Аномичное состояние общества: новые методологические подходы к анализу

Одним из альтернативных постмодернизму и неолиберализму культурным, теоретическим и политическим проектом выступает течение в западной мысли, которое получило название «коммунитаризм» (communitarianism). Как политическая идеология и вполне академическое слагаемое социально-гуманитарного знания он возник в 90-х гг. XX в., после крушения биполярного мирового порядка, стремительного ускорения процессов глобализации и беспрецедентного взлета неолиберализма. Условной датой зарождения коммунитаристского движения можно, вероятно, считать 1993 г., когда были созданы международная организация «Коммунитарная сеть» (Communitarian Network) и Институт исследований коммунитарной политики.

Основная идея коммунитаризма — необходимость сильного гражданского общества, базирующегося на местных сообществах (коммуны, муниципальные образования) и неправительственных общественных организациях, но не на отдельных личностях. Коммунитаризм выступает за предоставление бесплатного образования, развитие программ повышения общественной нравственности и защиту окружающей среды.

Сторонники коммунитаризма считают возможным ограничить права личности, и особенно права предпринимателей. Речь, в частности, идет об упрочении социальной ответственности бизнес-сообщества. При этом требования социальной ответственности налагаются на бизнес обществом и реализуются за счет государства, которое выступает лишь инструментом их реализации. Как политическая идеология коммунитаризм охватывает самые разнообразные политические течения — так называемых «зеленых», «новых левых», неомарксистов, анархистов, антиглобалистов и альтерглобалистов, феминст-ские движения, отдельные направления социал-демократов и социалистов, новые религизно-политические движения неконсервативного или неоконсервативного толка (например, движение за запрещение абортов) и многие другие.

Лидером коммунитаризма как теоретического философского течения является американский исследователь М. Уол-цер. Он активно занимается такими актуальными проблемами, как справедливые и несправедливые войны в современных условиях, проявления национализма и разного рода социальных фобий, этничность, экономическая справедливость, радикализм, толерантность, политический долг, этика политика.

Теоретическими предпосылками коммунитаризма стала концепция «социального капитала», предложенная еще в 60— 70-х гг. XX в. известным политологом Р. Патнемом. Бурный экономический рост может сопровождаться износом и уменьшением социального капитала, что в конечном счете подрывает демократические устои общества. В настоящее время концепцию «социального капитала» широко используют самые разнообразные страны и политические силы — начиная от скандинавских социал-демократов и заканчивая латиноамериканскими сторонниками «чавизма», т. е. нынешнего президента Венесуэлы У го Чавеса.

Одна из ключевых целей коммунитаризма — понижение уровня аномии в современном обществе. Достижение этой цели в рамках сугубо либеральных подходов, по мнению идеологов коммунитаризма, невозможно, поскольку либерализм постулирует только «отрицательные права», фиксирующие лишь то, чего нельзя делать. Коммунитаристы инициировали дискуссию о «положительных правах» (positive rights). При этом концепция «положительных прав», — как прав коллективи стских и нелиберальных — стала краеугольным камнем коммунитаризма. В список «положительных прав» входят право на достойные условия жизнедеятельности (экологические права), права на труд и достойное вознаграждение за труд (социальные права), права не подвергаться оскорблению своих религиозных чувств и защиты общественной нравственности (культурные и религиозные права) и т.п. Следуя коммунита-ристской логике, либерализм можно считать логически несостоятельным, так как он попирает все эти права в угоду безграничной свободы личности.

Таким образом, аномия трактуется как временное, кризисное и вполне преодолимое явление. Аномия в политических отношениях и государственном управлении может быть снижена путем реабилитации морали в политике, нравственности как неотъемлемой характеристики любой политической деятельности. По сути, такое требование означает отказ от макиавеллевской пролегомены всех политических наук об отделенности политики от нравственности. При этом в западном мире растет запрос на политическую этику, что не в последнюю очередь связано с усилением влияния в мире исламских государств, в которых политическая деятельность не секуляризована в такой мере, как в Европе, и основывается на нравственных ценностях ислама; а также Китая, опирающегося на не-оконфуцианскую этику, господствующую как в государственном, так и в корпоративном управлении в Поднебесной.

Общие тенденции в современном мире таковы, что спрос на консервативные или коммунитаристские идеи и ценности будет устойчиво расти, и этот рост будет активизироваться проблемами международного терроризма, глобальной экологии, углубления неравенства в социально-экономическом развитии и уровне жизни между странами и регионами мира. Рано или поздно эти проблемы могут привести не только кризису, но и к трансформации постмодернизма в новое культурное явление, которое, можно надеяться, получит позитивное определение без приставки «пост».

С несколько иных позиций проблемы аномии в современном обществе рассматривает польский социолог П. Штомпка.

При этом он активно применяет категорию «социальная травма». Штомпка полагает, что идея социально травмированного общества должна не только заменить сквозную социологическую идею XIX в. — идею прогресса, — но и модифицировать идею XX в. — идею кризисного развития общества [12, с. 6]. Штомпка соотносит понятие социальной травмы с такими, по его мнению, близкими, как аномия, кризис легитимности, кризис идентичности, цивилизационная некомпетентность и иными, содержательно передающими разные аспекты социального излома, патологии. Нарушения смыслов, многие события, которые постоянно травмируют массовое и индивидуальное сознание (террористические акты, техногенные и иные катастрофы, финансовые крахи и правительственные кризисы и т. п.), не только нарушают социальное равновесие, но и вообще подрывают веру в его возможность, в устойчивое развитие социума [12, с. 11]. Само преодоление травмы оказывается не менее чувствительным и для общества в целом, и для социальных групп, и для отдельных индивидов. Раскрывая возможные социальные последствия травматического воздействия на общество, Штомпка ссылается на Гидденса, который показал типы противодействий людей в условиях вездесущей нестабильности и непрерывного социального риска. Это, например, прагматическое, что называется, обычное деловое отношение при сосредоточенности человека на повседневных занятиях и сознательном подавлении беспокойства. Это и оптимизм некоторых людей, которые в любой ситуации уверены, что все негативные явления преодолимы, что опасностей можно и следует избегать. Но это и циничный пессимизм, присущий многочисленным категориям людей, их расчетливое себялюбие. Еще одним способом адаптации к обществу непрерывного риска и социальной травмы выступает готовность некоторых людей к жесткой борьбе против выявленных источников социальной опасности, в основном в рамках легитимных социальных движений, как правило нового типа: экологических, антиглобалистских и т.п. [12, с. 15].

Как видим, два последних способа приспособления к обществу риска и «социальной травмы» несут в себе значитель ный негативный социальный потенциал, который при определенных условиях может вызвать существенное нарушение функционирования общества, полностью подорвать его уверенность в способности социального управления, ограждения социума от основных угроз и рисков. Последовательное развитие концепции «социальной травмы» приводит к мысли о том, что аномию нельзя сводить исключительно к издержкам трансформации социальных институтов и другим переходным социально-политическим процессам, характерным для любого транзитарного общества. «Социальная травма» сопровождает все развитие современного социума, ее нельзя полностью искоренить.

И все же и концепция «травмы», как, впрочем, и любая другая теоретическая модель, видимо, не может в полной мере отразить реалии конкретных социальных образований, стать неким универсальным способом, применимым к объяснению всего происходящего с различными этносами с их ментальностью, со специфичным прошлым и настоящим. В противном случае сложно было бы объяснить, как одна и та же посткоммунистическая «травма» привела к существенно разным социально-политическим следствиям, скажем, Россию и Эстонию.

Нашим предшественникам, изучавшим процессы и явления социальной жизни в XIX — первой половине XX в., было несравненно легче, чем нынешним исследователям социального. Общество, как неоднократно отмечалось позже другими исследователями, было устроено относительно просто. Разумеется, это предопределяло и более простые методологические основания изучения социальных явлений и процессов. Поэтому методология в прошлом также была относительно проста, раскрывала сущность социальных явлений исходя из немногих изначально постулированных положений. Но такая предварительная теоретическая конструкция («идеальный тип», по Веберу) могла вполне сносно позволить оценить и сопоставить идеальное, представляемое состояние общества с реальным. Сама реальность была в то время действительно не очень сложной, общество имело ограниченное число структур, а социальные институты не только были устойчивыми, но и на

2.2. Аномия общества: новые методологические подходы к анализу протяжении едва ли не столетий стабильно воспроизводили отношения, взаимодействия, нормы, по сути, в неизменном виде. Человек находился в рамках немногих связей, зависимостей, которые отражали всю его жизнь от рождения до смерти.

Преимущество исследователей социального в то время заключалось еще в одном обстоятельстве, тесно связанном с первым. Изменения в традиционном и раннеиндустриальном обществах шли достаточно длительное время, коммуникационные возможности социума были крайне ограничены. Поэтому и времени на «всматривание» в происходящее для освоения всей информации было много; структуры и институты общества, что уже отмечалось, менялись медленно, а само общество, в сравнении с нынешним, было не только менее сложным, но и менее мобильным по самым разным параметрам. Это касалось не только институтов, ценностей, но и статусов индивидов. Если, например, в семье плотника рождался сын, то вероятность того, что и он будет заниматься данным ремеслом, была не меньше 95—97 %. Отсюда понятно, что и те выводы, которые делали исследователи социальных процессов в традиционном обществе, были не только ясными, однозначными, но и вполне обоснованными, не раз подтверждавшимися в ходе медленно изменяющейся социальной практики.

Получалось так, что фиксация происходящего позволяла сопоставлять явления едва ли не во всех подсистемах общества, устанавливать зависимости процессов и явлений во всей макросоциальной системе. Процедура познания социальной жизни строилась на основе, выражаясь языком М. Вебера, формообразования понятий [48, с. 189]. Кроме такого формообразования понятий предварительные теоретические конструкции возникали и на основе немногих общезначимых принципов, неких общих положений. Немногочисленные структуры общества, относительно простые процессы, причем процессы легко и постоянно воспроизводимые, в полной мере позволяли это делать. На таких немногих исходных принципах и выстраивалось понимание развития общества в целом. Скажем, «материалистическое понимание истории», разрабатываемое длительное время в марксистской социологии, базировалось на центральной идее об основополагающей роли одного — экономического — фактора во всей социальной жизни. Основываясь на представлениях К. Маркса, Г. В. Плеханов утверждал, например, что «организация данного общества определяется состоянием его производительных сил» [49, с. 253]. Под данным обществом русский марксист понимал все стадии развития общества как такого на любой ступени его самодвижения. Можно вспомнить, что даже критики наиболее ортодоксальных построений марксистской социологии отдавали, тем не менее, должное верному, с точки зрения этих критиков, монистическому (то есть сводимому к одному фактору) пониманию всех процессов социальной жизни, что было свойственно позиции Маркса. Так, В.М. Чернов утверждал, что перед исследователями социальной жизни есть важная и серьезная задача — «путем точного анализа исторических данных осветить экономическую сторону каждого исторического периода, понять, так сказать, экономическую подоплеку всякого социального явления» [50, с. 357]. Столь абстрактная констатация, сводящая все многообразие процессов и явлений социальной жизни к какому-либо одному фактору, не была единственной в социологии. Можно, например, вспомнить, что один из основателей позитивного знания об обществе, О. Конт, полагал, что развитие человеческого интеллекта означает и развитие общества в целом. Более того, в интеллектуальной эволюции Конт усматривал неизбежную необходимость, которая должна стать первым элементарным принципом рассмотрения движения всего общественного организма [51, с. 123].

Даже те социологи, которые утверждали наличие не одного главного фактора социального развития, а множества условий, причин, определяющих развитие общества, не могли выйти за пределы определенного их набора. Немногие принципы, базовые идеи могли быть при этом разными, но строгая каузальность присутствовала всегда. Споря с последователями географического детерминизма, М. М. Ковалевский, например, считал, что «независимо от физических факторов необходимо должны действовать другие, которым мы и обязаны бо льшим или меньшим единством культуры...» [52, с. 278].

В работе «Современные социологи» Ковалевский указывает, что социология как цельное знание об обществе только выиграет, «если в полном соответствии со сложностью общественных явлений она ограничивается указанием на одновременное и параллельное воздействие и противодействие многих причин» [53, с. 57].

Появление идеи своеобразного «атома» социального (понятие «социальное действие» у Вебера, «социальный факт» у Дюркгейма), например, было в свое время вполне достаточным не только для более или менее детального описания социальных процессов, но и для выстраивания достаточно сложных логических конструкций происходящего и в социально-политической сфере, и в социально-экономической подсистеме общества. Более поздние попытки соединения идей структурализма и активизма позволили еще дальше продвинуться в постижении социальных процессов. Появляется, например, идея структуры социального действия и общества в целом у Т. Парсонса, что позволило насытить общую конструкцию (в основе всей социальной жизни находятся социальные действия акторов, действия разного уровня, разной степени сложности, охватывающие любые сферы социальной жизни) значительным разнообразием подходов в оценке реальных процессов. Но в то же время и эти основные принципы по сути представляли собой пример выявления состояния такого же общества — с малой или, по крайней мере, не столь значительной динамикой явлений. Общество даже во взглядах представителей активизма, занимающихся выявлением социальных действий, их структуры, по многим параметрам было еще очень статичным, что позволяло детально фиксировать социальные процессы. Социальные действия, пусть и структурированные, выглядели воспроизводимыми, как и все остальные социальные феномены.

Ныне общество представляет собой кардинально иное образование. Во-первых, в современном обществе циркулирует огромный объем информации, большинство из которой есть не что иное, как то, что можно, говоря языком кибернетиков, назвать информационным шумом. Это значит, что большинст во потоков сообщений и сведений оказываются неважными, ненужными для людей, несущественными, не влияющими в данный момент, и вряд ли повлияющими в перспективе на их жизненные планы. Информация в своем современном качестве, например сведения, содержащиеся в новостных теле- и радиопередачах, многих периодических изданиях, скорее отвлекает от чего-то важного, полезного, заставляет обращать внимание на фон, несущественные детали, подробности, невольно запоминать мелочные, сиюминутные сообщения, факты. На такую перенасыщенность общества информацией, причем информацией бесполезной, ненужной, обращают внимание почти все исследователи — и те, кто пытается понять общество, в котором мы все живем и действуем, и те, кто намерен разобраться лишь в природных явлениях [54].

Во-вторых, нельзя не обратить внимания и на такую особенность современного общества, которая выражается в беспрецедентном количестве сетевых, горизонтальных связей и зависимостей. В силу этого трудно даже представить себе возможность господства в таком обществе одного центра контроля, одного центра информационного воздействия. Индивиды в современном обществе имеют доступ к огромному разнообразию источников информации. Кроме того, они так связаны между собой, что находятся вне центральных пунктов социального влияния — как властных, так и отражающих элементы гражданского общества. Это делает трудновообразимым учет и даже элементарный подсчет возможных результатов воздействий официальных каналов информации, не говоря уже об эффективности такого влияния. Указанное обстоятельство наиболее активным исследователям позволяет даже делать вывод о наличии в современном обществе так называемой нетократии (от Интернет), которая неизмеримо важнее для нынешнего обывателя, чем все изыски традиционной демократии вместе взятые. Более того, утверждается, что сама демократия ныне полностью превратилась в манипуляционные воздействия. Проблема теперь состоит не в том, кто правит или думает, что правит, а в том, кто реально владеет ин2.2. Аномия общества: новые методологические подходы к анализу формационными ресурсами. Теперь люди страдают не от того, что им недостает информации, а от того, что информации переизбыток [55, с. 37].

Одновременно с этим отмечается, что в современном обществе исключительно велик объем «пустой информации», во множестве распространяются недостоверные, непроверенные, ничем не подтвержденные сведения и данные, а поиск необходимой информации в этих условиях исключительно затруднен. Кроме того, в современном обществе утвердился фетишизм денег, финансовых ресурсов и возможностей, которые рассматриваются как такие рычаги, которые в состоянии разрешить якобы все противоречия и конфликты, обеспечить решение всех жизненных проблем человека.

Перечисленное представляет собой только некоторые из обстоятельств, которые и позволяют сделать вывод о том, что современное общество нуждается в неких новых измерителях, неких новых дефинициях, качественно новых принципах проникновения в таинство социальной жизни. Общество настолько стремительно меняется, и меняется в непрогнозируемом направлении, что изучать его сейчас методологическими приемами даже двадцатилетней давности, видимо, нельзя. Социолог поэтому создает такую картину, такой образ общества, которого не существует, его модели и построения все дальше отходят от реальности. Сейчас, вероятно, нельзя найти тот идеальный тип, который позволил бы выявить самое существенное в социуме. Оно остается потаенным, скрытым, не поддающимся измерению. Мало спасает даже утверждение о том, что в современном социальном мире можно спрогнозировать, да и то приблизительно, лишь возможные риски и степень, вероятность проявления этих рисков. Поэтому «место политических утопий заняли гадания о побочных следствиях» [13, с. 332]. Одновременно это означает, что и все конкретные социальные явления и процессы должны анализироваться с неких новых методологических позиций. Речь идет, в частности, и о постижении аномии, неких патологических, анормальных состояний общества.

Во-первых, следует ясно понимать, что аномию вызывают сами социальные перемены, в каком бы направлении они ни осуществлялись. Уже высказывалось соображение, что аномию российского общества можно рассматривать как инверсионную [56]. Российское общество в начале 1990-х гг. от некой целостности стало переходить к фрагментарному, атоми-зированному состоянию, когда интересы людей, социальных групп крайне слабо сопряжены. Что это означает? Советское общество путем весьма болезненных социальных травм, если говорить языком П. Штомпки, выросло до целостного образования. Некие общие духовные черты, способы социальной организации, идеология — порой путем нивелирования этнических различий, традиций, — но все же фиксировались. Надо иметь в виду и то, что несколько поколений людей формировалось, проходило первичную социализацию на основе коллективистских представлений, в духе солидаризма. Современное же общество все больше воспринимается индивидами как поле битвы за сугубо личные интересы. При этом оказались деформированными, пусть порой и непрочные, механизмы согласования социальных интересов разного уровня, свойственные предшествующим этапам развития российского социума. Переход к такому атомизированному обществу и определил своеобразие «аномии по-российски».

Еще одна специфичная черта аномии российского общества — его небывалая криминальная насыщенность. Конечно, и прежние этапы развития российского социума нельзя считать стерильными в этом отношении. Вероятно, можно даже указать целые периоды в истории России, когда степень криминальности была исключительно высокой [57]. Но общество всегда имело потенциал сдерживания избыточной аномии и криминальности, порой существенно понижало уровень девиантной и преступной активности до социально приемлемого.

Что касается ситуации России 1990-х гг., то аномия выступала в наших отечественных условиях в форме резкой криминализации всей совокупности социальных отношений. Аномия стала такой в условиях перехода от целостности общества к его фрагментации. Более того, есть основания утверждать, что в социуме постепенно стали исчезать критерии различения социально позитивного и негативного поведения, действия. В духовной сфере общества идея права стала замещаться извращенным представлением об абсолютной свободе выбора поведенческих актов; сама свобода действия, поступка превратилась в анархистское своеволие. Право стало восприниматься сугубо инструментально, а порой и как некая обременительная и необязательная данность.

Все сказанное означает наступление примечательной социальной ситуации, которую мы определяем как ситуацию коротких жизненных проектов. Именно эта ситуация и выступает в качестве сущностной характеристики современной аномии в российском обществе. Что означает «ситуация коротких жизненных проектов», и какими условиями и факторами она продиктована?

Короткие жизненные проекты — это расчет людьми своих планов, видение ими своих перспектив (социальных, экономических, духовных, семейных) на крайне непродолжительное время. В советский период истории не только декларировались, но и на практике осуществлялись иные, длинные жизненные проекты. Человек получал, например, после окончания высшего учебного заведения так называемое государственное распределение, то есть, по сути, прикреплялся к какому-нибудь предприятию, учреждению на несколько лет. Его карьерный рост мог осуществляться все время его активной трудовой жизни в рамках данной социальной организации. Более того, на предприятии или в учреждении человек «вставал в очередь» на жилье, часто обретал там друзей, единомышленников, тех, кто разделял с ним досуг. Там могла появиться и семья. Получается, что деятельностные коллективы в действительности выполняли роль важнейших первичных социальных ячеек, в которых проходила вся жизнь человека. Это были весьма стойкие формы социальной организации со своими традициями, общими праздниками. Там человек корректировал свои действия и поступки, оценивая себя и других в той или иной ситуации [58, с. 179]. Надо только при этом иметь в виду, что очередь на жилье подходила через 10, а то и через

15—20 лет. До этого времени работник мог получить место в общежитии. Приобретение сложной бытовой техники, смена мебели, не говоря уже о покупке автомобиля, учитывая «советскую структуру цен», когда обязательные траты (нехитрый набор продуктов, проезд в городском транспорте, плата за жилье, домашний телефон и т.п.) были небольшими, а то, что официально советской пропагандой признавалось роскошью (автомобиль, видеомагнитофон, ковры и т.п.) стоило очень дорого [59, с. 95], было возможно только на основе длительного планирования семейного бюджета.

Кроме того, длинным жизненным проектам способствовала и вся система социальной поддержки и защиты, которая отрабатывалась десятилетиями. Скажем, человек, проработавший на одном рабочем месте, то есть в одной социальной организации, более 20 лет, получал существенную прибавку к пенсии — 10%. Ситуации длинных жизненных проектов объективно содействовала и градообразующая структура производства, характерная для многих регионов страны, особенно на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке. Несколько шахт или завод представляли собой единственные производственные объекты, где мог в данном городе или поселке работать человек. Учитывая, что географическая мобильность, трудовая миграция были в советскую пору относительно невелики, исключая реализацию специальных проектов освоения новых земель или строительства новых производственных объектов, когда такой миграции власть способствовала, человек строил свои жизненные планы исходя из тех возможностей, которые имелись в месте его рождения и дальнейшего проживания.

Ситуация длинных жизненных планов была присуща и сфере семейных отношений. Человек планировал свою жизнь с одним брачным партнером, что можно расценивать и как некую инерцию элементов и характеристик традиционного общества.

Сказанное отнюдь не означает, что ситуация длинных жизненных проектов была характерна для всех индивидов. На предприятиях стойко фиксировалась так называемая «теку2.2. Аномия общества: новые методологические подходы к анализу честь кадров», молодежь, особенно в ходе осуществления проекта всеобщего среднего образования, настойчиво стремилась оставить сельскую местность и переселиться в города, где социокультурные условия жизни существенно выигрывали в сравнении с селом. Да и для сферы семейных отношений совсем необязательной была длительность планов для всех индивидов. Уровень разводов в славянских и прибалтийских республиках Советского Союза был, как известно, высок. И все же для значительного большинства людей была приемлема и характерна именно длительная перспектива жизни, которая получила своеобразное идеологическое оформление в понятии «уверенность советского человека в завтрашнем дне». Человек действительно был уверен, что он не останется без работы, без определенного медицинского обслуживания, без образования, без весьма ограниченного, но, как казалось, навсегда гарантированного материального достатка. Были бы, как говорится, желание и способности.

Кардинальная трансформация российского общества, начатая в конце 1980 — начале 1990-х гг., одновременно означала и резкий переход к коротким жизненным проектам значительного числа людей, целых социальных групп и категорий. Экономическая ситуация складывалась таким образом, что для весьма значительного количества жителей страны можно было говорить о необходимости реализации стратегии элементарного выживания. По разным оценкам, число людей, находящихся за чертой даже официально установленной черты бедности, колебалось к середине 1990-х гг. от одной трети [60, с. 59] до 70—80% [61, с. 16]. Что касается зарождающегося бизнес-со-общества, то и оно, находясь в ситуации едва ли не абсолютной зависимости от произвола чиновников и от такого нового для страны явления, как рэкет, также не могло выстроить взаимодействия на относительно длительную перспективу.

Резкий ценностный разворот, падение уровня общественной нравственности, только усугубившие эту обстановку социального краха, неразберихи, в еще большей мере обусловили сокращение временно й протяженности жизненных проектов слоя предпринимателей. Полная привязанность бизнеса к сырьевым отраслям экономики, а значит, почти тотальная зависимость от конъюнктуры цен на мировом рынке нефти и газа, предопределили необходимость ситуативного реагирования на внедрение рыночных механизмов хозяйствования, предельно быстрого получения сверхприбыли. Одновременно это означало и наступление ситуации «бегства капитала». По некоторым оценкам, в западные банки только с 1994 по 1997 г. было переведено примерно 60 млрд долларов, что, как известно, существенно превышает объемы той помощи, которую оказывали России международные финансовые организации [62]. Всего же, по информации, которой располагает МВД, с 1990 до 1996 г. из нашей страны незаконный вывоз капитала составил не менее 100 млрд долларов [63, с. 23]. Н. Шмелев приводит, однако, иные данные. По оценке этого экономиста, за 1990-е гг. из нашей страны «эмигрировало», по его выражению, не менее 300—400 млрд долларов, что в полтора-два раза превышало задолженность России внешнему миру [64, с. 59]. Темпы вывоза капитала из страны с 1993 по 1996 г. составляли от 1 до 2 млрд долларов в месяц [63, с. 23]. Удивительно, но даже финансовый кризис 17 августа 1998 г. не остановил этот процесс. В конечном счете бегство капитала из России означало не только прямой экономический ущерб нашей стране, ее экономике. Оно стало ярким свидетельством того, что любые (светлые или темные — в данном случае совершенно не имеет значения) сферы бизнеса не связывали свое будущее с нашим обществом и ориентировались на обретение легального статуса за рубежом.

В ситуации социальной катастрофы особенно сильно сокращение длительности жизненных проектов сказалось на молодом поколении. С одной стороны, оно в значительной степени потеряло нравственные ориентиры: сначала молодому поколению настойчиво показывали и доказывали тупиковую бесперспективность «строительства самого справедливого общества на земле», а потом это поколение не могло не увидеть явные изъяны периода первичного накопления капитала. В частности, молодые люди на личном опыте стали убеждаться,

2.2. Аномия общества: новые методологические подходы к анализу что наибольшего успеха в жизни очень часто достигают отнюдь не те люди, которые имеют твердые моральные принципы, проявляют трудолюбие, старательность, совестливость, милосердие, а те, кто вообще не имеет позитивных жизненных установок, кто желает и умеет достигать своих целей любой ценой. Из средств массовой информации быстро исчезли репортажи о «трудовых подвигах», исчез и сам человек труда как таковой. Вместо этого в теле- и радиопередачах, печатных СМИ стали пропагандироваться маргинальные личности, а их умение решать жизненные проблемы выдавались за образец для всех, в первую очередь для молодежи. Эфир стали заполнять бесчисленные ток-шоу, викторины, развлекательные передачи, в которых сиюминутный успех, жажда наживы, сомнительной славы стали навязываться в качестве жизненного стандарта, примера для подражания.

Надо к тому же иметь в виду, что на рубеже 1980—1990-х гг. стала наблюдаться не фиксировавшаяся прежде на таком уровне поляризация доходов, а значит, и уровня, качества жизни людей. Уже в 1995 г., например, 10% наиболее обеспеченных получали доходы, в 15 раз превышающие доходы 10 % наименее обеспеченных [65, с. 179]. Рекламируемая средствами массовой информации «гламурная жизнь» входила во все большее противоречие с наблюдаемой молодыми людьми реальностью, вызывала чувства зависти, досады, агрессии, желание мести, что объективно снижало и без того невысокую мотивацию производительного труда, получения образования, профессиональных знаний. Исследования, проводимые социологами в 1990-е гг., показали, в частности, что главным в жизни юноши и девушки из числа учащейся молодежи считали «умение делать деньги» -— вне зависимости от способов достижения уровня высокой обеспеченности. Среди школьников старших классов такую позицию разделяли около 54% опрошенных, среди учащихся профессионально-технических училищ — 61,4%; среди учащихся техникумов (колледжей) — 57,6%; студентов высших учебных заведений — 37,5% [66, с. 14]. Результаты исследования, проведенного В.Т. Лисовским в 1997 г., показали, что примерно каждый пятый респондент из числа молодых людей считает, что если «жизнь прижмет», то можно временно заняться «работой» в криминальных группировках [67, с. 103]. Данные, полученные научно-исследовательским центром при Институте молодежи, выявили, что деньги как ценность превалируют в сознании юношей и девушек [68, с. 93]. Понятно, что и более поздние исследования лишь подтверждают эти тенденции. Более того, в умонастроениях молодежи верх берут вседозволенность, эгоцентризм. По отношению к другим людям часто агрессивно настроены 20 % молодых людей, 71% испытывают это состояние время от времени [142, с. 125].

В условиях, когда все большее число молодых людей понимало и понимает, что они навсегда отрезаны от качественного жилья, образования, отдыха, многие из них стали ориентироваться на жизнь социального дна, изгоев социума. С этим также связано превалирование коротких жизненных проектов: наркоману бесполезно внушать, что до 30 лет доживает мало кто из наркозависимых людей — ведь больше ему просто не надо, он не может увидеть перспектив для себя в этой жизни. Не случайно, что, по оценкам экспертов, по сравнению с 1990 г. в 2002 г. число больных наркоманией в России возросло в 10 раз и достигло более 2 млн человек [143, с. 70]. То же самое можно сказать о молодом алкоголике, а по данным Комитета по безопасности Государственной думы РФ, в 2007 г. в стране было зафиксировано 65 тыс. алкоголиков, чей возраст не превышал 15 лет [69]. Сейчас каждый третий подросток в возрасте 12 лет «балуется» пивом, а среди 13-летних таких уже две трети. Потребление водки резко возрастает с 15-летнего возраста [184, с. 93—94]. Нельзя не видеть, что все это спаивание молодежи происходило и происходит на фоне едва ли не полностью разрушенной системы социализации подрастающего поколения. Телевизионная и интернет-пропаганда насилия, всякого рода пороков, снижение нравственных барьеров «взрослого» общества способствовали развитию детской и подростковой проституции. По данным социологических ис2.2. Аномия общества: новые методологические подходы к анализу следований, проституцией занимается 5,7% опрошенных в возрасте 12—22 лет. Если в 1991 г. средний возраст, в котором молодежь начинала сексуальную жизнь, составлял 16,3 года, в 1996 г. — 15,4, то в 2001 г. — 14, 3 года [184, с. 99—100].

Еще одним подтверждением наличия коротких жизненных проектов является, пусть это и покажется мелким, незначительным, поведение людей на дорогах, улицах. Конечно, существует не одна причина столь равнодушного, безоглядного и поверхностного отношения людей к своей жизни, если речь идет о том, как нарушаются элементарные правила дорожного движения как водителями, так и пешеходами. Среди этих причин, вероятно, можно выделить и агрессивное анархистское своеволие, и даже некий протест, который некоторые реализуют именно в такой форме. (Вообще бытовое поведение, включая поведение людей на улице, как своеобразная форма протеста заслуживает, на наш взгляд, особого исследования). И все же, если можно так определить, «дорожное легкомыслие» свидетельствует об ограниченности социального, жизненного пространства для многих индивидов, об отсутствии у них необходимости, потребности относиться к своей жизни как невосполнимому достоянию. Развязность, снижение уровня и без того невысокой бытовой культуры, распространенность такой формы девиации, как табакокурение, также свидетельствуют именно о непросчитанности линии жизни и даже нежелании ее рассчитывать.

«Укорачивание» жизненных планов затрудняет внутрипо-коленное общение, разрушает возможность объединения генераций людей вокруг неких немногих, но весьма важных общих базовых ценностей и установок. Естественно, дистанция между поколениями была и будет всегда. И все же обвальное крушение прежних ценностных предпочтений в начале 1990-х гг. вызвало рост отчуждения между поколениями и даже внутри них. Художественные ценности, моральные принципы, лексическая культура при всем видимом их различии все же в прежние годы в большей степени связывали людей разных возрастных групп, чем это стало в начале — середине 1990-х гг. Вероятно, в этом в какой-то мере «повинны» небывалые темпы социальных изменений, а также коммерциализация наиболее массовых видов литературы, искусства, спорта, не дающие возможности даже в пределах жизни одного молодого поколения обрести некие устойчивые, опорные ценностные предпочтения.

Короткие жизненные проекты в сочетании с фетишизацией денег выражаются и в разрушительном подходе к среде обитания, ее загрязнении, хищническом отношении к природным ресурсам, естественному ландшафту. Это относится прежде всего к представителям бизнес-сообщества, особенно связанным с добычей и переработкой леса, рыболовством. Не секрет, что на определенном этапе реформирования народного хозяйства образовался правовой вакуум, в условиях которого некоторые предприниматели стали действовать без каких-либо ограничений. Но указанное отношение к среде обитания в полной мере свойственно и тем, кого принято называть рядовыми гражданами. Что же касается бизнеса, то даже в массовую печать неоднократно попадали сведения о том, как расхищаются природные ресурсы. По данным, например, Федеральной службы налоговой полиции, которая какое-то время существовала в нашей стране, только в 1999 г. общая сумма ущерба от нарушений законодательства при лесозаготовках и товарных операциях с лесом составила 158,5 млн долларов. Уже в следующем году криминальные показатели возросли в разы. За несколько лет объемы незаконного экспорта древесины только в Китай увеличились в 30 раз, в Южную Корею — в 3,5 раза. Число фирм, которые специализируются на экспорте древесины, за год возросло в 3 раза. При этом уничтожались реликтовые кедровые леса [70]. Можно с полным основанием утверждать, что природа опустошалась и опустошается в результате не только неумелого, нерационального природопользования, неспособности постоянно просчитывать последствия экономического вмешательства в экологические системы. Природа разрушается и в результате прямого криминального уничтожения основ жизнедеятельности будущих поколений, что можно связывать с ситуативным корыстным интересом, нежеланием части предпринимателей смотреть в будущее.

2.2. Аномия общества: новые методологические подходы к анализу

Достаточно вникнуть в то, как строятся коттеджи, базы отдыха в местах, которые по закону признаны природоохранными зонами, а то и национальными природными парками, и в то, как ведут себя отдыхающие в лесах, на берегах морей и рек, чтобы понять: многие чувствуют и ведут себя именно как временщики, живущие только сегодняшним днем, не желающие видеть хоть какую-нибудь перспективу своего участия в сохранении природы, ландшафта и т. п.

Господство коротких жизненных проектов обусловлено, на наш взгляд, двумя основными обстоятельствами. Во-первых, революционными темпами социальных изменений и непредсказуемостью их результатов. Уже отмечалось, что социальное время как бы сжимается, что позволяет утверждать: это является объективным основанием субъективного сокращения людьми перспективного видения социального пространства. Во-вторых, господство коротких жизненных проектов, и это неразрывно связано с первым обстоятельством, обусловлено небывалыми коммуникационными возможностями человека в конце XX — начале XXI в. Можно утверждать, что эти обстоятельства являются вненациональными, общими для любого современного социума. И все же, как и во всех социальных феноменах и процессах, в этом, то есть в сокращении длительности жизненных проектов, имеются и специфические элементы.

Например, нельзя не видеть того, что общество потребления с его фетишизацией денег, финансовых ресурсов по-своему функционирует в современной России. Исследования ученых Института социологии РАН показывают, что главным в трудовой деятельности подавляющее большинство респондентов (85 %) видят уровень ее оплаты. Доля участников опроса, полагающих, что работа должна быть интересной, составляет 53%, а перспективной, дающей возможность перспективного роста, — всего 23% [71]. Нетрудно заметить, что и в этом в полной мере проявляется извечная российская особенность — максимализм, полярность отношения к действительности («все — либо ничего»), резкие переходы от одной оценки какого-либо явления, исторического персонажа к полностью противоположной («корифей всех наук — палач»). На такой российский подход к социальной жизни, как известно, обращал внимание еще Н. А. Бердяев. «Для русских, — писал этот философ, — характерно совмещение и сочетание антиномических, полярно противоположных начал. Россию и русский народ можно охарактеризовать лишь противоречиями» [72, с. 15]. По сути, такие же черты русской ментальности выделял и Н.О. Лосский. «Экстремизм, максимализм, требование всего или ничего, невыработанность характера, — отмечал он, — отсутствие дисциплины, дерзкое испытание ценностей, анархизм, чрезмерность критики могут вести к изумительным, а иногда и опасным расстройствам частной и общественной жизни, к преступлениям, бунтам, к нигилизму, к терроризму. Большевистская революция есть яркое подтверждение того, до каких крайностей могут дойти русские в своем искании новых форм жизни и безжалостном истреблении ценностей прошлого» [73, с. 86].

Получается, что и по отношению к временным рамкам жизненных проектов россияне относятся с такой же категоричностью: от едва ли не полного пренебрежения раздумьями о дне сегодняшнем, отнесения жизненного благополучия, материальных достижений только к будущему, к следующим поколениям, что можно было зафиксировать в советский период истории, до весьма своеобразного гедонистического све-де ния всей индивидуальной социальной жизни к сегодняшнему дню, неумения, нежелания очень многих индивидов формировать длительные проекты своей деятельности, всей социальной жизни.

Еще один важный момент: аномия проявляется не только в отсутствии длинных социальных проектов, но и в сопровождающем это активном недовольстве людей всеми существующими жизненными порядками. Многие, порой интуитивно, противятся коротким жизненным проектам, не желают ограничивать свою перспективу ближайшими годами, полагают возможным вернуться к прежнему устройству социальной жизни. В этой связи достаточно многие считают возможным больше задумываться о прошлом времени. Темп увеличения

2.2. Аномия общества: новые методологические подходы к анализу численности неблагополучных в жизни людей, что фиксируется эмпирическими исследованиями, свидетельствует о реверсивности социального времени в обществе, о желании части респондентов вернуться к некоему прошлому положению, а с ним и к прошлому состоянию общества (своеобразная социальная ностальгия по так называемому «периоду застоя»). Более того, разные слои современного российского общества живут в разном социальном времени, что свидетельствует о значительном разладе социума. Кроме того, у разных страт общества фиксируется слабая поступательность времени, близкая к его стагнации [74, с. 15]. Мы можем это проиллюстрировать примером из современной социально-политической жизни, когда, как хорошо известно (и это подтверждается социологическими замерами), многие российские избиратели, участвуя в президентских выборах 2008 г., хотели многих изменений, но в то же время не желали, чтобы что-то изменилось. Об этом свидетельствуют, в частности, мониторинговые исследования Аналитического центра Ю. Левады [75].

Уже и нынешняя политическая элита понимает, что превалирование коротких жизненных проектов лежит в основе многих негативных явлений, включая едва ли не тотальную коррупцию, которая разрушает основы государственности, нивелирует попытки решения каких-либо перспективных социальных и иных задач. Так, в интервью журналу «Штерн» Д.А. Медведев, будучи первым вице-премьером Правительства России, констатировал, что в стране необходимо «добиться такой стабильности... чтобы никто не испытывал страха перед будущим. Только тогда можно мотивировать людей задуматься о том, что противозаконно не платить налоги или брать взятки» [76].

Трудно не согласится с мнением Р.М. Фрумкиной о том, что подлинная опасность настигает социум тогда, когда аномия охватывает не отдельные группы, а распространяется на общество в целом. В сегодняшней России, с ее точки зрения, аномия захватила по меньшей мере три социальных слоя. Это, во-первых, миллионы работоспособных горожан «неконкурентоспособного» возраста, для которых существует угроза оказаться на социальном дне. Сюда относятся вовсе не только пожилые люди, как это представляется на первый взгляд, но все перешагнувшие рубеж, о котором в объявлениях службы занятости говорится «не старше». Во-вторых, это массы наших сограждан в военной форме. Именно состояние аномии среди военных приводит к кошмару, который мы стыдливо называем «дедовщиной». Оно же проявляется как «афганский» или «чеченский» синдромы. И еще — это миллионы беженцев и потенциальных переселенцев, жертв «горячих точек» и распада Союза ССР [77].

Итак, в основе современной дезорганизации российского общества лежит переход к коротким жизненным проектам, что вызывает аномичное состояние социума, блокирует многие предпринимаемые меры по усилению управляемости социальными процессами, преодолению тяжелых последствий 1990-х гг.

Что означает переход к коротким жизненным проектам с точки зрения методологии исследования современного общества? Как измерять едва уловимые, быстротекущие процессы, присущие ныне социуму; что можно предложить тем, кто хочет не просто зафиксировать некие реалии, но и вникнуть в сущность происходящего?

Прежде всего следует, на наш взгляд, укреплять и развивать междисциплинарные исследования современного социума. Усилия социологов и политологов, специалистов по конфликтологии, социальной психологии, других отраслей гуманитарного знания нужно объединить в рамках научных центров, реализующих такие проекты, которые позволили бы комплексно, но на основе единой парадигмальной установки отслеживать многогранные связи и зависимости, обусловливающие появление коротких жизненных планов людей, социальных групп и категорий.

С другой стороны, чтобы исследовать быструю смену состояний в современном социуме, необходимы приемы не прежнего конструктивизма, постулировавшего некие общие принципы, идеальные модели, которые сейчас выглядят все более ограниченными в своей способности раскодировать «по-таенность» современного общества. Нужно, вероятно, все бо2.2. Аномия общества: новые методологические подходы к анализу лее решительно отходить от прежних базовых представлений о том, что аномия — это лишь одно свойство переходного состояния общества, если и не исчезающее вовсе, то заметно сокращающееся после завершения становления новой нормативной системы. Аномия может трактоваться ныне как сущностная характеристика современного общества, преодоление которой принципиально невозможно. Возможно лишь снижение уровня девиантных проявлений, оздоровление основных сфер социальной жизни, укрепление основ позитивной социализации молодого поколения, нахождение точек сопряжения жизненных ориентиров разных поколений даже в условиях ускорения темпов социальных перемен. Такое рассмотрение аномии позволит в перспективе отработать новые методологические приемы исследования социума. Пока представляется ясным одно: на смену конструктивизму должен прийти и факторный анализ социальной жизни, и другие (пока, может быть, не вполне артикулированные) способы съема социальной информации в режиме on line. Сейчас же представляется необходимым показать, как короткие жизненные проекты характеризуют положение в основных подсистемах современного российского общества и отражаются в социальной структуре нашего социума.

Глава 3 СОЦИАЛЬНЫЕ РЕАЛИИ РОССИИ КОНЦА XX —

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >