементов во все прагматические жизненные стратегии, что позволяет индивидам посредством саморефлексии достаточно эффективно выполнять основные социальные роли, адаптироваться к неравновесности, крайней изменчивости жизни.

Играизация отражает кризис традиционной системы социального управления, основанной на жестком контроле поведения людей. Она обозначает зарождение особого стиля жизни, предполагающего парадоксальное сочетание реального и виртуального, чувственного и интеллектуального, организационного и дезорганизационного. Играизация выступает в качестве фактора социального регулятора, динамической организации социальной жизни людей, в которой весьма активная роль принадлежит самим субъектам. Посредством саморефлексии успешные игровые и эвристические практики социально конструируются, а затем включаются в хозяйственно-экономические, политические, культурные структуры. Играизация дает возможность социальным акторам, создавая игровые по духу «программы», эффективно взаимодействовать друг с другом, осуществлять управление конкретным ходом жизнедеятельности в условиях увеличения неопределенностей и институциональных рисков.

Игра формирует у индивидов особые фоновые ожидания, социально-культурные установки на те или иные действия, которые латентны и, как правило, не осознаются, но являются, по существу, механизмами социальной коммуникации между людьми. Утверждающиеся фоновые ожидания предполагают формирование игровых кодов, эвристических элементов, изобретательной активности, позволяющих успешно адаптироваться к ускоряющимся процессам внешней среды.

Если сравнивать играизацию с традиционными представлениями об игре, характерной для закрытых социальных систем [29], можно выявить общие черты этих социокультурных явлений. Играизация, как и высшие формы игры социального характера (в отличие от игр животных), представляет собой способ переживания реальности, предполагающий взаимопроникновение игровой деятельности и культуры [30, с. 26—27]. Оба явления олицетворяют собой свободную, добровольную деятельность человека, которая не может осуществляться «по принуждению» [30, с. 271]. Как играизации, так и игре свойственно то, что И. Хейзинга назвал «напряжением», которое является одновременно и свидетельством неуверенности, и наличием шанса. Данный элемент сообщает игровой деятельности, лежащей вне области добра и зла, определенное этическое содержание, так как подвергает силы игрока испытанию не только физически, но и духовно [30, с. 20].

Обычно постмодернизм обвиняют в том, что он превращает игру в действительность, уводя человека от реальности, однако это не совсем так. Как справедливо утверждает П. К. Гречко, постмодернизм делает игру действительностью, оттесняя на обочину и загоняя в маргиналии доигровую и неигровую реальность. С его точки зрения, не приходится доказывать, что играют от избытка сил, оттого, что их много, что они переливаются через край.

Ныне наряду с привычными экономическими институтами появились и развиваются современные играизированные экономические практики в виде симулякров и симуляций, специфически характеризующие аномию в социально-экономической подсистеме общества. Это и виртуальные компании (так называемые компании-«однодневки»), и теневые предприятия, банки, финансовые и строительные пирамиды, разного рода варианты вынуждаемой силовой защиты («крыши»). На рынках совершаются игры-операции с образами платежей, покупок, предоставления кредитов и т.д. Особенно востребованы симуляции добропорядочности компаний и фирм, что формируется в значительной степени благодаря пиаровским игровым практикам.

При этом под влиянием симулякров и симуляций стираются различия между нормой и девиацией, между китчем и высоким искусством, умаляются традиционные пути формирования профессионализма и мастерства; привычные основы восхождения к славе подменяются известностью и немедленным вознаграждением. Социологи фиксируют даже появление особой категории людей — «люди известности», основное достижение которых состоит не в производстве какого-либо продукта (материального или духовного, интеллектуального), а в том, что благодаря средствам массовой информации их действия, образ жизни растиражированы, поданы как нечто весомое, важное [31]. Единственный ресурс таких людей — их известность, которая приносит им иные «ресурсы».

Процесс играизации охватывает все социальные сферы, в том числе и политическую, что размывает само понятие политики как телеологически ориентированной деятельности, предполагающей самостоятельное руководство, и лишает конкретного политика таких качеств, как «ориентация на существо дела», «способность с внутренней собранностью и спокойствием поддаться воздействию реальностей» [32, с. 690]. Вместе с тем сегодня идет креативный процесс, благодаря которому формируются новые политические качества и их взаимосвязи. Появляются игровые симулякры источников власти — структуры с размытыми функциями, иногда даже легитимно не закрепленными; виртуальные политические акторы — организации и движения, некоторые из которых вообще не ориентированы на существо дела, но производят игровые образы политики.

Данная тенденция прослеживается и применительно к избирательным кампаниям, во время которых избиратель все чаще имеет дело именно с симулякрами — игровыми образами героев, «оранжевых» и иных цветов спасителей, покрови телей и т.д. Однако эти симулякры, если ими умело управляют, порождают синергетическое мышление, что позволяет даже в условиях дискретного, нелинейного политического поля добиваться вполне прагматического преимущества одних политических партий перед другими в реальной конкуренции за власть.

Партийное строительство все чаще приобретает черты иг-раизации, когда «партия власти», «конкурент партии власти», «вторая партия власти», «политическая оппозиция», «оппозиция оппозиции» есть не более чем элементы игры. Особенно это видно на примере формирования и функционирования российских политических партий, которые, собственно, всё меньше являются партиями, а больше — политическими звеньями единой цепи. Единое политическое пространство принятия решений структурирует себя таким образом, что заполнятся игровыми образами лидеров и оппозиционеров, критиков и сторонников, политических шоуменов медийных политиков и рядовых, незаметных исполнителей. Все они усваивают и проектируют свои образы так, чтобы они казались разными, полярными, конкурирующими, но на самом деле за всем этим стоит симуляция — конкуренции, полярности, оппозиции. Игра становится органичной частью международных саммитов и дипломатических встреч. На телевидении играют миллионы людей, самоформирующих связки своих интересов с конкретными общностями, получая доступ к материальным, властным и символическим ресурсам: свои особые роли исполняют собственники СМИ, менеджеры, режиссеры и, конечно же, зрители.

Однако самый важный аспект политического постмодернизма касается проблемы демократии. Что стоит сегодня за пониманием демократии? Что значит играть в демократию? Стала ли демократия возможностью воспитать «культурных плебеев», наделенных всеми политическими правами, но не умеющих ими распоряжаться (в силу отсутствия опыта, правовой и политической культуры), чтобы они не служили ширмой очередного неравенства, с отчуждаемыми привилегиями в сторону официальной власти.

Уже X. Ортега-и-Гассет в своей работе «Ущербная демократия» высказал мысль о том, что демократия изначально была поражена моральным изъяном плебейства, который оставался в тени благородного стремления разрушить юридическое неравенство [33]. По сути, права привилегированного мира, элиты, были распространены на всё общество в статусе всеобщего законодательства, формально уравнивающего все слои общества. Само по себе наделение правами, бесспорно, отражает движение к более высокой степени правового общества. Однако данный процесс имеет и оборотную сторону, когда человек, не соприкасавшийся никогда ранее со сферой политической культуры и правовой этики, начинает выступать как носитель правового свершения в полном отчуждении от самостоятельного акта мышления и рефлективных его способностей в области реализации правовой потенции, в практически применимых и актуальных для него способах влияния на окружающую его действительность и самого себя. В условиях тотального генезиса массового общества с его массовой культурой общества технологий вряд ли подобный субъект сможет использовать свои права так, как они предписываются в демократическом понимании.

В современных коннотациях феномен культурного плебея в сфере политики можно и до лжно толковать в том смысле, что ни одно избирательное право, приобщающее человека к политике, не страхует общество от засилия коллективных форм, мнений масс, которые, собственно, определяются сверху матричностью элитарного сознания, внедренного средствами массовой информации и политическими технологиями. Подобные коллективные формы сознания, где основные категории мышления не соответствуют реалиям мира, а лишь передают схематичные, универсальные представления массовой культуры, строго предписывают человеку существование в мире неотрефлектированного опыта в состоянии наличной кажимости бытия. Современный западный человек, формально наделенный всеми гарантированными государством правами и свободами, формально причастный к политическому процессу как изначально исходящему именно от его субъек1.2. Постмодернистские концепции общества: нормальность аномии тивных волевых решений, совершенно не способен отрефлек-сировать важность проблемы, которую ему предлагается решить посредством института свободных выборов. Адекватен ли выбор человека, свободно ли его волеизъявление, если социальная и политическая сферы представляются в соответствии с массовой культурой, диктуемой сверху, а сам человек готов отказаться от субъективной природы мышления в пользу объективированных ложных форм социального и политического? Какой толк от процедуры выборов, если каждый человек, наделенный демократическим правом избирать, сталкивается с современной пропагандой, политической рекламой, PR-технологиями, которые в публичной сфере получили возможность управлять, точнее манипулировать, общественным мнением? Не в этом ли заключена мрачная сторона просвещения, поскольку какой смысл в том, что люди голосуют, если они не могут понять, за что они голосуют?

Таким образом, демократия скорее повторила цикл, нежели выполнила свое мессианское значение. Экстраполировав права и свободы на всех субъектов общества и уравняв их тем самым, она не обратила внимания на деструктивную для себя функцию культурного плебейства, которое в свою очередь и послужило поводом к новому распределению прав и свобод, только на еще более высоком и скрытом уровне. Свободное политическое волеизъявление граждан как главная характеристика демократии, постоянно подчеркиваемая властью, позиционирующей себя лишь как отражение всеобщей воли ее основного носителя, все больше приводит к удовлетворению потребностей только властных элитарных групп, контролирующих основные информационные ресурсы. По сути, процесс осуществления свободной воли большинства является легитимизацией заранее принимаемых решений суперэлит по распределению власти между собой, отправляемой впоследствии от имени большинства.

Итак, постепенно возникло постмодернистское общество, в котором господствует играизация социальной жизни, анорма воспринимается как нечто не только неизбывное, но и естественное, нормальное, а реальная власть принадлежит суперэлитам, свободно и открыто манипулирующим массовым сознанием. Свободная воля народа, который все чаще воспринимается лишь как электорат, приватизируется финансовыми кланами. Получить и удерживать власть возможно сейчас только посредством собственности на медийную коммуникацию.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >