Социальные реалии России конца XX — начала XXI века: анализ эмпирических данных о девиации и социальной патологии

Короткие проекты в основных подсистемах российского социума в 1990-е годы

Аномия проявляется в 1990-х гг. и на поведенческом, и на ментальном уровнях. Этот период воспринимается современным российским обществом как такой, в ходе которого существенно возросла угроза тотальной аномии, а переход от прежней нормативно-ценностной системы жизненных координат выглядел едва ли не социальной катастрофой. Аномия проявлялась и в поведенческой сфере, и в сфере общественного сознания. Такое деление, конечно, достаточно условно, поскольку все процессы и явления в жизни общества взаимообусловлены, а то, что происходит на уровне представлений, установок, ориентаций, мотивов и ожиданий, всегда находит отражение в поведении, действиях и взаимодействиях людей. В то же время, по крайней мере на уровне анализа, выделение в аномии разных составляющих представляется не только обоснованным, но и имеющим практическую значимость, так как это, в частности, позволяет выстраивать четкие технологические схемы, цепи, при наличии определенных условий дающие возможность реализовать ограничение негативных явлений в обществе.

Итак, аномия, в том числе и в криминальной форме, не может быть сведена лишь к преступности, к количественным показателям, передающим негативные изменения в обществе. В то же время и отделять аномичное состояние общества от

3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. уровня преступности, негативной девиации в целом было бы неверным. Поэтому в качестве одного из главных элементов аномии российского общества в 1990-е гг. выделяется не просто рост преступности, а то, что можно охарактеризовать как обвальный ее рост. Достаточно сказать, что если с 1985 по 1990 г. в среднем за год фиксировалось около 1,3 млн преступлений, то с 1990 по 1995 г. этот показатель составил уже 2,4 млн, то есть отмечается рост более чем в 1,8 раза. Положение, к сожалению, остается сложным и в начале нового века [78, с. 6]. С 2000 по 2005 г. в среднем за год в России фиксируется около 2,8 млн преступлений [79, с. 9].

Отметим, что речь идет только о зарегистрированных фактах. В то же время эксперты МВД полагают, что свыше 40% пострадавших не сообщают о совершенных в отношении них криминальных деяниях [78, с. 14]. По данным социологического исследования, проведенного фондом «Общественное мнение», картина складывается еще более удручающая: 58% пострадавших не сообщает о случившемся в органы правопорядка [80]. С учетом всей совокупности факторов представляется вполне обоснованным утверждение, что реальный уровень преступности в России составлял в середине 1990-х гг. 12—15 млн преступных деяний в год [81, с. 21]. Видимо, и сейчас, если учитывать латентность многих видов преступлений, ситуация не намного лучше.

Огромно и число выявленных лиц, которые совершили преступления. Если в 1990 г. их было около 900 тыс., в 1993-м — 1,2 млн, то в 1996-м — 1,6 млн человек [82, с. 176]. Получается, что в России изобличался в совершении преступлений почти каждый сотый гражданин.

Приведенные данные и результаты социологических исследований свидетельствуют о глубоких изменениях, происшедших в нашем обществе в 1990-е гг. При этом мы далеки от примитивно толкуемого принципа взаимосвязи количественных и качественных изменений, происходящих в различных материальных, а значит, и социальных системах. В то же время не видеть этой зависимости было бы, по нашему убеждению, неверно. Огромное число преступных проявлений меГл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России няет общество, умонастроения в нем, сознание людей, в том числе отношение к различным опасностям. Наступает своего рода привыкаемость и даже апатичная усталость от каждодневной информации, доводящей до сведения людей данные о жертвах, взрывах, террористических актах и т. п.

С другой стороны, можно говорить и о некоем пороге чувствительности к преступной агрессии или об уровне насыщения преступными проявлениями социальной среды. Это означает, что общество может достичь уровня невосприимчивости к антисоциальному, привычки к аморальному поведению.

В качестве существенного элемента углубления аномии нашего общества можно с полным основанием назвать появление и закрепление в стране таких преступных проявлений и действий, которые прежде встречались в единичных случаях либо не фиксировались вообще. Прежде всего, речь идет о «заказных» убийствах и, соответственно, о появлении в стране профессиональных убийц, «киллеров». По данным бывшего генерального прокурора страны Ю.И. Скуратова, ежегодно начиная с 1992 г. совершалось до 700 заказных убийств [83]. Только так называемых «громких» заказных убийств в 1997 и 1998 гг. в стране было более 50 [84]. Имеются в виду такие, к примеру, преступления, как убийство депутата Госдумы Г. Старовойтовой, известного телеведущего В. Листьева и т.п. Следует при этом особо отметить, что, как полагают криминологи, в самом начале трансформационного процесса, примерно в 1990—1992 гг., в силу отсутствия «криминальных традиций», незначительности массива этих преступлений не отмечалось четкого разделения на «заказные» и так называемые «разборочные» убийства, то есть такие, которые совершаются в ходе столкновения противоборствующих преступных группировок и носят характер либо мести, либо попытки в своеобразной конкурентной борьбе занять место соперника в криминальном бизнесе. Но примерно с 1993 г. анализ практики позволяет сделать однозначный вывод о становлении в России «заказных» убийств как самостоятельного преступного бизнеса [85, с. 82]. Речь, таким образом, идет и о качественных изменениях как в преступной среде, так и в системе криминального мира в целом.

В ряду других преступных «инноваций» можно назвать криминальные взрывы, захват заложников, политический терроризм. Только в 1996 г., например, на территории страны было совершено (и зарегистрировано) 823 факта хищения людей, 138 захватов заложников, почти 1000 криминальных взрывов [86, с. 24]. Едва ли не обычным явлением стали в 1990-е гг. перестрелки с применением автоматического оружия, взрывы гранат, иных специальных устройств. Это фиксировалось зачастую в местах скопления людей (рыночная площадь, поминальное мероприятие на кладбище, здание вокзала и т. п.). Относительно новым криминальным явлением стал в нашей стране и рэкет. Не редкостью были и продажа оружия, отравляющих веществ. Одним словом, криминальная обстановка в 1990-е гг. «обогатилась» не встречавшимися прежде в нашем обществе феноменами.

Одним из важнейших проявлений криминальной формы аномии на поведенческом уровне выступает и профессионализация преступности, окончательное утверждение в обществе организованных, мафииподобных ее форм. Преступный мир все в большей мере ориентировался именно на «квалифицированные» преступления, рассчитанные на извлечение максимальной выгоды в кратчайшие сроки, демонстрируя при этом беспрецедентную жестокость, дерзость, изощренность в выборе средств достижения преступных целей. Постоянно нарастала в 1990-е гг. численность и удельный вес в общей преступности преступлений, совершенных группами. В 1989 г., к примеру, доля преступлений, совершенных группами лиц, составляла в общем числе расследованных антизаконных деяний 19,7%, в 1990 — 19,9%, в 1991 — 21%, в 1992 — 22,8%, в 1993 — 24,9% [78, с. 10]. Если в 1989 г., по данным известного специалиста в этой области А. И. Гурова, по всему СССР было разоблачено 1300 организованных преступных групп, а в 1990 г. — уже 3,5 тыс., в составе которых было 30 тыс. активных «бойцов» [87, с. 30], то в 1995 г. по сравнению с 1989 г. и только по России число преступных групп выросло в

32 раза. Заметно увеличилось и количество устойчивых группировок. Так, число преступных сообществ, действующих от 1 до 5 лет, выросло за этот же период в 20 раз [26, с. 306]. По данным МВД, в России к середине 1990-х гг. действовало более 200 тыс. крупных и постоянных криминальных группировок (5,5 тыс. из них — наиболее крупные сообщества).

Существенным слагаемым криминальной формы аномии российского общества стали и невиданные раньше масштабы девиантного поведения, прежде всего наркомании и алкоголизма. Девиантное поведение в этих и других его формах не только несет в себе мощный криминальный заряд, но и создает особый допреступный мир, являющийся базой, постоянно генерирующей силы преступного мира.

Наркомания, в частности, связана с постоянной необходимостью траты человеком значительных сумм денег, что, соответственно, ведет к росту грабежей, воровства, иных преступлений, перед которыми наркозависимый не останавливается. Алкоголизм наряду с указанным обстоятельством (как, впрочем, и наркомания) снижает порог недозволенного поведения, примитивизирует и разлагает элементы сознания человека, ведет к деградации личностных структур. По некоторым данным, уже в 1995 г. в России было 1,5 млн наркоманов [88]. Социологические исследования выявляют, как показывают данные, полученные фондом «Общественное мнение», что каждый пятый гражданин страны (22 % от числа опрошенных) когда-либо сталкивался с проблемой наркотиков. Примечательно, что среди тех, кто моложе 30 лет, положительный ответ на вопрос о причастности к этой проблеме дают уже 36% [89]. В. А. Попов и О.Ю. Кондратьева полагают, что уже в 1994 г. число лиц, потребляющих наркотические средства, в нашей стране составляло 6 млн [90, с. 65]. По сведениям Центра реабилитации и внебольничной помощи при НИИ патологии Минздрава России, даже в провинциальных городах можно говорить о 80%-ной наркотизации юношей и девушек [91]. В конечном счете, интерес представляет не установление наиболее точной и полной статистики, характеризующей положение в обществе (хотя и это само по себе свидетельствует о

3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. масштабе того или иного негативного явления, а значит, и о степени его опасности для общества), а получение целостной социальной картины общества, выявление общей тенденции его развития в 1990-е гг., свидетельствующей о растущем око-лопреступном мире — реальной основе криминальной формы аномии.

Первостепенная сама по себе, затрагивающая и социальнодемографические, и медико-биологические аспекты, проблема наркомании связана и с относительно новым для страны сектором преступности, который выражается в незаконном обороте наркотических средств, то есть в их производстве, транспортировке и распространении. На протяжении 1990-х гг. наблюдается устойчивый, с высоким темпом рост преступлений, связанных с наркотическими и иными сильнодействующими веществами. Увеличивается в эти годы и объем наркотических средств, поступающих в незаконный оборот, что подтверждается числом фактов их изъятия и количеством изъятого. С 1992 по 1996 г., например, изъятие маковой соломки увеличилось в 2,4 раза, опия — в 16,3, героина — в 180, кокаина — в 740 раз [91]. Надо к этому добавить, что, по оценкам специалистов, удается выявлять и пресекать лишь 10% преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков [92, с. 25].

В ряду данных, подтверждающих небывалые прежде объемы девиантного поведения, служащего не только своеобразным фоновым фактором, но и важным слагаемым аномии российского общества, можно привести и те, которые освещают проблему алкоголизма в стране в настоящее время. Известные обстоятельства 1985 г., связанные с импровизационно-волюнтаристским подходом к решению этой сложной проблемы, ввергшие общество в поиск альтернативных путей удовлетворения потребности в алкоголе — этой, к сожалению, едва ли не одной из важнейших потребностей, — сменились иными, полностью противоположными обстоятельствами, приведшими к абсолютной доступности алкоголя, причем по относительно небольшой цене. На такие маятниковые колебания (от полного почти запрета — к вседозволенности) общество ответило резким увеличением употребления алкогольных напитков. Эксперты Всемирной организации здравоохранения рассчитали, что потребление 8 литров абсолютного алкоголя (100%-ный этиловый спирт) на человека в год является критическим порогом, после которого резко возрастает угроза физической деградации населения. В России в настоящее время, по различным оценкам, среднедушевое потребление алкоголя колеблется от 14 до 18 литров в год [65, с. 182]. В то же время установлено, что каждый литр сверх пороговых 8 означает дополнительно 65 тыс. смертных случаев от отравлений и иных патологий, напрямую связанных с пьянством [93].

В ряду наиболее опасных проявлений девиантного поведения называется и проституция, которая не только также накопительно криминальна, но и выступает одной из основополагающих граней к слагаемым аномии. А значит, и того социального мира, который в сочетании с сугубо преступным и означает растущую криминализацию общества. На наш взгляд, длительное официальное сокрытие такой формы девиации в нашей стране, как ни странно, наряду с негативным несло в себе и некоторое позитивное начало. Проституция, во-первых, не профессионализировалась в таких масштабах, как в 1990-е гг., и в силу этого не привлекала к себе криминальные элементы в той мере, в какой речь можно вести об одной из форм преступного бизнеса. Во-вторых, в чисто духовно-оценочном отношении проституция находилась на периферии социальной жизни, представлялась в массовом сознании в целом негативным явлением. В настоящее время ситуация вокруг этого феномена кардинально изменилась. Сложились организованные структуры, занимающиеся сексуальной эксплуатацией женщин, подростков, детей. Осуществлен выход соответствующих «бизнесменов» на межрегиональный и международный уровень. Эксплуатация человеческих инстинктов и пороков вовлекает в оборот все большее число несовершеннолетних. По оценкам криминологов, до 9 % лиц, занимающихся проституцией, — это дети от 10 до 15 лет. Проституция и в целом помолодела: 69% вовлеченных в нее не старше 25-летнего возраста [94, с. 41]. Криминалитет все более активно вторга3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. ется в подростковую среду, разрушая и без того хрупкие элементы позитивной социализации подрастающего поколения. Нестойкость сознания, легкая подвижность ценностно-оценочных элементов, соблазн простых решений заработать деньги толкает многих несовершеннолетних в преступную среду, в том числе и связанную с проституцией, сексуальным домогательством и производством порнопродукции. По данным Генеральной прокуратуры России, несовершеннолетние составляют 37% жертв половых преступлений [95].

Проституция привлекает криминалитет и с чисто коммерческой точки зрения. Как показывают исследования, объект сексуальной эксплуатации получает не более четвертой части «заработанных» денег. Сутенер, имея «бригаду» из 8 человек, получает в месяц не менее 25 тыс. долларов США. Естественно, значительную часть средств он направляет своим покровителям, защитникам, сотрудникам правоохранительных органов [94, с. 43]. Самое опасное при этом то, что в 1990-е гг. фактически произошла легализация проституции как одного из видов зарабатывания денег.

Еще один элемент криминальной формы аномии — процесс ускоренного формирования резерва уголовной среды, преступного мира за счет молодежи, подростков. Этот аспект позволяет, на наш взгляд, оценить реальный потенциал антисоциальных явлений на обозримое будущее, показать всю глубину опасности криминальной ситуации в российском обществе. Учитывая это обстоятельство, целесообразно более детально остановиться на уровне криминальности современной молодежи. Идея начала созидания демократического общества путем полного, нигилистического отрицания самой допустимости чего-либо положительного, ценного из советского периода истории, с чего начинались 1990-е гг., болезненно сказалась на сознании подрастающего поколения. Получилось так, что весь опыт старших поколений, подчеркнем — весь, с его ошибками и с достижениями, по замыслу реформаторов и по пропагандистским усилиям новой прессы, следовало отбросить, преодолеть. Молодежь оказалась более податливой к отрицанию, смене ценностных ориентаций, традиционных установок, присущих старшим поколениям, формировавшимся в экстремальных условиях предвоенного времени, войны, в привычном климате коллективизма, а значит, и коллективного социального контроля, воспитания.

Несовершеннолетние, молодежь оказались и наиболее уязвимыми, податливыми с точки зрения восприятия установок, ориентаций, стиля поведения, свойственных уголовной среде, не имели в силу возрастных особенностей стойкого социального иммунитета перед возможностью вовлечения в антипра-вовую деятельность. Это, в частности, предопределило и существенные отличия в темпах роста общей преступности и преступности несовершеннолетних.

Анализ структуры преступлений, совершенных несовершеннолетними в середине — конце 1990-х гг., свидетельствует, во-первых, об определенной профессионализации, усложнении характера преступных проявлений среди этой категории населения. При незначительном снижении доли несовершеннолетних, совершивших хулиганства, грабежи, возрос их удельный вес в разбойных нападениях, убийствах. Во-вторых, преступность тех, кто не достиг совершеннолетия, эволюционирует в сторону более жестоких ее форм. Число подростков, осужденных за преступные действия, связанные с насилием, растет значительно быстрее, чем общее количество осужденных за подобные деяния [86, с. 24—26]. О жестокости преступлений, совершенных несовершеннолетними, может, в частности, свидетельствовать и следующая информация. Только в 1997 г. и только в Москве детьми в возрасте от 9 до 14 лет совершено около 100 убийств, как утверждают специалисты, с особой степенью жестокости [96]. Еще в конце 1980-х гг. каждый такой случай считался уникальным — причем не только для мегаполиса, но и для страны в целом.

В-третьих, стабильно росло в 1990-е гг. и число преступлений, совершаемых лицами, не достигшими 18-летнего возраста, в совместных со взрослыми преступниками группах. Доля, например, несовершеннолетних, прошедших судебное разбирательство за совершение преступлений в организованных группах со взрослыми, составляла в 1991 г. 21,3%, в 1992-м

— 23,6%, в 1993-м — 25,5% [78, с. 150]. Угрозу, таким образом, представляла не только растущая более высокими темпами подростковая преступность — как явный, открытый процесс формирования резерва преступного мира, но и прямая «подготовка» этого резерва в указанных криминальных группах.

Причинами и факторами такого положения и отношения молодежи к жизненным ценностям выступает все более неполная, деформированная социализация подрастающего поколения, отчуждаемого от нормальных условий воспитания, образования. В стране в конце 1990-х гг. насчитывалось как минимум 2 млн беспризорников; 3 млн детей жили в семьях, но вели асоциальный образ жизни [97, с. 58], каждый пятый ребенок воспитывался в детском доме, а по выходе из него до 30% воспитанников становились лицами без определенного места жительства [98, с. 120]. Такие показатели не отмечались в нашей стране даже после Гражданской и Великой Отечественной войн. Причем тенденции беспризорности, бездомности, воспитания вне семьи становятся все более ощутимыми не только в крупных городах и агломерациях, но и в российской провинции, чему способствуют миграционные процессы, межэтнические конфликты. Подрастающее поколение, прежде всего дети дошкольного и школьного возраста, испытывают беспрецедентное давление со стороны криминальной среды, негативных социальных обстоятельств (безработица, полуголодное существование, крайняя поляризация уровня жизни). Но официальная статистика не отражает всей реальности, ее деталей. В нашем обществе отмечаются такие формы жестокого обращения с несовершеннолетними, как торговля детьми, их сексуальная и экономическая эксплуатация, лишение жилья. Не случайным в силу этого представляется рост суицидальных настроений у молодежи, подростков.

Столь неустойчивое, зачастую катастрофическое с точки зрения жизненных перспектив положение несовершеннолетних, молодежи в целом целенаправленно используется криминалитетом, который активно, повторим, вовлекает эту категорию людей в антисоциальную деятельность, формируя тем самым резерв преступного мира, причем резерв активный, во многом уже включенный в преступную и допреступную деятельность.

Сказанное выше позволяет утверждать, что в поведенческой сфере жизнедеятельности современного российского общества происходят такие процессы, которые свидетельствуют о ее глубокой аномии. Наряду с негативным перерождением поведенческой сферы важным аспектом криминальной формы аномии считают деформации сферы сознания, ментальных структур.

Одним из элементов криминальной формы аномии выступает элиминация права как идеи, ценности, а не только как реального механизма регуляции всей совокупности социальных отношений. Мы полагаем, что не следует идеализировать отношение к праву в прежние годы, в советский период истории нашего общества. И тогда оно рассматривалось излишне утилитарно, инструментально, поверхностно, фиксировалось массовым сознанием как нечто, данное извне, необязательное, даже обременительное, но неизбежное явление в жизни социума. Сегодня же, по нашему мнению, нет и такого отношения к праву. В настоящее время право полностью вытеснено, замещено иными, всецело прагматическими взглядами на способы регуляции отношений и взаимодействий. Право рассматривается как лишняя, даже вредоносная данность, не способная обеспечить реализацию интересов и потребностей индивида, защиту его безопасности, прав и свобод.

Правовой не столько негативизм, сколько нигилизм отражает глубокие процессы, свойственные сегодня не только массовому сознанию, но и сознанию профессиональному. У нас еще будет возможность обратить внимание на утверждение в обществе своеобразной рыночной психологии, слагаемым которой выступает утверждение денег едва ли не как единственного жизненного ориентира, предела устремлений, самоценности. В ряду с этим выделяется и такой элемент массового сознания, как все более господствующее представление о деньгах, финансовом положении человека как о едва ли не единственном реальном гаранте решения проблем, заменяющем все остальные. Иными словами, обладание финансовыми

3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. ресурсами становится заменой права. В массовом сознании (и об этом также еще будет идти речь), в несколько ином, правда, аспекте, все более утверждается представление, что имеющий деньги — причем неважно, как полученные — в состоянии обосновать любую свою позицию, защитить ее. Деньги становятся судьей, целителем, заменителем любых механизмов, способов взаимодействия. Можно было бы сослаться на практику других обществ, проходивших в свое время этап первоначального накопления капитала, но затем в значительной мере преодолевших тотальную фетишизацию денег. По нашему мнению, российская действительность убедительно демонстрирует именно нашу — полярную, максималистскую — специфику отношения к финансовым возможностям человека. От попытки идеологического воздействия, снимающего магическую притягательность денег, до откровенной демонстрации способностей нуворишей (так называемых «новых русских») пренебрегать всем и вся благодаря своему финансовому могуществу.

Наряду с этой констатацией хотелось бы обратить внимание и на следущее, на первый взгляд парадоксальное, обстоятельство. При всем отторжении массовым сознанием права, едва ли не исчезновении его из системы жизненных координат исследователи отмечают важность для людей законности, правопорядка в иерархии ценностных предпочтений. Так, Н. И. Лапин обращает внимание на то, что в иерархии из 14 ценностей законность заняла явно лидирующее положение. Но вот с чем, на наш взгляд, антиномично корреспондируется ценность законности. До двух третей респондентов отмечают рост пессимизма, озлобленности, агрессивности, других негативных настроений [99, с. 7]. Мы соотносим первое положение (законность выступает приоритетной ценностью) со вторым (рост агрессии) по следующему основанию. Законность все в большей мере рассматривается людьми как условие и возможность отстоять именно свои интересы, права. Иными словами, законно то, что устраивает индивида, позволяет ему наиболее успешно решать собственные проблемы. Законность рассматривается как индивидуальная принадлежность. Право в такой его интерпретации в массовом сознании замещается своеволием, не воспринимается более как ценность, регулятор отношений, в равной мере служащий всем индивидам, всем группам. Опасность такого пересмотра, осмысленного или неосознаваемого, по-нашему мнению, вполне очевидна. Разрывается связь между стабильной правовой социализацией личности и позитивным ее поведением. Правовая культура, и без того невысокая в нашей стране, в недалеком прошлом была разрушена окончательно, стала ситуативной, примитивной, утилитарной.

В то же время выдвижение в ряд наиважнейших ценностей права, пусть и понимаемого индивидуализированно, все же весьма симптоматично и с другой точки зрения. При всем разрушении правопорядка, царящем беззаконии, исчезновении права и как регулятора поведения, и как ценности в обществе все же остается потребность в упорядоченности отношений, предсказуемости взаимодействий, их устойчивом законном обеспечении. И в целом это свидетельствует о перспективной возможности декриминализации нашего социума, о возможности опоры в этом процессе на оставшиеся в массовом сознании позитивные элементы, о не столь уж катастрофичном состоянии нашего общества.

Завершая рассмотрение проблемы слагаемых многогранного процесса, каким является криминальная форма аномии, возможно сделать следующие выводы. Российское общество в 1990-е гг. качественно трансформировалось, все более обретая черты квазигражданского, а в реальности криминального состояния. И поведенческая, и ментальная сферы российского общества все более наполняются в этот период антиправовым, аморальным содержанием, полностью смещающим оценки, представления, ориентиры, свойственные обществу, основанному на принципах гуманизма, справедливости, взаимоответ-ственности своих членов. Предложенный анализ не предполагает некой заданности, подогнанности статистических данных и результатов социологических исследований под определенные первоначальные тезисы, концепты. Происходило обратное: обращение к многообразной социальной информации позволило сделать заключение о криминализации общества в це лом, то есть о появлении вокруг возросшего преступного мира своего рода его «спутника» — особого, достаточно емкого до-преступного мира. При этом наиболее существенным и опасным явлением становится рассогласованность структур массового сознания — с одной стороны, сохраняющих ценности законности, порядка, предсказуемости взаимодействий, а с другой — разрушающих саму возможность непаталогического их восприятия. В определенной мере процессы, происходящие в массовом сознании, определяют все то, что характеризует сферу поведения, действия и взаимодействия людей.

К сожалению, есть все основания констатировать, что негативные процессы, свойственные российскому обществу в 1990-е гг., во многом не преодолены и в настоящее время. Общие тенденции криминальной формы аномии сохраняются. Показать это можно на примере двух подсистем общества — экономической и политической.

Наиболее глубоко и опасно с точки зрения состояния и перспектив дальнейшего развития российского общества аномия фиксировалась в двух сферах — в экономике, в социально-экономической составляющей общественной жизни и в политической подсистеме.

Что касается социально-экономической подсистемы, то при всем разбросе мнений о важности и месте экономических отношений — от марксистских представлений о базисном, всеопределяющем характере этих отношений до почти полного отрицания их значения, рассмотрения равнофакторного состояния общества — вряд ли можно не признавать ту роль, которую экономическая подсистема играет в жизнедеятельности общества в целом. Состояние и функционирование институтов, уровень и содержание взаимодействий социальных групп, индивидов и других элементов общества в экономической сфере во многом задают поведенческие характеристики всех других связей, контактов, оказывают значительное воздействие как на массовое, так и на индивидуальное сознание, определяют степень его зрелости и ценностные ориентации индивидов. В силу этого анализ экономической составляющей криминализации нашего общества представляется не только акту альным, но и сущностно важным с точки зрения общей характеристики социума.

Прежде всего, следует остановиться на предпосылках и условиях, способствовавших переходу взаимодействий в социально-экономической подсистеме на короткие жизненные проекты. Одновременно это будет показывать появление все более опасных форм аномии, девиантного поведения в этой сфере, развертывание масштабного докриминального и криминального сегмента отношений и взаимодействий в указанной сфере. Без анализа этого нельзя понять многое из происходившего в 1990-е гг. и происходящего сегодня в российском обществе. Мы разделяем позицию тех исследователей, которые полагают, что аномия применительно к экономической подсистеме — это явление давнее, а латентная криминализация отношений и взаимодействий в народном хозяйстве происходила в нашей стране примерно со второй половины 1960-х гг. [100]. Мы не ставим целью отследить все социальные процессы, связанные с некоторой либерализацией общества в то время. В данном случае представляет интерес лишь то обстоятельство, что именно в указанный период, примерно до середины 1970-х гг., окончательно формируется так называемая «теневая экономика», а криминалитет начинает обладать значительными финансовыми и иными материальными ресурсами. Оборот «теневой экономики», к примеру, оценивается к концу 1970-х гг. в 150—250 млрд рублей в ценах 1978 г. [101, с. 20]. Но, что очень важно, «черный капитал» в то время воспринимался массовым сознанием как сугубо негативное явление, противостоящее нравственным ценностям отечественного социума. Этот капитал использовался конспиративно, минимизировал собственную инфраструктуру, принципиально дистанцировался от взаимодействия со структурами власти и управления. Большинство членов общества реализовали еще длинные социальные проекты, не рисковали потерять то, пусть немногое, что было им гарантировано; короткие проекты, связанные с риском, но одновременно с «денежной и красивой жизнью», характеризовали тогда мизерную часть общества. И в силу этого криминальный мир не имел своего рода подкрепления в виде допреступного мира, то есть такой социальной группы, которая постоянно существует на тонкой грани дозволенного и запретного.

Впервые криминалитет получил возможность массовой, но в то же время частичной легализации, привлечения к себе значительного числа индивидов из иного социального мира после вступления в действие тогда еще в СССР закона «О кооперации» (1987 г.). Создание торгово-посреднических кооперативов, их союзов привело не только к дальнейшему разрушению потребительского рынка в стране, уже испытывавшему в то время крайнее напряжение из-за потери общей управляемости социальными процессами, но и ввело в оборот деньги «теневой экономики», позволило как бы вчерне отработать технологию массовых контактов с представителями органов власти, установить еще более тесные отношения с экономическими кругами, прежде всего в сфере торговли. Кооперативы позволяли не только вводить в оборот незаконно полученные деньги, но и получать значительные возможности обналичивания финансовых средств, строить взаимоотношения на основе неучтенных наличных ресурсов. В 1989 г., к примеру, отмечено, что превышение снятых с банковских счетов денег над внесенными на них составило 19 млрд рублей, а в первом полугодии 1990 г. — 12 млрд (в существовавшем тогда масштабе цен) [102, с. 151]. В обществе начиналась фетишизация денег, финансового «веса» людей. Но качественно иные возможности проникновения в экономическую сферу и даже освоения ее, создания сравнительно открытой социальной базы своей поддержки появились у криминалитета с началом рыночной трансформации российской экономики.

Криминальная форма аномии экономической подсистемы в 1990-е гг., а во многом и в настоящее время, проявляется многообразно.

Во-первых, следует особо отметить, что сам процесс разгосударствления, в частности приватизации, шел и продолжается таким образом, что происходит постоянная генерация преступного и допрестпуного социальных слоев, навязывание обществу сиюминутного представления о ценностях социальной жизни. Даже старт массовой приватизации происходил с существенным нарушением законов, по-воровски, мошеннически. Как известно, в 1993 г. действовала норма, которая предусматривала, что указ президента принимает силу закона в том случае, если в месячный срок он не опротестован со стороны Верховного Совета. Это объясняет, почему президент Б.Н. Ельцин подписал указ о начале ваучерной приватизации именно в то время, когда Верховный Совет ушел в отпуск, на летние каникулы. А С. Н. Филатов, который исполнял тогда обязанности председателя Верховного Совета, просто сделал вид, что не заметил поступления президентского указа. Таким образом, депутаты Верховного Совета узнали о существовании этого важнейшего нормативного акта только тогда, когда месячный срок уже прошел и указ вступил в силу в результате сговора между А.Б. Чубайсом, С.Н. Филатовым и Б.Н. Ельциным. Так что легитимность приватизации изначально оказалась под большим вопросом, и Верховный Совет неоднократно на это указывал. И сама ваучерная приватизация сопровождалась грубейшими нарушениями действующего законодательства. По данным Генеральной прокуратуры, например, в среднем на один случай приватизации приходится одно преступление [183].

В конечном счете такой нелегитимный способ приватизации, который, конечно, не был оставлен без внимания соответствующими лицами, привел в середине 1990-х гг. к перераспределению собственности — в значительной мере в интересах преступного мира, а как следствие — к еще большим экономическим возможностям криминалитета, диктовавшего подчас условия решения задач развития всего общества. Действовавшее на начальном этапе приватизации законодательство позволяло легальным путем создавать новые хозяйствующие субъекты на базе и за счет финансовых и иных ресурсов государственного сектора экономики. В 1991—1993 гг. это происходило путем образования в рамках государственных предприятий промышленности, строительства и транспорта так называемых малых предприятий, дочерних фирм, кооперативов. Формирование частного сектора экономики шло, таким образом, во-первых, в значительной мере с использованием прямого «перекачивания» в него государственных материальных средств и ресурсов; при этом государственный бюджет ничего не получал; а во-вторых, с демонстрацией криминалитету уязвимости предприятий государственной формы собственности, возможности проникновения и контроля их деятельности представителями преступного мира. Этот процесс проникновения, подключения к легальному бизнесу для криминалитета шел весьма успешно. Некоторые исследования свидетельствуют, например, что свыше 80% лиц, еще в середине 1980-х гг. стоявших во главе организованных преступных групп, были одновременно руководителями предприятий, организаций, финансово-кредитных учреждений [103, с. 17].

Условия, которые сложились на первом этапе приватизации (безымянные приватизационные чеки; возможность их массовой скупки; разрешенность оперирования на аукционах и торгах большими пакетами этих чеков без соответствующего декларирования доходов как покупателями, так и продавцами и т.п.), превратили перераспределение и акционирование собственности в постепенный захват ее экономической элитой общества, не последнюю роль в которой играл преступный мир. Только за десять месяцев 1993 г., года массовой приватизации, органы внутренних дел выявили в сфере приватизации свыше 3,7 тыс. преступлений, главными среди которых были занижение или, напротив, завышение стоимости основных фондов и другого имущества, злоупотребление служебным положением [104, с. 34].

Криминальная форма аномии экономической подсистемы усугубляется и на продолжающемся денежном этапе приватизации. Длительное отсутствие обязательного декларирования доходов физических лиц при осуществлении ими сделок с недвижимостью открыло возможность в формально законных рамках оперировать денежными средствами, полученными преступным путем. В итоге манипулирования процессом приватизации недвижимость часто оказывается в руках главарей преступных сообществ и групп. Некоторые данные показывают, например, что организованная преступность к середине

1990-х гг. контролировала как минимум половину коммерческой недвижимости в центре Москвы [63, с. 22]. В результате приватизации, по расчетам аналитического центра РАН, 35% капитала и 80 % «голосующих» акций перешло в свое время в руки криминалитета [105, с. 44]. В целом же и по оценке западных специалистов, приватизация в нашей стране прошла «быстро и грязно» [106, с. 125]. С этим нельзя не согласиться. Люди, получившие — именно получившие, а не заработавшие — доступ к собственности, реализовывали свой сиюминутный интерес, тем более что они опасались возможности социального реванша, правовой активизации в стране. Не случайно поэтому в обществе сохраняется настроение недоверия к итогам приватизации. Почти 65 % опрошенных, например, с разной степенью уверенности полагают, что итоги приватизации должны быть пересмотрены в судебном порядке. Только 7% респондентов при этом с большим или меньшим уважением относятся к таким проводникам радикальных экономических реформ в стране, как А. Б. Чубайс и Е.Т. Гайдар. Около трети опрошенных полагают, что их следует судить [168, с. 58].

Вторым проявлением аномии экономической подсистемы российского общества с полным основанием можно считать размывание границ между «теневой» и открытой экономикой, что как раз и происходит на основе быстрого, зачастую явно криминального перераспределения собственности. С одной стороны, криминалитет к середине 1990-х гг. все больше осваивает, подчиняет себе все отрасли народного хозяйства, прежде всего добывающие, составляющие значительную долю экспортного потенциала страны, и создает все более мощную социальную базу своей фактической поддержки. С другой — владельцы или менеджеры, руководители предприятий легальной экономики само й хозяйственной, юридической и налоговой обстановкой, которая создавалась политическими временщиками, все больше побуждаются к нарушению норм, правил, предписаний, все активнее подталкиваются к освоению незаконных приемов бизнеса, а значит, подпитывают преступный мир. По мнению специалистов МВД, к примеру, почти половина из 3 тыс. преступных группировок к середине

1990-х годов образовала легальные хозяйственные структуры. В целом же антисоциальные сообщества, используя шантаж, различные методы физического и психологического воздействия, контролируют к этому времени деятельность более 40 тыс. субъектов хозяйствования [107]. По другим данным, криминальные группировки и сообщества уже в самом начале 1990-х гг. установили контроль над 35 тыс. хозяйствующих субъектов, среди которых до 400 банков, 1,5 тыс. предприятий государственного сектора экономики [108]. Так была создана реальная основа, в том числе социальная, криминального перерождения экономической подсистемы общества.

В целом можно констатировать, что по мере продвижения российского общества по пути трансформации масштаб теневой экономики не сокращается, а, напротив, возрастает. По данным МВД, если в 1990—1991 гг. в теневой экономике производилось 10—11 % валового внутреннего продукта, в 1993 г. -27%, в 1994 —39%, в 1995 —45%, в 1996 — 46%. По тем же сведениям, с теневой экономикой так или иначе были связаны примерно 58—60 млн человек [109, с. 59]. Р.В. Рывкина детально проследила, по ее выражению, «теневизацию общества», которая окончательно оформилась к началу нового века и охватила деятельностную активность и поведение многих социальных групп и категорий [НО, с. 389—400]. Теневизация всех сторон социальной жизни означала, что преступный мир смог навязать на определенном этапе развития общества свой стиль жизни, свои поведенческие стандарты.

Разрушение в обществе моральных устоев, появление психологии вседозволенности своеобразно выражается и в отношении значительной части людей к теневизации экономики. По данным социологического центра Российской академии государственной службы, доля тех, кто совмещает официальную работу с теневой деятельностью, составляла в 2001 г. 41 % от числа участвовавших в опросе, проведенном в 13 субъектах Российской Федерации, тогда так еще в 1990 г. таковых было лишь 8 %. Удельный вес тех, кто полагает, что теневая экономическая деятельность приносит обществу пользу и вред в равной мере, за тот же промежуток времени едва ли не удвоиГл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России лея и составил в 2001 г. почти 50% опрошенных [116, с. 30, 32]. Как нетрудно заметить, адаптация весьма значительной части населения страны к трансформационным процессам происходит в значительной мере по криминальному сценарию, а криминалитет смог создать достаточно массовую базу поддержки своей антисоциальной деятельности, навязать свою негативную мораль, свои ценностные предпочтения.

Таким образом, преступный мир уже в конце 1990-х гг. получил своеобразное окружение, достаточно емкий допре-ступный социальный мир, состоящий из людей с порой вынужденно эластичными представлениями о дозволенном и недозволенном поведении. Этот социальный слой и составил основу перехода через определенную меру аномичного состояния общества.

Стала проявляться аномия и в такой составляющей экономики, как внешнеэкономическая деятельность. Именно здесь, в этом секторе хозяйственной практики стало наиболее ясно, к чему привела обвальная либерализация экономики, когда в начале 1990-х г. самостоятельно вышли на рынок тысячи хозяйствующих субъектов. Именно здесь наиболее полно проявили себя временщики, совершенно безответственно относящиеся к народному достоянию, перспективам не только своей отрасли экономики, но и общества в целом. Уже на начальном этапе масштабной трансформации общества, еще до массовой приватизации, в 1992 г. незаконно было экспортировано 39% металла, 20 % энергоносителей, 11 % иной продукции, произведенной на тогда еще не акционированных предприятиях. Этим был нанесен немалый ущерб и потребительскому рынку, и народному хозяйству в целом [111, с. 149]. Разумеется, все эти данные носят оценочный характер. Реальная картина криминальной формы аномии внешних экономических связей куда более масштабна. Достаточно напомнить, что в 1993 г. в число мировых лидеров по экспорту цветных металлов вышли Литва и Эстония, не имеющие, как известно, на своей территории ни одного месторождения указанного сырья. Только за девять месяцев 1993 г., к примеру, через границу Эстонии в западные страны из России ушло цветных металлов на сумму более 35 млн долларов. Эстония в том году, не производя цветных металлов, стала крупнейшим их экспортером. В начале 1990-х гг. около 70% сырья, следовавшего через Литву из России в ее эксклавный регион — Калининградскую область — не достигало цели назначения. По данным МВД России, в Литовской Республике действовали в ту пору четыре мощнейшие преступные группировки, которые специализировались на расхищении грузов, следовавших в Калининградскую область из остальной части России. Так, в 1993 г. на территории Литвы ежедневно «исчезало» 7350 баррелей нефти, предназначенной для Калининградской области [111, с. 164]. Понятно, что сам криминалитет без активной поддержки вовлеченного в незаконную деятельность допреступного мира с этой задачей не справился бы. В этом и заключается существо аномии, пронизывающей все структуры хозяйственной практики, что аномичное состояние общества означает переход инициативы действий, важнейших решений к криминалитету, заставляющему играть по своим социальным правилам, нормам все большее число людей.

Нельзя не сказать о многих проявлениях аномии, которые фиксируются и в такой важной сфере экономики, как финансово-кредитная. Своеобразное «приручение» криминальным миром банков, финансово-инвестиционных компаний, приватизационных фондов активно шло с начала 1990-х гг. Эти учреждения служили и, к сожалению, и сейчас еще порой служат не только легальным прикрытием оборота незаконно полученных финансовых средств, но и своего рода вынужденными спонсорами приоритетных — с точки зрения преступного социального мира — направлений вложения финансовых ресурсов. Под видом специалистов по охранной деятельности, по связям с другими фирмами и т.п. представители преступного мира проникали в финансово-кредитные учреждения, создавали в них базу влияния.

В целом можно констатировать, что происходила своего рода цепная реакция негативных проявлений в сфере экономических отношений: незаконное, антиправовое поведение индивидов подрывало малейшие перспективы выхода страны

Гл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России из катастрофического состояния, в котором она находилась в начале — середине 1990-х гг., не позволяло обрести стабильность, обеспечить переход на устойчивое развитие по постиндустриальному сценарию. С другой стороны, отсутствие стабильности, неуверенность в том, что вложенные в производство финансовые средства и другие ресурсы дадут законную и нормальную отдачу, не дают возможности инвестировать капитал в расчете на длительное его функционирование. Это и предопределяло доминирование сиюминутных интересов, превалирование коротких жизненных проектов.

Кроме таких, скажем так, околопреступных действий в экономической подсистеме существенно увеличивалось и количество делинквентных акций, то есть прямого нарушения правовых норм, пусть даже и несовершенных, часто противоречащих одна другой. Для валютно-финансовой и кредитной сфер стали, например, характерны игра на доверии, наивности, непросвещенности клиентов, использование массовой психологии — желания получить незаработанные деньги. По оценке экспертов МВД, например, только в 1992 г. не менее трети всей суммы долларов, реализованных через Московскую межбанковскую валютную биржу, было приобретено с использованием подложных авизо [111, с. 149]. По данным Федеральной комиссии по ценным бумагам, на которые ссылается В. В. Лу-неев, в России к середине 1990-х гг. действовало около 830 так называемых «финансовых пирамид», которые даже не имели лицензий на проведение определенных операций. Ими было аккумулировано и изъято у населения около 2 млрд деноминированных рублей [113, с. 254]. Но и те финансовые компании, которые формально действовали в рамках закона, имели лицензии и другие разрешительные документы, были не менее криминальными. Только за 1992—1995 гг. в стране фиксировалось не менее 4 млн так называемых обманутых вкладчиков [И4].

Есть и другая сторона этого явления. Многие люди хорошо понимали, что они вступают в весьма рискованную сделку с малознакомыми или вовсе незнакомыми фирмами, которые ничего, кроме собственной рекламы, не производили, а обещали совершенно нереальные проценты по вкладам. И все же люди шли на сделки с этими фирмами, стремясь к быстрому обогащению легким путем. В известном смысле и эта ситуация свидетельствует о наличии потенциального околопреступ-ного мира.

В целом же ежегодные темпы роста преступлений в финансовой области составляли в 1990-е гг. 10—12%. Только в 1996 г. и только выявленных преступлений в этой сфере было около 16 тыс. [115, с. 4]. Что же касается начала нового века, то на смену «финансовым пирамидам» пришли не менее активные «строительные пирамиды», использовавшие существенные изъяны действующего законодательства, а обманутых вкладчиков сменили не менее обманутые дольщики, ожидающие от мошенников получения квартир, которые были сполна оплачены. Как видим, люди пока плохо могут ориентироваться в том, чем действия «чистых» фирм и компаний отличаются от мошеннических структур, занятых только изъятием денег у излишне доверчивых сограждан.

Обвальными темпами растет в начале — середине 1990-х гг. и фальшивомонетничество, нанесшее существенный урон денежной системе страны и интересам граждан. Так, если по всему СССР в 1989 г. было выявлено 52 случая изготовления и сбыта поддельных денег и ценных бумаг, то в 1994 г. их зарегистрировано почти 15 тыс. только в Российской Федерации. При всей латентности налоговых преступлений (выявляется, по оценкам, не более 10% случаев) регистрируется существенный их рост (1993 г. — 544 факта, 1994 — 1054, 1995 — 4229) [113, с. 259].

Аномия экономической сферы российского общества проявляется в этот период и в росте теневого нормотворчества, то есть в появлении все большего числа неофициальных социальных норм, которые разрушают основы позитивного, морального в социуме. Все большее число хозяйствующих субъектов вынуждены не просто взаимодействовать (постоянно или эпизодически) с преступным миром, но и осваивать нормы, принципы, образцы поведения, действия, свойственные криминалитету. Это можно иллюстрировать примерами рас ширяющегося, по сути, всеохватывающего контроля криминалитета за легальной экономической деятельностью, что выражается, в частности, в поиске каждым хозяйствующим субъектом защиты со стороны одних преступных группировок (наличие так называемой «крыши») от аналогичных образований, поделивших между собой сферы влияния. Тем самым складываются все более тесные отношения между легальными и нелегальными структурами, взаимопроникновение одних в другие становится уже к середине 1990-х гг. все более очевидным.

Преступные сообщества и группы, иногда маскирующиеся под охранные фирмы, спортивные секции («организованная спортивность»), а порой действующие и без всякой мимикрии, по некоторым данным, регулярно изымают у предпринимателей и коммерсантов разного уровня (от так называемых «пала-точников» до руководителей крупных фирм, банков) до 20% дохода [117]. Исследование, проведенное В. Радаевым в 1996 г., показало, что силовое вымогательство и угрозы отмечали как очень часто встречающееся явление 26,2% респондентов из числа бизнесменов, как нередкое — 57,1%. И лишь 16,7% предпринимателей отметили, что не сталкивались с ним никогда [118].

Можно привести данные, касающиеся Калининградской области. Первые единичные случаи вымогательства были зафиксированы здесь в 1991 г. После этого произошел значительный рост числа этих антизаконных действий: в 1993 г., по данным областного Управления внутренних дел, было выявлено 86 фактов рэкета, в 1994-м — уже 138. В середине 1990-х гг. в небольшой области (число жителей около 900 тыс.), по оценкам специалистов, действовало не менее 20 преступных групп («бригад»), специализировавшихся на вымогательстве. В них насчитывалось до 2,5 тыс. человек [119].

Рэкет вызывает волну противоправных действий, криминализирует легальный бизнес, деформирует массовое сознание, создает условия для нарастания социального беспокойства, тревожности. Для того чтобы регулярно рассчитываться за навязанную преступной группой силовую защиту, бизнесмену любого уровня нужны наличные денежные средства. Причем

3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е аг. неучтенные, а значит, и не облагаемые налогом. Получить их можно только минуя кассовую регистрацию, нарушая иные законные процедуры. В свою очередь привычка не учитывать какую-то часть поступивших денежных средств, вести «двойную бухгалтерию» может толкнуть и реально толкает предпринимателя на укрытие наличных финансов. А это умножает ряды околопреступного социального мира. Кроме того, порождается атмосфера беззащитности, недоверия к правоохранительным органам, их сотрудникам, среди которых находятся такие, кто вынуждает бизнесменов рассчитываться («делиться») с ними за молчание, непринятие мер по пресечению финансовых и налоговых преступлений.

Аномия экономической подсистемы означает и все большие масштабы незаконного предпринимательства. При этом вне анализа мы оставляем в данном случае такие виды «бизнеса», как изготовление и сбыт оружия, наркотиков и т. п. Но даже не заведомо криминальные формы предпринимательства все больше подвергаются негативным, асоциальным деформациям. Так, в середине 1990-х гг., по зарубежным оценкам, ежегодно незаконное копирование и распространение видеофильмов и другой видеопродукции приносило дельцам теневого рынка в нашей стране не менее 800 млн долларов чистого дохода [120].

Исключительный масштаб приобрел в свое время и незаконный бизнес, ориентированный на производство и реализацию ликероводочной продукции. Два года — с 1991-го по 1993-й — государственное регулирование этой сферы экономики фактически отсутствовало. Лишь в 1993 г. был принят закон о государственной монополии в этой сфере, в соответствии с которым создавалась служба, обеспечивающая исключительное право государства на производство и оборот алкогольной продукции. В то же время противостояние нелегального бизнеса и государства усилилось, поскольку экономически дельцы теневого рынка спиртного значительно окрепли. Этому, в частности, способствовали и различные послабления, предоставляемые отдельным организациям и ведомствам. Начало этому положил крупномасштабный импорт алкоголя через фирмы и структуры, связанные с Национальным фондом спорта (НФС), которому было предоставлено право на налоговые льготы, исходя из «соображений финансовой поддержки российского спорта» [121, с. 142].

Соответственно отмена льготного налогового режима стимулировала как объемы нелегального ввоза алкогольной продукции, так и ее незаконное производство. По оценке Государственной налоговой службы, объем изготовления фальсифицированной алкогольной продукции в нашей стране составлял в конце 1990-х гг. не менее 65 млн декалитров, или около 45% от общего потребления крепких алкогольных напитков [121, с. 142]. Только в последнее время стали предприниматься меры по монополизации не только производства, но и оптовой торговли спиртным. Однако влияние алкогольного лобби на всех уровнях государственной власти, как и влияние откровенно криминальных дельцов этого вида бизнеса, на положение дел в экономике остаются весьма ощутимыми.

Неоднократные колебания государственной политики от едва ли не полного запрета на производство и распространение алкогольных изделий до столь же всеобъемлющей вседозволенности в этой сфере народного хозяйства позволяют сделать вывод о формировании своего рода корпоративных, корыстных взаимодействий, отношений на всех уровнях экономической подсистемы общества. Так, в 1993 г. Правительство своим решением (распоряжение №ОС-П7—28006, подписанное О. Н. Сосковцом, тогда первым вице-премьером) фактически открыло возможность производства и реализации синтетического спирта, содержащего токсические вещества, в научно-производственном объединении «Химсинтез» [91]. В конце того же года принимается решение о повышении ставок акцизных сборов на водку с 80 до 90%, что практически уничтожало легальную ликероводочную промышленность и объективно содействовало еще большему развертыванию производства фальсифицированной продукции подпольными дельцами. Уже в 1994 г. указанные выше решения не без давления властей субъектов федерации, заинтересованных в пополнении доходной части бюджетов от поступлений за счет производства и реализации «законной» продукции, отменяются. Начался новый этап противостояния теневиков, наживших огромные состояния и имеющих огромные реальные ресурсы для давления на властные структуры, и государства.

Аномия экономической сферы выражается не только в наличии преступлений или действий, находящихся на тонкой грани, разделяющей законые и незаконные действия, но и в хищениях государственного, муниципального и иного имущества, материальных средств. В начальный период так называемого реформирования Вооруженных сил, когда армия и флот существенно сокращали численность военнослужащих, заметным явлением стало хищение армейского имущества. Только в 1994 г., около 50 тыс. военных и гражданских лиц были привлечены за эти действия к суду. Следует обратить внимание, что такое количество людей было привлечено к суду, то есть санкция наступила за установленные, выявленные, доказанные деяния. Можно только предполагать, что происходило в реальности, если в экономической сфере выявляется не более 25% преступлений. Потери от этих похищений составили в 1991—1994 гг. 734 млн рублей в соответствующем тому периоду масштабе цен [63, с. 21].

Неограниченные, по сути, возможности для разграбления военного имущества образовались в Западной группе российских войск (ЗГВ), которая была до начала 1990-х гг. расквартирована на территории ФРГ (до этого ГДР). Возглавивший в 1992 г. Комитет по борьбе с коррупцией в тогдашнем высшем органе государственной власти, Верховном Совете, Ю. Болдырев установил, к примеру, что командование ЗГВ (вероятно, с ведома и под патронажем Министерства обороны), незаконно продавало военные сооружения, материалы, совершало иные противоправные действия (предоставление самолетов военнотранспортной авиации для транспортировки товаров и грузов, торговля оружием и боеприпасами и т.п.). Было также установлено, что значительная часть средств, предназначенных для строительства жилья для военнослужащих, на питание личного состава, оказалась в руках армейского руководства, которое покупало продукты заведомо низкого качества вместо тех, которые предусматривались установленными нормами, присваивая разницу в ценах себе. Были выявлены факты и прямого сотрудничества руководителей ЗГВ с преступными сообществами ФРГ и России [123, с. 222].

Аномия, навязывание обществу коротких жизненных проектов, как уже отмечалось, выражается и в безответственном отношении к природе, ее ресурсам. Известно, например, что Россия обладает уникальными запасами многих видов минерального сырья и возможностями производства из него полуфабрикатов и готовой продукции. Так, у нас сосредоточено 40% мирового производства платиноидов (платина, родий и др.). При этом 99,8% из них производит Норильский горно-металлургический комбинат. По западным оценкам, он производит в год до 100 тонн платиноидов. При этом цена 1 тонны платины составляет на мировом рынке 13, а родия — 40 млн долларов. Финансово-промышленная группа ОНЭКСИМ приобрела комбинат по цене, более чем в 10 раз меньшей оценочной стоимости. В результате около 50 человек, связанных с указанной группой, являются фактическими владельцами и распорядителями уникального не только для России производства и его продукции [124].

Периодически известными общественности становятся масштабные аферы с другими полезными ископаемыми. Так, руководители компании «Алмазы России-Саха», добывающей 99% отечественных алмазов, длительное время скрывали доходы от налогообложения, совершали незаконные сделки с валютными ценностями, в обход установленных норм и процедур продавали необработанные алмазы американской компании «Голден АДА» [125]. Только выявленные потери государства от действий расхитителей и мошенников составили более 180 млн долларов [126]. Масштабная афера совершена, к примеру, и руководителями акционерной компании «Транснефть», которой принадлежало в конце 1990-х гг. 99,5 % всех магистральных нефтепроводов страны [127]. Можно в этой связи вспомнить и дело М. Ходорковского, скрывавшего от налогов прибыль холдинга ЮКОС.

Велики и чрезвычайно опасны для жизнедеятельности общества в целом манипуляции с бюджетными средствами, которые весьма распространены до сих пор в России. В середине 1990-х гг., как известно, настоящим бичом экономики почти всех регионов страны были многомесячные невыплаты заработной платы работникам бюджетной сферы. Анализ свидетельствует, что многочисленные факты таких невыплат были результатом не только реальных экономических трудностей, крайне низкого уровня промышленного и сельскохозяйственного производства в стране в тот период, что, естественно, сказывалось на состоянии налогооблагаемой базы, а значит, не позволяло своевременно выплачивать работникам зарплату, а пенсионерам пенсии. Существовала и другая причина такой ситуации. Нередки были случаи прямого заимствования финансовых средств, отпущенных на зарплату учителей, врачей и других, для реализации неких проектов, то есть нецелевого их использования. Так, в 1997 г. из 2,1 млн деноминированных рублей кредитных денег, выделенных на зарплату и отпускные работникам образования Уссурийска (Приморский край), треть, то есть 700 тыс., было направлено в один из коммерческих банков на погашение кредита, взятого ранее краевой администрацией. В том же году в Тюменской области на оплату отпускных учителям было направлено только 24 % ссуд, выделенных из федерального бюджета именно на эти цели. В Омской области до педагогов дошло только 16,5% средств. По данным Федеральной государственной инспекции труда, аналогичные факты выявлены еще как минимум в 18 субъектах федерации [128].

Аномия социально-экономической подсистемы выражается и в появлении специфических преступных сфер производства и реализации произведенного, в которые также вовлекается огромное число людей. Речь идет прежде всего о производстве и распространении наркотиков. Применительно к оружию, боеприпасам, взрывчатым и иным веществам следует в основном говорить о незаконном обороте, то есть о хищениях и нелегальной продаже, так как специфика оружия и боеприпасов такова, что технические и технологические сложно сти их изготовления не позволяют производить их в теневом секторе в достаточном количестве и на достаточном качественном уровне. Наркомания же давно не только превратилась в России в опасную форму девиации, но и обусловила развитие исключительно высокодоходного бизнеса. Именно незаконный оборот наркотических средств создает экономическое могущество криминалитета. Известно, что в этом транснациональном бизнесе действует определенная схема. Производство осуществляется в экономически очень слабо развитых районах, где люди не имеют иной возможности заработать на жизнь и где сильны традиции изготовления наркотических веществ. В нашем случае это в основном бывшие союзные республики Средней Азии, имеющие «прозрачные» границы как между собой, так и с некоторыми государствами Азии, например с Афганистаном. Переработка наркотических средств осуществляется в соседних регионах, где уровень образования населения и используемые технологии более высоки. Затем товар экспортируется через определенные перевалочные пункты («окна») в страны-потребители, которыми являются все регионы России, характеризующиеся массовой маргинализацией и люмпенизацией населения, а также страны Восточной и Западной Европы. Российская Федерация в целом является одним из важнейших маршрутов движения наркотических средств [63, с. 26]. Показать такой транзит наркотиков можно и на примере Калининградской области — пограничной между Восточной Европой и государствами Балтийского региона (Литва, Латвия, Эстония). При населении, составляющим 0,6 % от всего населения России, в Калининградской области в конце 1990-х гг. выявлялось до 1,5 % всех преступлений в России, связанных с наркотиками. При этом отмечался стабильный рост таких преступлений, вернее их выявления: 1995 г. — 1088; 1996 г. — 1408; 1997 г. — 1530. Учитывая географическое положение области, развитость коммуникаций с государствами Прибалтики, Польшей, Германией и другими странами, огромную миграцию населения (только за 1990-е гг. в область въехало не менее 300 тыс. человек), регион стал зоной повышенного внимания дельцов наркобизнеса. Расчеты спе3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. циалистов показывают, что ежегодно в 1990-е гг. в Калининградскую область для местного потребления и транзита доставлялось не менее 20 тонн наркотических средств [129]. В этой незаконной деятельности фиксируется и своеобразная специализация. Так, достаточно высокотехнологичные химические препараты («фэнтези», «экстази») поступают в область из Польши, Германии. Марихуана, опий-сырец, гашиш доставляются на территорию региона из Узбекистана, Таджикистана, Казахстана [130].

Дело, разумеется, не в этих фактах, не в определенной сумме примеров. Можно показать и некоторые другие аспекты аномии, рассматривая ситуацию, которая складывалась в Калининградской области в 1990-е гг. С одной стороны, это может проиллюстрировать некоторые региональные особенности данного социального явления, которые обусловлены, в частности, особым геополитическим положением региона, а с другой — поможет показать, что при всех особенностях, нюансах Калининградской области свойственны общие тенденции, характеризующие состояние российского общества в целом. Так, в конце 1990-х гг. экономическая преступность в регионе росла небывалыми до этого темпами. В 1998 г., например, эта вид преступности увеличился по отношению к предыдущему году на 42% при общем росте всей преступности на 14,4% [131]. Учитывая специфику области, где находится, в частности, уникальное месторождение янтаря, а его запасы, по некоторым оценкам, составляют до 90% мировых, неослабевающее внимание преступников привлекает именно эта сфера. На черном рынке 1 кг янтаря стоит до 2—3 тыс. долларов. Ежегодные потери от незаконного вывоза янтаря составляли в 1990-е гг., по некоторым сведениям, до 80 млн долларов. Пресечение незаконной деятельности так называемых старателей (рядовые расхитители, «раскопщики») явно отстает от наносимого ими ущерба. Так, за весь 1998 г. было задержано 242 человека и всего 4 из них привлечены к уголовной ответственности. Янтарному комбинату, единственному такого рода предприятию в России, было возвращено всего 233 кг янтаря, стоимость которого не достигала 40 тыс. деноминированных рублей. Но по

Гл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России оценкам специалистов, из области еженедельно вывозилось не менее 3 тонн этого ценного сырья, а в соседних Польше и Литве было создано несколько тысяч рабочих мест по переработке незаконно вывезенного из области янтаря [132].

Криминальная форма аномии была характерна и для рыбной отрасли. Известно, что Калининградская область и в 1990-е гг. оставалась одним из самых мощных рыбопромышленных центров России, который сохранял достаточный экономический потенциал, даже несмотря на непродуманное, а то и откровенно криминальное «реформирование». По оценкам аналитиков спецслужб России, теневые доходы преступных группировок в этой отрасли народного хозяйства региона составили с 1993 по 1997 г. не менее 4 млрд долларов [133]. Речь шла и о распродаже флота, и о манипулировании квотированием добычи рыбы и других морепродуктов, и об иных способах получения незаконной прибыли.

Положение области на стыке границ Литвы и Польши, относительно развитая коммуникационная и транспортная сеть делают ее и своего рода центром связей дельцов незаконного переселения, иммиграции. Привлекала область и возможностью (на основе соответствующего закона) льгот по таможенным сборам и пошлинам, уменьшения налоговых тягот. Привлекательным стал регион для контрабанды алкогольных изделий, табачной продукции — для этого использовались возможности Закона об Особой экономической зоне, пограничное положение региона. По ряду позиций в силу этого криминогенная обстановка в области заметно сложнее, чем в среднем по стране.

Завершая разговор об аномии в экономической сфере российского общества, нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что одним из главных акторов, вызвавшим в 1990-е гг. масштабную социальную патологию, было само государство. Оно выступало едва ли не главным «носителем» антиправовых действий, способствующих установлению обстановки вседозволенности, неприкрытого корыстолюбия. По некоторым оценкам, в 1990-е гг. произошла мафиизация государства [134, с. 271]. С одной стороны, оно не обеспечило не3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. обходимой правовой базы для преобразований в экономической подсистеме общества, с другой — не только не добилось выполнения даже тех законов, которые были приняты, но и действиями своих представителей — чиновников — подрывало доверие к своим акциям, заставляя людей руководствоваться лишь эгоистическими сиюминутными интересами. Именно государство, его органы установили такие налоговые и иные правила экономического поведения, существующие отчасти и до сих пор, которые, во-первых, диктуют необходимость удовлетворения сиюминутных потребностей, а во-вторых, часто просто не дают возможности непреступного зарабатывания сколько-нибудь значительных средств, обеспечивающих хотя бы поддержание когда-то достигнутого статуса.

Запредельные ставки по кредитам делали невозможными в рамках закона развитие производства, модернизацию оборудования, обновление фондов и т.п. Самая энергичная часть общества, которая изначально не собиралась даже незначительно нарушать закон, отходить от его установлений, ставится в положение заведомо полукриминального сообщества, потому что иными путями невозможно существовать в системе нынешних экономических отношений в нашей стране. Законы, пусть и несовершенные с экономической точки зрения, государство использует ситуативно, манипулируя ими отнюдь не в общественных интересах. Не случайно в основном активность бизнес-сообщества реализовывалась в торгово-посреднической деятельности, где можно быстро получить прибыль, не очень задумываясь о дальнейших перспективах развития и бизнеса, и своего региона. В 1994 г., например, в стране существовало более 700 тыс. малых предприятий, но только 10% из них были производственными [110, с. 300].

Именно государство фактически поддерживало асоциальную экономическую деятельность, толкало людей на нарушение закона. Государство как социальный институт всеми своими шагами, предпринимаемыми мерами делало совершенно непредсказуемой и ближнюю, и относительно отдаленную перспективу, постоянно генерировало незаконную деятельность в сфере экономики. Именно государство сделало размытыми границы между «белой», открытой, и «теневой» экономикой, выталкивая в нее и тех, кто изначально был ориентирован на законопослушание. Исследование, проведенное в начале 1997 г., показало, что сами предприниматели реальными хозяевами производства считали тех, кто имеет деньги (59%), а также тех, кто связан с «теневым» бизнесом (33%) [134, с. 314].

Экономические маневры нынешнего высшего политического руководства страны не позволяют провести реальные реформы в народном хозяйстве, консервируют сырьевую его ориентацию, не всегда дают надежные, долговременные гарантии для внутренних и внешних инвесторов. Явно недостаточные меры предпринимаются по создания реальной конкурентной среды для отечественных производителей товаров и услуг. Тем самым тенденции криминальной формы аномии экономической подсистемы, если и не столь явные, как в 1990-х «перестрелочных» годах, когда многие социально-экономические конфликты уверенно разрешались с помощью огнестрельного оружия, сохраняются и в настоящее время.

Следует, однако, еще раз подчеркнуть, что криминальная форма аномии экономической подсистемы российского общества отнюдь не выражается лишь в прямом антиправовом поведении и действии в экономической сфере. Господствующее умонастроение, все элементы массового сознания, рассматривающие право, мораль как предельные абстракции, а не реальные самоценные регуляторы поведения, изымающие право в целом из потенциального интегративного качества общества, в действительном своем выражении являются куда более опасными социальными явлениями, чем даже прямые попытки подорвать экономику страны. Господство сиюминутного, корыстного интереса, обстановка полной неуверенности в завтрашнем дне диктуют стиль экономического поведения, взаимодействий и на десятилетия вперед определяют коммерциализированный характер всей остальной общественной жизни. Предельная, едва ли не физиологическая выживаемость для одних и возможность невиданного прежде быстрого (особенно это характерно для 1992—1993 гг.) обогащения для других в разной степени, но находятся в самом основании нынешней экономической этики, если можно так выразиться. Остается все меньше и меньше легальных, законных путей достижения определяемых обществом целей, все менее осуждаемо то, что называют обходом правовых норм. Более того, информация, которая регулярно доводится по каналам СМИ об экономических прегрешениях лидеров российского бизнеса и политики до миллионов людей, в состоянии породить лишь циничное своеволие, психологию, характеризующуюся внутренней установкой «если этим можно, да в таких масштабах, почему же мне нельзя хотя бы чуть-чуть». Речь, естественно, идет об установке на экономические нарушения, на прямое противодействие понятию права во имя удовлетворения своих интересов, носящих чаще всего характер прихотей. Конечно, в чем-то упрощая содержательное изложение ориентаций и ценностных характеристик массового сознания, тем не менее мы попытались выразить наиболее распространенное сейчас настроение в нашем обществе.

Причиной такой ситуации стала не столько предрасположенность экономической системы бывшего СССР к незаконному, неправовому экономическому поведению (только дефицит потребительских товаров и многих видов услуг порождал массу негативных явлений), сколько конкретные действия в социально-политической сфере, предпринятые в первую очередь на начальном этапе преобразований в стране (1991—1993 гг.). Диагностика характера экономического поведения людей в 1990-е гг. свидетельствует, что до трети респондентов были озабочены ежедневным поиском способов обойти законодательство, нарушить условия контрактов, сделок, преодолеть налоговые преграды и т.п. [135, с. 112—114].

Снижение планки моральных барьеров, отделяющих приемлемое и неодобряемое, отвергаемое поведение наиболее ярко проявляется, повторимся, именно в экономической сфере. Глубокие изменения в социальной структуре нашего общества, появление слоев, ориентированных лишь на личное преуспевание, обогащение любым путем, считающих главным потребление, посредничество, а не производство, деформиру ют массовое сознание, размывают и без того непрочные основы трудовой этики российского человека. Более того, и в нынешней социально-экономической ситуации (глубокое имущественное расслоение общества, в основном сырьевая ориентация производственной сферы, продолжающаяся деградация жилищно-коммунального хозяйства и т.п.) люди с твердыми нравственными позициями оказались в наиболее тяжелом положении, поскольку их моральные принципы не позволяли им адаптироваться к жесткой и циничной системе первоначального накопления капитала. Естественно, возможности нравственного иммунитета таких людей на фоне развернутого криминального наступления были не безграничны, что само по себе объективно содействует дальнейшему расширению и утверждению преступной психологии, вседозволенности, росту допреступного мира.

В силу всего изложенного выше мы не можем разделить излишне оптимистичный, по нашему мнению, взгляд на экономическую составляющую аномии нашего общества, который заключается в том, что якобы на самом деле все эти негативные проявления в народном хозяйстве не более чем плод журналистских фантазий, порождение конкуренции в самих средствах массовой информации [136, с. 84]. Думается, нам удалось, используя самые многообразные источники (и при этом постоянно имея в виду относительность приведенных примеров, данных из-за высокой латентности преступных проявлений, в том числе и в сфере экономики), показать, что криминальную форму аномии можно считать свершившимся фактом, а отделение законопослушного, открытого бизнеса от «теневого» делается все более трудной задачей.

Подобное едва ли стало бы возможным, если бы серьезным криминальным деформациям не подверглась социально-политическая сфера нашего общества, социально-политические отношения и взаимодействия.

Сразу можно сказать, что в самом начале масштабных преобразований российского общества состоялась своего рода встреча интересов: с одной стороны, частный, индивидуальный, корыстный интерес работников управления, всех его форм и видов, и с другой — криминалитета, то есть криминального социального мира, крайне заинтересованного в возможности приобщения к властным полномочиям, создании своей социальной базы, особого допреступного социального слоя. Именно этим во многом определяется криминальная форма аномии социально-политической подсистемы современного российского общества. Короткие социальные проекты проявляются в этой подсистеме очень своеобразно. Крайне неустойчивый кадровый состав органов управления всех уровней, что было свойственно управляющей подстистеме общества в 1990-е гг. (вспомним бесчисленные «рокировочки» в ельцинской команде), предопределил сиюминутный корыстный интерес работников этой сферы. Конкретные проявления ее криминальной аномии раскрываются ниже.

Прежде всего, на наш взгляд, речь может и должна идти едва ли не о тотальной коррумпированности всей системы управления в нашей стране. Это самое зримое проявление криминальной формы аномии и управленческой сферы, и всей политической подсистемы российского социума. Разумеется, коррупция не означает, что этот феномен присущ исключительно указанным сферам. И все же именно в них она представляет и особую опасность, поскольку связана с регуляцией, определением перспектив развития всего общества, и своеобразный показатель общей ситуации в одной из важнейших подсистем общества. Именно поэтому коррупции мы уделяем такое большое внимание.

Коррупция при этом рассматривается в качестве социального явления, выходящего за пределы отношений берущих и дающих взятки. И в нынешнем Уголовном кодексе Российской Федерации, вступившем в действие с 1 января 1997 г., как известно, понятие «коррупция» не зафиксировано, в нем присутствует лишь определение таких преступных действий, как получение взятки и дача взятки (соответственно статьи 290 и 291 Уголовного кодекса) [137, с. 168—170]. Более того, как известно, до сих пор антикоррупционное законодательство в нашей стране отсутствует. Неоднократные попытки сначала в Верховном Совете, а затем и в Государственной думе подго товить соответствующие проекты законодательных актов с использованием опыта других стран ни к чему не приводили.

Коррупцию, во-первых, следует понимать как отношения особой зависимости между субъектами политической и хозяйственной деятельности, которая (зависимость) характеризуется оказанием разного рода услуг за вознаграждение. Формально коррупция идентифицируется с получением незаконного вознаграждения (в виде денежных средств, услуг и т.д.), превышением служебных полномочий должностным лицом, что может выразиться, в частности, в продвижении «своего» человека на определенную должность в чиновничьей иерархии или в экономической сфере. Содержательно коррупция увязывается с включением должностного лица в определенную систему отношений, взаимодействий, в которую он (в силу своего положения) не мог быть включен открыто. Нельзя не согласиться с точкой зрения, что коррупция, таким образом, выходит за рамки дачи и получения взяток, подкупа должностного лица, а приобретает именно характер линии, стиля поведения [138, с. 297]. В то же время коррумпированные связи не обязательно характеризуются устойчивостью, длительностью. По нашему мнению, они могут быть и разовыми, ситуативными. Все зависит от внутренней установки человека, его готовности использовать свои полномочия в собственных корыстных интересах именно в данный момент времени, именно в данной социальной ситуации. Поэтому мы не разделяем позиции А. Крылова и Т. Перовой, утверждающих, что «коррупция появляется там, где представители государственных органов, политических и общественных организаций являются постоянными членами преступных организованных корпораций» [139, с. 28]. Более того, надо иметь в виду, что коррумпированные отношения характеризуют и иные сферы жизни общества, не только сугубо социально-политическую.

Криминолог А. И. Долгова совершенно справедливо, по нашему пониманию, отмечает, что коррупцией охвачена и социальная — в узком смысле понятия — сфера нашего общества, в частности системы образования, здравоохранения и т.д. Кроме того, известно, что коррупция свойственна не только должностным лицам, но и руководителям акционерных обществ, компаний, фирм, не являющимся должностными лицами в строгом значении этого термина, иными словами, не являющимся работниками сферы управления. В то же время, по данным А. И. Долговой, именно в негосударственной сфере отмечается до 90% случаев взяточничества [140]. В определение столь многосложного социального явления как коррупция, нельзя не включить и определенные установки, ориентации людей, своего рода психологическую внутреннюю готовность к незаконному, антиправовому, неморальному взаимодействию. Сказанное отнюдь не означает бесконечного наделения данного феномена излишними характеристиками. Но такое «нагружение» коррупции как понятия многогранного свойствами менталитета нам представляется оправданным.

Во-вторых, коррупцию следует понимать и как социальное явление, которое характеризуется вовлечением в преступную деятельность большого числа людей и создает постоянную питательную среду этой деятельности. Ведь коррупция, скажем так, социально взаимообусловленное явление. Это означает, что тот, кто требует определенную дань, ищет связи и т.п., рано или поздно их получает, вовлекая все большее число людей в допреступный социальный мир — основу превышения меры аномии общества, означающую наступление его криминализации. Именно поэтому нас не может не интересовать и прямое проникновение криминалитета в сферу управления, власти, что предопределяет их криминальную аномию, и момент перерождения управленцев, встающих на преступный путь, и такое явление, как рост допреступного поведения и действий должностных лиц.

Для начала мы хотели бы отметить такую особенность нынешней российской действительности, как огромный рост численности работников системы управления, что уже само по себе создает необходимую социальную среду для коррупции. Казалось бы, переход экономики к рыночной регуляции должен был сократить некоторые звенья управленческой цепи, однако происходит обратное. В царской России чиновники составляли 0,03 % населения, в Советском Союзе — 0,48 %, а в современной России — 12,6%, что составляет от 15 до 18 млн сотрудников управленческих структур разного уровня [141, с. 127]. Согласованию, визированию, разрешению, лицензированию, квотированию и т.п. подвергается бесчисленное количество услуг, видов производства, таможенное сопровождение и доставка товаров. Иногда приходится слышать — как бы в оправдание непомерно увеличившимся бюрократическим процедурам, — что переход к рынку и рыночные механизмы сами по себе требуют значительного государственного участия. Все это может показаться справедливым, если не учитывать, что нынешнее управленческое вмешательство мало общего имеет с регулированием.

Для действительного, а не показного, на словах регулирования необходимы тщательно выверенные технологии, основанные прежде всего на продуманной налоговой политике, которая не должна претерпевать кардинальных изменений с приходом каждого нового министра или кабинета министров. Вмешательство же мелочное, повседневное, разрешительное — словом, то, которое наблюдается в настоящее время, лишь сковывает инициативу бизнесменов, порождает связи только со «своими» клиентами, то есть плодит злоупотребления властью и управленческими полномочиями. Не случайным поэтому представляется такое соотношение управленческого и рядового персонала: в Великобритании, то есть в стране развитых рыночных технологий, управленцев от общего числа сотрудников насчитывается 2%, а в России — 25 [142, с. 59]. Таким образом, получается так, что изначально в нашем обществе осуществлялась не столько рыночная трансформация, сколько формирование бюрократического государства, перераспределяющего собственность в интересах узкого круга лиц. Или, как полагает А. И. Фурсов, вектор развития российского общества уже в конце 1990-х гг. был четко направлен в русло криминально-номенклатурного паракапитализма, который постепенно трансформировался в криминально-олигархический [143, с. 33]. Поставленные во вполне определенные социальные условия, то есть в условия разрешительной системы существования предпринимательской деятельности, работ3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. ники сферы управления при достаточно низком барьере нравственных запретов в ходе кардинальной смены ценностных ориентиров в обществе в целом пытаются «обменять» свои полномочия на деньги, услуги, устойчивые связи в определенных кругах и т.п., создавая тем самым основу криминальной формы аномии и увеличивая допреступный социальный слой.

Наряду с ростом числа чиновников в 1990-е гг. существенно увеличивается и количество сотрудников правоохранительных органов, иных ведомств, призванных контролировать и направлять в цивилизованное русло вхождение страны в рынок. Так, в 1996 г. численность личного состава российского МВД превысила таковую в союзных МВД и КГБ вместе взятых и приблизилась к 1,5 млн человек. На правоохранительную деятельность, обслуживающую в основном перераспределение собственности, из бюджета выделялось в 1993 г. 5%, в 1995 — 7%, а в 1997 — 10% всех расходуемых средств [144, с. 45]. Казалось бы, для этого существовали достаточно веские причины, ведь, как хорошо известно, на эти годы приходится и существенный рост преступных проявлений. Однако действенность всей правоохранительной системы оказалась весьма низкой. Столь масштабное расширение ее привело к снижению качественных показателей кадров, а многочисленные служители права стали пополнять ряды организованных вымогателей, взяточников. Коррупционные связи в правоохранительных органах достигли к настоящему времени достаточно большого объема. Не случайно доверие населения к правоохранительной системе оказалось к началу нового века крайне низким. По данным Н. И. Лапина, например, с 1990 г. уровень доверия граждан к правоохранительным органам к 2002 г. стал в полтора-два раза ниже. Суду, например, в 2002 г. доверяло лишь 22,4% граждан, прокуратуре -— 18,4%, а милиции и того меньше — 14,1 % [154, с. 84]. Более того, по данным Аналитического центра Ю. Левады, свыше 80% россиян в 2004 г. были стойко убеждены, что милиция у них в городе коррумпирована, а 40% уверены, что она связана с криминалом [75].

Не случайно поэтому число выявленных и зафиксированных правоохранительными органами фактов взяточничества в масштабе нашей страны выглядит нелепо — иной оценки мы дать просто не можем. По данным МВД, к примеру, в 1991 г. выявлено 2,5 тыс. случаев получения взяток, а в 1995 г. — 4,9 тыс. [115, с. 6]. Криминолог В. В. Лунеев, как бы подтверждая эти статистические данные, отмечает, что в середине 1990-х гг. по фактам взяточничества возбуждалось ежегодно около 3,5 тыс. уголовных дел (70% от зафиксированных случаев), а в суд направлялось менее 2 тыс. дел [113, с. 278], то есть около 40% от числа даже установленных фактов. Следовательно, остальные уголовные дела по разным основаниям были прекращены.

Реальная же картина совершенно иная. По оценочным данным, которые подтверждаются социологическими исследованиями, не менее 70% чиновников являются взяточниками. Из опрошенных граждан более 50% либо сами, либо их родственники и знакомые в той или иной ситуации вынуждены были давать взятки. Среди опрошенных коммерсантов этот показатель превышает 75% [112, с. 262]. «East European», («Восточная Европа»), на данные которого ссылается американский криминолог и правовед Л. Шелли, утверждает, что американские фирмы в России регулярно нарушают акт об иностранной коррупции. Осенью 1993 г. таких фирм было 80% от общего числа действующих на российском рынке [63, с. 28]. Инвесторы предлагают оплаченные услуги, дают взятки за получение в аренду недвижимости, за включение в перечень объектов, которые могут быть получены на правах аренды, за возможность нарушения таможенных, налоговых и иных правил и предписаний и т.п. Иными словами, преступные и допреступные действия в сфере управления достигли поистине всеохватывающего масштаба.

Социологические исследования подтверждают высокий уровень коррумпированности российского общества. По данным Фонда ИНДЕМ, например, за четыре года (с 2001 по 2005 г.) рынок деловой коррупции в России вырос более чем в 10 раз, а средний размер взятки — с 10 тыс. долларов до 130 тыс. долларов. Объем коррупционного рынка в 2005 г. этот фонд оце3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. нил в 316 млрд долларов [145]. Мониторинговые исследования Аналитического центра Ю. Левады показывают, что до трети опрошенных (29 %) утверждают, что в течение года вынуждены были давать взятки [75].

Коррупция в России — это давно уже больше, чем просто коррупция. Это образ жизни и образ мысли большой части населения страны, в которой ни общество, ни бизнес, ни власти не могут, да и не хотят жить по законам. Похоже, что с этим обстоятельством у нас как-то свыклись и даже смирились, а периодически раздававшиеся антикоррупционные призывы носили скорее ритуальный характер. Глядя на происходящее в этой сфере, россияне испытывают смешанные чувства: с одной стороны, уверенность в коррумпированности всех властей на всех уровнях, с другой — смирение и безысходность, вызванная непобедимостью коррупции как явления. Как показывают данные исследований ВЦИОМ, проведенных в июле 2007 г., в той или иной форме в коррупционные отношения втянуто все общество, причем это касается не только чиновничества и бизнеса, но и рядовых граждан. Каждый второй россиянин (53 %) признает, что у него есть личный опыт дачи взяток для решения своих проблем. Причем 19% делают это часто и еще 34 % — изредка. И лишь 45 % респондентов указывают, что им не приходилось этого делать никогда. За полтора года социологических наблюдений картина существенным образом не изменилась. Чем активнее человек, тем чаще он дает взятки. Так, респонденты социально и экономически активного возраста— 25—44 лет— дают взятки чаще (61— 64%), чем молодежь (53%) и люди старшего возраста (52% в группе 45—59 лет и 35 % в группе 60 лет и старше) [183].

Исследование коррупции, выявление реального ее уровня крайне затруднено в силу высокой латентности этого деяния. Специалисты оценивают этот уровень в 90—95% [81]. В этой связи может быть предложена следующая процедура оценки действительного масштаба коррупции, о котором предлагается судить по признакам, определяемым как вторичные.

В ряду таких признаков, в частности, соотношение оценочной и продажной цены приватизированных предприятий, то есть цены, за которую предприятия были реально проданы. Например, даже по официальным данным, при числе акционированных предприятий в России в середине 1990-х гг. в 27,5 тыс. и частных в 12,5 тыс. поступление в государственный бюджет от процедуры разгосударствления составило около 1 млрд деноминированных рублей. В то же время расчеты независимых экономистов показывают, что полученная сумма могла составить примерно 8,7 млрд рублей [147]. Пятьсот крупнейших предприятий страны, основные фонды которых оценивались в 200 млрд долларов, Госкомимущество продало в свое время всего за 7,2 млрд [148, с. 79]. Сменивший А. Чубайса на посту руководителя этого ведомства В. Полеванов, проработавший, к слову заметить, в этой должности менее трех месяцев (поскольку, что называется, не вписался в команду Ельцина), утверждает, к примеру, что автомобильный завод им. И. Лихачева при стоимости основных фондов в 1 млрд долларов был приватизирован за 4 млн [149, с. 10—И]. По результатам аукционов стоимость акционерного общества (АО) «Калужский турбинный завод», выпускающего, в частности, турбины для атомных подводных лодок, составила всего 1,55 млн долларов, тогда как экспертная оценка стоимости этого АО превысила 1 млрд долларов [150].

Имеются и не менее удивительные, на первый взгляд, экономические несоответствия. В 1994 г. Россия продавала нефть по 86 долларов за тонну при ее себестоимости 92 доллара. Цезий наша страна продавала в том же году по столь низким ценам, что мировые цены на этот металл упали за год в 1000 раз [151]. Можно привести и такой показательный пример. Австралийскому консорциуму «Стар» было продано месторождение Сухой Лог, где, по оценкам геологов, находится около 80% потенциальных запасов российского золота. Следует, правда, отметить, что указанная абсурдная, явно невыгодная для нашей страны сделка все же в последний момент была приостановлена [152].

Все эти данные, а их перечень легко можно продолжить, приведены с одной целью: показать, что во всех этих и, конечно, во множестве других случаев речь должна идти не о про3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е аг. счете, не об экономической безграмотности неких чиновников и управленцев, стоящих у истоков приватизационного процесса и «включающих» его механизм. Можно, на наш взгляд, с большой долей достоверности утверждать, что тенденция порядкового, говоря математическим языком, занижения реальной стоимости объектов разгосударствления на самом деле скрывает мощный корыстный интерес работников сферы управления, а также их сращивание с «теневиками», другими элементами криминального мира.

Надо к тому же иметь в виду, что само развитие рыночных отношений в нашей стране отнюдь не подразумевает равных для всех возможностей в их включение. Совершенно справедливо, по нашему мнению, социолог О. Крыштановская отмечает формирование в 1990-е гг. в России особой страты — страты уполномоченных, которым было поручено развивать финансово-кредитную сферу (уполномоченные банки, а значит, и приближенные к власти банкиры), другие структуры бизнеса (добывающие отрасли, например) [153]. Преступный мир как бы «приучает» бизнес-элиту к своим правилам, стандартам поведения, а этот слой в свою очередь привыкает к привилегированному положению, оплачивая его собственностью, которая передана ему во владение.

Распределение бюджетных средств для поддержки тех или производств, целых отраслей, как известно, тоже прерогатива соответствующих министерств, ведомств, а следовательно, их руководителей и сотрудников. Совершенно очевидно, что и на этом участке возможностей недобросовестного манипулирования данными средствами образуется немало. Известный предприниматель, а в прошлом один из руководителей союзного еще Совета министров В. Щербаков обращал внимание на такое обстоятельство. На 1996 г. правительство предварительно прогнозировало инвестировать в экономику около 1,2 млрд рублей (в деноминированном масштабе). Заявок же от отраслей, предприятий, крупных и средних корпораций, компаний, фирм уже к середине августа предшествующего года поступило на 38—43 млрд рублей. Принимать решения о приоритетах, целевом выделении средств и т.п., естественно, должны были чиновники [156]. Нетрудно представить себе, какая борьба состоялась при распределении бюджетных средств, во что она обошлась предпринимателям и сколько средств бюджет просто потерял. Главное при этом — выработка и использование своеобразной технологии отделения финансовых потоков от реального производства. Как правило, это осуществлялось и до сих пор осуществляется следующим образом. Определенный сектор системы управления «закрывает глаза» на то обстоятельство, что выделенные средства поступают не по прямому назначению, а, например, дочерним фирмам, которые непосредственно производством не занимаются, но получают основные средства. Производство же осуществляется материнской компанией, через которую оформляются главные налоги. Доходы идут через дочерние фирмы и как бы растворяются, исчезают, вырванные из общей финансовой деятельности (то, что называется «прокрутить средства») [109, с. 77].

Еще одним вторичным признаком, раскрывающим не только масштаб коррупции, но и сращивание криминальной среды и чиновничества, можно назвать явное несоответствие уровня жизни работников управления их официальным доходам. Так, бывший министр юстиции В. Ковалев, к примеру, за 600 тыс. долларов приобрел поместье в Подмосковье, а на 33 личных его счетах в «Монтажспецбанке» было обнаружено 255 тыс. долларов, которые, естественно, не указывались в ежегодно подаваемых налоговых декларациях. Кроме того, еще 160 тыс. долларов находилось у бывшего чиновника в «Рато-банке». Естественно, что данные доходы не могли соответствовать официальной заработной плате даже министра [157].

Достоянием общественности стала в свое время и такая примечательная информация, которая получила в СМИ название «дело писателей». Речь идет о более или менее изощренном способе демонстрации имущественных и финансовых возможностей группой высокопоставленных чиновников, чьи официальные доходы в соотношении с тратами выглядели явно нереальными. Выход был найден: свои доходы они объясняли получением гонораров то ли за наспех написанную, то ли за вообще еще не написанную книгу о ходе приватизации в

России. Только А. Кох, занимавший в ту пору пост заместителя председателя Госкомимущества, получил от малоизвестной в издательских кругах швейцарской компании «Servina Traiding S. А», гонорар в размере 100 тыс. долларов [158]. Немалый гонорар за ненаписанную книгу получил и А. Чубайс, оплата лекций и выступлений которого, к слову, также не укладывается в какие-либо рациональные, нормативные рамки [159].

Подобных фактов, демонстрировавших безоглядное стремление чиновников к наживе любым путем, можно назвать немало. И дело, как уже отмечалось, не в наборе примеров, не в указанных суммах, а в том, что беззастенчивость чиновников, цинизм их позиции фактически разрушают основы государственности, делают аномичной всю систему управления, все ее сектора и уровни. Не случайно поэтому рост числа управленческих, контрольных и правоохранительных структур сопровождался в 1990-е гг. снижением управляемости страной, всеми социальными процессами, уменьшением воздействия реальной управленческой практики и политики — той, которая призвана служить общим интересам, — на все происходящее. Место этой политики все больше стало занимать политиканство, основанное на своекорыстии, утверждении индивидуальных, частных интересов. Социально-политические отношения постепенно превратились в арену торга, удовлетворения материальных потребностей частных лиц. Депутатские мандаты, государственные должности и чины превратились в элементы рыночных отношений, стали едва ли не официально продаваться и покупаться.

Но коррупция при всей опасности этого социального явления — далеко не единственное выражение криминальной формы аномии социально-политической сферы. Государство и его органы часто открыто демонстрируют свою беспринципность, стремление любой ценой отстоять те или иные корпоративные интересы, имеющие мало общего с подлинными интересами всего общества. Известный бизнесмен В. Потанин, по данным экономиста и социального аналитика А. Ослунда, согласился в свое время войти в Правительство России в качестве вице премьера лишь на условии, что «Норильский никель», контролируемый «ОНЭКСИМ-банком», руководимым этим претендентом на высокий государственный пост, будет освобожден от уплаты в государственный бюджет 1,2 млрд долларов в виде налогов. Условие было выполнено, а В. Потанин в ответ на эту немалую услугу принял участие еще и в финансировании избирательной кампании Б. Н. Ельцина в 1996 г. [160].

Государственная и законодательная власть делает в 1990-е гг. своего рода шаги навстречу тем, кто нарушает закон, попирает право, приобретает влияние, собственность, финансовые средства антисоциальными способами. К концу 1990-х гг., например, в России для около 200 видов деятельности требовалось специальное разрешение. Это предусматривал федеральный закон «О лицензировании отдельных видов деятельности» (принят Государственной думой в сентябре 1998 г.). В соответствии со статьей 9 (пункт 1) указанного Закона «одним из обязательных лицензионных требований и условий... является соблюдение экологических, санитарно-эпидемиологических, гигиенических, противопожарных норм и правил» [161]. Иными словами, получению разрешения на какую-либо деятельность предшествуют многочисленные так называемые согласования в соответствующих ведомствах, придирки которых толкают предпринимателей, представляющих, как правило, мелкий и средний бизнес, на дачу взяток, оказание чиновникам не законом предусмотренных услуг и тому подобные нарушения. Даже в небольшой Калининградской области число лицензируемых видов деятельности выросло за два года с 10 до 17 [161]. Официальная версия при этом, естественно, содержит указание на исключительную заботу о благе общества в целом и конкретных потребителей товаров и услуг.

Теневые отношения в социально-политической сфере связаны и с формированием государством, его исполнительными органами новых видов монополизма в экономике, не только с сохранением, но даже усилением прямого контроля за положением дел в целых областях общественной жизни. Государство, к примеру, сохраняет жесткий, на первый взгляд, контроль за добычей золота. Но в условиях краха ряда предпри3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. ятий в этой отрасли, распада социальной инфраструктуры в соответствующих регионах страны ограничение доступа к источникам благородного металла на деле оборачивается воспроизводством черного рынка торговли золотом, оборот которого оценивается как минимум в сотни килограммов в год. Десятки тысяч людей вовлечены в полузаконный бизнес (самостоятельное старательство), стали фактически одним из звеньев в криминальном социальном мире.

Государственный монополизм поддерживается и существованием так называемых квазичастных, или квазиакционер-ных, компаний, формально остающихся негосударственными структурами. Это, к примеру, РАО «Газпром», РАО «ЕЭС России», существовавшее до недавнего времени, и им подобные [109, с. 66]. Эти фирмы сохранили известные позиции в государственном аппарате, что дает им доступ к конфиденциальной информации, возможность относительно свободного манипулирования бюджетными и иными ресурсами. Подобные им корпорации, по сути, являются автономными образованиями внутри государства, реализующими целый спектр функций: руководство средствами массовой информации, содержание своих мощных охранных подразделений, оснащенных новейшей электронной и иной аппаратурой, почти самостоятельный выход к зарубежным партнерам и т.п. В силу этого указанные квазичастные корпорации, в сущности, полностью скрыты от общественного и государственного (то есть реализуемого в интересах общества в целом) контроля, что предоставляет им невиданные возможности манипулирования ресурсами, уклонения от налогов, укрытия части выручки от реализации сырья и энергии за рубежом. Работники этих квазичастных фирм получают значительные социальные льготы (компенсации на питание, транспортные расходы, медицинские страховки и т.п.), фактически вовлекаясь в отношения круговой поруки и составляя своего рода высшую касту среди наемных сотрудников, опору реальных владельцев компаний.

По сути, эти отношения государства с квазичастными фирмами носят тот же характер взаимодействия с уполномоченными, то есть назначенными, управленцами. Не важно при этом, как определить этих уполномоченных (одно время популярным определением стал термин «семибанкирщина», потом появился термин «олигархи»). Представляется значимой их теснейшая связь с представителями высшего государственного аппарата — Правительства, особенно столь скрытой от контроля структуры, как Администрация президента страны. В силу этого так называемая борьба с коррупцией и иными формами криминализации социально-политической подсистемы носит оттенок мифичности, игры, заведомо обреченной на поражение. Периодические перестановки в высших эшелонах власти, утечка информации о коррупционных связях чиновников, их антигосударственном и аморальном поведении является результатом не более чем междоусобных сражений внутри новой элиты, проявлением столкновений интересов разных групп и кланов внутри нее.

От этой борьбы выигрывает лишь высшее чиновничество, периодически приближая к себе то одних, то других представителей новой российской буржуазии. В свою очередь эти нувориши (олигархи) приобрели достаточно большую самостоятельность, сами начали выбирать чиновников, которым передаются некоторые гласные, открытые управленческие функции. Чиновники превращаются из государственных служащих по официальному своему статусу в обслугу олигархов по своему реальному социальному положению. Постепенно появилась особая страта — бизнес-чиновничество. Попытки (по крайней мере словесные) обуздания коррупции, других проявлений глубокой криминальной аномии политических, управленческих отношений служат больше демонстрацией внешнему миру и российской общественности якобы имеющегося продвижения к демократическому, правовому государству. Можно только условно прогнозировать, какие суммы тратятся «белым» бизнесом для поддержания псевдоправового своего существования, если по оценке НИИ МВД, например, до 30% средств, получаемых от явно криминальной деятельности, в середине 1990-х гг. вкладывалось в коррупционное взаимодействие с государственным аппаратом [111, с. 151].

Говоря о криминальной форме аномии социально-политической сферы, нельзя не обратиться к такой проблеме, как регионализация нашего общества, а также связанное с этим процессом формирование региональных элит. Сама по себе большая самостоятельность регионов, наделение их экономическими и иными полномочиями еще не свидетельствует о неких негативных процессах. Но в начале — середине 1990-х гг. в России начиналось «разбегание» регионов, и тогда именно региональные элиты настойчиво демонстрировали заинтересованность во все большем дрейфе от федеральных органов власти. Говорим мы об этом не случайно, поскольку такая регионализация России есть одно из зримых и наиболее опасных, с нашей точки зрения, проявлений постепенного сращивания управленческих структур с «теневиками», криминалитетом в целом. Преступный мир неоднороден, это известно. Деля сферы влияния, проявляя интерес к конкретным объектам своего преступного внимания — сырьевым и добывающим отраслям, рыбным и иным запасам, — криминалитет не только заинтересован в продвижении в местные органы власти и самоуправления, но и все сделал для того, чтобы оказывать здесь свое длительное воздействие. На региональном уровне преступному миру оказалось проще подключиться и к процессу приватизации, и к разного рода бюрократическим процедурам (квотирование, лицензирование и т. п.), поскольку все связи здесь носили и носят более тесный характер. Больше проявляется на этом уровне и традиционализм (кумовство, землячество, иные проявления, свойственные провинциальному менталитету). В результате криминалитет в регионах оказался способным весьма успешно освоить манипулирование бюджетными средствами, природными ископаемыми. Преступный мир подыгрывает местническим чувствам провинциальных руководителей, охотно противостоящих московскому давлению с помощью откровенно преступных элементов.

К сожалению, процессу включения криминалитета в политическое оформление власти на местах немало содействовала и высшая политическая элита страны. Идея сокрушения союзного Центра, а главное — его руководителя оказалась настолько привлекательной, что во имя ее приносилась в жертву целостность страны, ее единого народнохозяйственного комплекса. Для уничтожения Центра нужны были союзники. Поэтому следующим шагом российской высшей элиты стало продвижение идеи суверенитета отдельных территорий, регионов России. «Срезание» верхнего, союзного уровня делало проблематичным устойчивость всей политической системы. Потребовались и определенные, вполне беспринципные альянсы для элиминирования высшего уровня в политической иерархии. Поначалу союзные республики в некоторой степени консолидировались вокруг России в противостоянии союзному руководству. Кроме того, в конфронтации с руководством единой еще страны стали использоваться центры нижестоящего ранга (так называемые первые «демократические» города — Москва и Санкт-Петербург, где на гребне популистской волны к власти в самом начале 1990-х гг. пришли силы, оппозиционные союзному руководству) [162, с. 33]. В этих бесчисленных конфликтах, в длительном противостоянии реально выиграл лишь преступный мир, своевременно отслеживая и в полной мере используя ситуацию политиканства, неразберихи, дележа полномочий для «приучения» новых властителей и их чиновников к своим правилам игры, для создания масштабного допреступного социального слоя.

Используя союзников в лице региональных элит субъектов России в сокрушении иерархичности СССР, российское руководство своеобразно рассчитывалось с ними, сознательно, а иногда и вынужденно идя на асимметрию построения федерации. Первым проявлением такой асимметрии стало самоуста-новление рядом субъектов РФ особых схем их бюджетно-налоговых отношений с российским Центром. В 1994 г., к примеру, средний уровень перечислений в федеральный бюджет от налоговых поступлений с территории субъектов составлял 40—50%. Однако Татария в том же году перечислила лишь 16%, Башкирия — 12%, а Якутия не перевела ничего. Не лучше была ситуация и в 1995, и в 1996 гг. Аналогичная обстановка складывалась не только с налогами, но и с другими платежами. Башкирия, например, в 1996 г. должна была запла3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. тить центру 50% акцизов на спиртоводочную продукцию и 100% акцизов на нефть и газ, но не перечислила ни одного рубля [163, с. 24]. Экономическое неравноправие дополняется разным политическим положением субъектов РФ. В конституциях ряда республик, к примеру, отражены право выхода из состава федерации (Тува) или возможность самостоятельного проведения внешней политики, заключения международных договоров и соглашений (Коми, Башкирия, Якутия). Татария объявила себя субъектом международного права [164, с. 23]. Статус Чеченской республики вообще длительное время был весьма неопределенным, спорным.

Экономическая самостоятельность, все меньшая политическая связанность субъектов РФ получали логическое продолжение в предоставлении республикам в составе России различных льгот и привилегий, касающихся не только налоговых сборов, но и возможности самостоятельного выхода на внешнеэкономическую арену, чем не мог не воспользоваться преступный мир. Постановлением Правительства страны, например, в июне 1994 г. была образована первая оффшорная зона, названная зоной экономического благоприятствования «Ингушетия». К концу 1995 г. из 2067 зарегистрированных в этой зоне предприятий функционировало только 19, что составляет 0,01%. Все остальные осуществляли свою деятельность за пределами зоны и зарегистрировались там исключительно для того, чтобы избежать налогообложения, так как по законодательству России налоги взимаются по месту нахождения юридического адреса налогоплательщика [165, с. 23]. Видимо, излишним будет доказывать, насколько подобные льготы устраивали криминальные элементы, которые с их помощью отмывали капиталы и увеличивали тем самым свои финансовые возможности для проникновения в чистый, «белый» бизнес.

Справедливости ради надо добавить, что далеко не только собственно преступный мир стремится проникнуть в оффшорные зоны. Налогообложение в России было таково (к сожалению, и сейчас оно далеко от оптимального), что реально развивать производство можно было, лишь находя пути преодоления исключительно высоких ставок налогов. Ведь получение выгодных статусов, льгот, привилегий дает и возможность расхищать материальные и иные ресурсы. Это и создало рядом с криминалитетом особый допреступный мир. Страна фактически оказалась поделенной на зоны влияния: местный чиновник менее пресыщен, чем московский, он ближе, с ним проще найти общий язык на почве знакомства или даже родственных связей. Здесь и действует свой криминалитет и свой допреступный мир. Работники местного аппарата управления также заинтересованы в льготах, свободных, оффшорных и прочих зонах: не все взятки будут сосредоточиваться в столице, криминалитет приучился делиться своими доходами и с ними. Для начала, правда, надо самим постараться, добиться (купить) льгот, привилегий в Центре для своего региона, но потом местные предприниматели, в том числе и «теневики», будут особо благодарны «своему», местному управленцу.

В ходе такой специфической регионализации нашей страны постепенно не только ослабевали, но в какой-то мере и утрачивались механизмы сопряжения интересов разных субъектов, приближения их к общенациональным, то есть федеральным, интересам. Остающиеся незаполненными экономические ниши достаточно успешно осваивали преступные и допре-ступные элементы, восполняя те связи, которые должны были быть вполне легальными, открытыми. Именно криминалитет путем контрабанды дешевого сырья, материалов, готовых изделий в какой-то мере брал на себя функции государственного регулирования, поддержания нормального взаимодействия регионов. И тем самым, между прочим, представал порой в глазах общественности как вполне законный выразитель интересов людей. Грани между деятельностью чиновника и криминального авторитета в массовом сознании делались все более размытыми.

Отмечая это, мы показываем реальный механизм замещения, поглощения криминалитетом и околопреступным миром государства, его органов и элементов. Такова двойственная роль преступного мира в современной российской социальной жизни: с одной стороны, криминалитет заинтересован в «разбегании» регионов, но он же проявляет заинтересованность в специализации региональных связей и контактов, согласовании действий субъектов федеративного государства. Иными словами, мы постарались показать реальный переход политических функций к криминалитету, который происходил в начале — середине 1990-х гг. А это заставляло его еще больше приближаться к власти, властным полномочиям.

В силу существующего разнообразия статусов субъектов России значительные различия отмечаются и в условиях, качестве жизни людей. Речь, конечно, не может идти о необходимости полного уравнивания доходов населения, уровня его жизни, но в то же время и столь существенная разница между материальными возможностями людей представляется анормальным явлением. В 1996 г., к примеру, объемы валового внутреннего продукта на душу населения по субъектам федерации различались в 18 раз. Отношение стоимости 19 основных продуктов питания к средней зарплате в том же году составляло 7,3 раза, а различие в уровнях покупательной способности населения было шестикратным [163, с. 21]. При этом различия отмечаются не только между республиками с титульными нациями, но и между субъектами сугубо русскими. Валовой региональный продукт на душу населения в 1995 г., например, в Тюменской области более чем в 2 раза превосходил этот показатель а Красноярском крае, в 5 раз — в Читинской области, в 6 раз — в Алтайском крае [164, с. 25].

Все эти показатели, которые, казалось бы, далекие от проблем аномии общества, понадобились нам для того, чтобы подтвердить одно положение, наиболее верно отражающее реалии современного российского общества. «Разбегание» регионов происходит не столько на основе продуманной линии поведения новых региональных элит, сколько в итоге мелкого, своекорыстного политиканства и федеральных, и местных руководителей. А это и есть проявление аномии социально-политической подсистемы социума. Оборачивается такая ситуация, с одной стороны, мощным вторжением в дела общества криминалитета, который «угадал», узнал в мелком своекорыстии чиновников разного уровня сходные со своими установки и ценности, а с другой — смог опереться на массовую марги нализацию населения республик, краев и областей России. Указанная социальная ситуация снимает какие-либо барьеры для внеправового, аморального поведения значительного числа индивидов, создает основу аномии, что мы уже отмечали. И то и другое есть реальное выражение криминальной формы аномии политической сферы нашего общества, проникновения в социально-политические отношения сиюминутных интересов, негативных социальных норм, стандартов действия.

Повышение статуса региональных элит, местного чиновничества, сформированных в значительной мере из второго и третьего эшелонов так называемой номенклатуры советского периода истории нашего общества, всегда проявлявшей завидные способности к адаптации, привыкшей служить любым руководящим указаниям, исходящим от более высокого руководства, оборачивается кроме пауперизации масс населения еще одной негативной стороной. Речь идет о заметном понижении цивилизационного уровня жизнедеятельности целых народов (Северный Кавказ, к примеру). Это, в свою очередь, ведет к примитивизации социально-политической жизни, все большей архаичности отношений и взаимодействий и в этой сфере социума. Мы имеем в виду увеличивающееся проникновение в политическую сферу связей, взаимодействий, свойственных более ранним этапам развития общества. Верх берут традиции, обряды, а не инструменты права, демократического устройства социальной жизни. Это касается не только республик Северного Кавказа (возрождение институтов шариатского суда, всевластия старейшин, многоженства и т. п.), но и регионов Дальнего Востока, Поволжья, где также стали возрождать достаточно давно, казалось, изжитые формы организации жизни. В качестве примера можно сослаться на «новое прочтение» казачества, которое в довольно шаржированном, по нашему мнению, виде якобы возрождается в настоящее время едва ли не во всех регионах России и даже в Калининградской области, где, как известно, традиций этого субэтноса просто не могло быть. Архаизация социальной жизни в целом получает своеобразное воплощение в консервации примитивной культуры, в том числе бытовой. Исследования белгородских

3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. социологов выявили, например, что уже в начале XXI в. каждый второй опрошенный сельский житель сказал, что ему не нужен туалет в доме, 28 % не видят необходимости в душе или ванной, 35% — в легковом автомобиле [175, с. 15—16]. Что можно говорить о политических интересах и предпочтениях этих людей, если они живут по неким отжившим правилам и стандартам?

Примитивизация, архаизация социально-политических отношений есть своеобразное выражение аномии общества, которое не видит перспектив, привыкло к неким, порой варварским традициям, обычаям. Выгодна архаизация и преступному миру, который, естественно, заинтересован не в утверждении правовых процедур, присущих развитым обществам, а хотел бы видеть совершенно иные формы регуляции связей и взаимодействия, основанные на кумовстве, личных контактах и интересах. Не случайно архаизация отношений приводит к снижению ценности демократии, общезначимого права, норм закона, обязательных для всех. Если, например, в начале 1991 г. 73 % опрошенных россиян считали, что демократия не может существовать вне закона, над законом, действующим для всех, то в 1999 г. так считали уже только 38% граждан, а 46% — не видели ничего предосудительного в том или ином нарушении законов, общественных норм [168, с. 60].

Имеются все основания утверждать, что аномия социально-политической подсистемы российского общества, выражаясь, в частности, в форме весьма своеобразной регионализации страны, получала своего рода логическое продолжение в межэтнических конфликтах. Заинтересованность криминалитета в них проявляется многообразно. Это и приобретение оружия, утрата контроля над его движением; это и создание незаконных вооруженных формирований, то есть появление все большего числа людей, обученных только стрелять и убивать; это и борьба за сферы влияния во властных структурах, когда наиболее воинственный и беспринципный легко предстает как сильный руководитель; это и уничтожение конкурентов и расширение зоны влияния; это и установление новых маршрутов контрабанды, доставки наркотиков; это и прямое

Гл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России приобщение к власти путем оказания региональным элитам услуг в защите «национальных интересов». Разумеется, мы назвали далеко не все причины заинтересованности преступного мира в поддержании конфликтов между этносами и регионами.

Как ни удивительно, но официальная власть, внешне разрешая, преодолевая какой-либо конфликт, фактически в 1990-е гг. часто содействовала преступному миру в получении экономических и иных выгод, шла у него на поводу, подчинялась по сути антиправовому способу выхода из опасных конфликтных ситуаций. Так, конфликт в Республике Северная Осетия-Ала-ния был погашен во многом благодаря тому, что этому субъекту федерации было предоставлено право самостоятельного регулирования оборота водки. В республике был создан собственный орган лицензирования производства и оптовой продажи водочной продукции. Здесь в весьма сжатые сроки было развернуто около 200 предприятий, производящих спиртное [121, с. 144]. Видимо, будет излишним говорить о том, насколько недейственный там был контроль за качеством продукции и даже за ее количеством. Криминалитет просто заставил власть идти навстречу своим потребностям, шантажируя конфликтом между разными народами.

Не только справедливости ради, но и фиксируя реальные процессы, происходящие в последние четыре-пять лет в российском обществе, следует отметить, что федеральная власть предпринимает немало усилий, чтобы отодвинуть страну от опасной черты полного распада, разрушения, как это было с Советским Союзом. И создание федеральных округов, и все более полное участие различных органов власти в приведении республиканского законодательства в соответствие с Конституцией России, и другие меры о восстановлении вертикали власти свидетельствуют о некоторой положительной динамике процессов в социально-политической сфере. И все же сделанного еще явно недостаточно, чтобы уменьшить масштабы аномии социально-политической подсистемы общества, а наиболее опасные тенденции в ее развитии были преодолены.

Аномия социально-политической сферы российского социума проявляется и в лоббировании определенных запросов в представительных и исполнительных органах власти и местного самоуправления. Плюрализация политических элит, выражающих интересы определенных групп в нашей стране, проявляется и в очень быстром заимствовании этого специфического социально-политического института западного парламентаризма. Не можем в этой связи не обратить внимание на такие, казалось бы, не сочетающие феномены политической жизни современной России, как тенденции ее архаизации и появление лоббирования. Представляется, однако, что и сам лоббизм в современной России весьма специфичен и приобретает некие оттенки, черты, свойственные традиционному обществу, где сильны горизонтальные связи, выражающиеся в форме кумовства, местничества.

Лоббизм в нашей стране начал складываться еще в конце 1980-х гг., но наиболее полно стал проявляться именно с середины 1990-х на базе личной заинтересованности должностных лиц органов управления различного уровня, которые сами либо через доверенных людей включались в состав учредителей или даже руководителей акционерных обществ, других коммерческих структур. Отсутствие в то время законодательного механизма регулирования возможности участия в коммерческой деятельности (закон «О государственной службе» был принят только в 1995 г.) позволяло делать это даже без формальной оглядки на нормы права. О морали, понятно, говорить здесь не приходится. Лоббирование становится то индивидуально-групповым, как это происходило в 1991—1992 гг., когда была снята монополия на внешнеэкономическую деятельность и потребовалось «проталкивать» решения по квотам на продажу тех или иных ресурсов, то все в большей мере отраслевым. Не случайно поэтому в свое время появились мощные отраслевые организации: Союз нефтепромышленников, Лига содействия оборонным предприятиям, Ассоциация российских банков и другие — чьи объединенные возможности продвижения на уровень принятия решений, естественно, возрастают [169, с. 37—38].

Для достижения своих целей лоббистские группировки стремятся иметь представителей в тех структурах, которые участвуют в распределении ресурсов (к примеру, всегда дефицитных бюджетных средств), монополизируют какую-либо сферу деятельности (квотирование, лицензирование и т.п.). Для этого могут делегироваться специалисты, занимающие соответствующие должности в аппарате управления. В этих же целях могут создаваться собственные финансово-банковские структуры, дружественные фракции и даже движения, подконтрольные средства массовой информации. Естественно, что все эти процессы сопровождаются и завершаются удовлетворением главной потребности — обладанием финансовыми ресурсами.

В наших современных российских условиях лоббирования без криминального оттенка, вероятно, нет и быть не может. На это можно возразить: лоббирование всегда и везде означало создание условий для превалирования, даже господства групповых или индивидуальных интересов над общественными, что, конечно же, по крайней мере аморально. И все же в нашей стране эти групповые интересы на деле означают едва завуалированные, а то и не имеющие даже формального прикрытия интересы криминалитета. Это обусловлено, как мы показали выше, тем, что произошло значительное слияние криминалитета и политической элиты. Сама политика стала полем конфронтации различных преступных сообществ и группировок. В этих условиях прозрачных, более или менее свободных от преступных элементов групповых интересов быть не может.

Наиболее наглядным, но от этого не менее опасным проявлением аномии социально-политической подсистемы выступает попытка прямого включения криминалитета в политическую сферу, во властные структуры любого уровня. Это и уровень исполнительной власти региона, когда, к примеру, мэром такого крупного промышленного центра страны, как Нижний Новгород, избирается представитель криминального мира (Клементьев). Это может быть уровень исполнительной власти сравнительно небольшого города (Ленинск-Кузнецкий, Кемеровская область), где также на пост мэра был избран Коняхин, неоднократно судимый. В Калининградской области нынешним мэром (глава администрации района) Багратионов-ска является неоднократно судимый Шлык. Совсем недавно еще в одном муниципальном образовании области (Ладуш-кинский городской округ) главой администрации избран криминальный авторитет Рассолов [170].

Совершались и совершаются попытки достаточно массового прорыва криминальных элементов и в законодательные органы власти. Например, на парламентских выборах 1995 г. выдвигали свои кандидатуры в Госдуму не менее 85 лиц из криминальной среды [171]. Выборы в законодательное собрание Санкт-Петербурга зимой 1999 г. также показали явную заинтересованность криминалитета в своем продвижении во власть. Периодически появляются и более яркие факты, отражающие такое стремление. Например, глава администрации Минусинского района Красноярского края Чмутов, ставший руководителем даже тогда, когда были известны его «сложные» отношения с правом, организовал заказное убийство одного из местных предпринимателей [172]. Едва ли не против всего состава Тверского городского совета в 2007 г. было возбуждено уголовное дело по факту коррупции [173]. В данном случае, правда, речь шла не столько о прорыве во властные органы преступников, сколько о перерождении представителей системы управления, которые стали легко преступать нормы права и морали.

И вновь мы полагаем целесообразным сказать, что, во-первых, вся сложность ситуации не сводится к этим или иным примерам, а во-вторых, сами эти факты лишь отражают общую тревожную тенденцию. А именно — открытое стремление криминалитета уже не только через подставных лиц, своих «карманных» политиков, а непосредственно самим определять политику, принимать властные решения, обладать всеми доступными полномочиями. Непрофессионализм и коррумпированность многочисленного нового чиновничества, работников госаппарата и системы местного самоуправления лишь демонстрируют преступному миру, что управление — дело несложное и здесь достаточно своеволия, а опора на закон не нужна. С другой стороны, и криминалитет по-новому оценивает ситуацию: править самим оказывается дешевле, а значит, более приемлемо самому пойти во власть. Отдельные провалы представителей преступного мира на пути ко властным полномочиям могут, на наш взгляд, свидетельствовать и о том, что их «сдали» правоохранительным органам и средствам массовой информации криминальные конкуренты, не заинтересованные в монополизации власти какой-нибудь одной группировкой.

В целом же можно констатировать крайне негативную тенденцию: политика, вся социально-политическая сфера во многом перестали быть полем реализации общественного интереса. Все в большей мере политические отношения становятся объектом узурпации отдельными группировками, кланами. Не случайно доверие людей к политике, к тем, кто ею занимается, год от года падает. Рядовые граждане не только отчуждаются от власти, но и самоотчуждаются от нее. Доверие к институтам власти, управления снижается, иногда замещается доверием к очередному руководителю, что отражает царистское сознание нашего народа, о чем мы еще будем говорить особо. Так, к концу 1994 г. политическим партиям доверяло 4—6% граждан, парламенту — 10—12%, президенту — 14—18%. В конституционные гарантии своих прав, что весьма характерно, верил лишь каждый шестой респондент [174, с. 5]. Разумеется, эти оценки подвижны, ситуативны. Например, то, что называют политическим рейтингом, менялось у президента Б.Н. Ельцина в 1996 г. (предвыборный период) достаточно существенно, что не спишешь лишь на подтасовки, которые могли допустить наиболее услужливые составители социологических схем изучения политического авторитета лидера нации.

И все же сами действия власти, не сопряженные с интересами большинства, эпизодические разоблачения политических руководителей разного уровня все больше убеждают людей в том, что политика в нашей стране в настоящее время есть дело исключительно грязное, аморальное, неправовое. Такие оценки характерны в отношении и федеральных, и региональных

3.1. Короткие проекты в основных подсистемах социума в 1990-е гг. органов власти. В Татарии, например, на протяжении ряда лет фиксируется, что примерно 37% опрошенных не выражают доверия ни федеральной, ни региональной власти [176, с. 59]. По данным фонда «Общественное мнение», еще в 1994 г. треть респондентов масштабного российского исследования упрекала нынешнюю власть в том, что она не смогла обеспечить порядок в стране, безопасную жизнь граждан [177]. А по данным ВЦИОМ, в начале 1998 г. 63% опрошенных считали власть в России криминальной, коррумпированной [178, с. 47]. Такая оценка выглядит, может быть, излишне категоричной, но отражает реальное отношение людей ко всему происходящему в социально-политической сфере нашего общества. Ю. Левада, ссылаясь на масштабные исследования 1998 г., приводит данные о том, что ниже параметра предпочтения (то есть, скажем так, в состоянии антидоверия) находились и Совет Федерации, и Госдума, и Правительство, и тогдашний Президент. Относительное доверие (от + 23 до + 3) выражалось лишь областным и городским властям [179]. Исследования, проведенные учеными РГУ им. И. Канта по заказу областной администрации, показали, что в марте 2005 г. доверием жителей области пользовался только Президент страны В. В. Путин (около 37%). Что касается Правительства, то ему доверяло 3,4% опрошенных, Государственной думе — 2 %, органам власти и управления региона (администрации, мэрии) доверяли от 5 до 7% от числа опрошенных[1]. А в России в целом, как показывают мониторинговые исследования, число сторонников каких-либо партий, политических идеологий начиная с 2000 г. стабильно снижается: в 2000 г. не считали себя сторонниками каких-либо партий 33,8% от числа опрошенных, в 2001 г. — 39,2%, а 2003 г. -— 48,8%. При этом число затруднившихся с

ответом на данный вопрос также растет: соответственно 10,9; 15,4; 23,6% [180, с. 38].

Не случайно в 1990-е гг. происходило значительное падение электоральной активности граждан России. Если в 1989 г. в ходе первых демократических выборов в голосовании участвовало до 90 % от числа зарегистрированных избирателей, то в 1991 г. — уже 74%, в апрельском 1993 г. референдуме — 64%, а в декабрьских того же года выборах в Госдуму — только 53% [181, с. 41]. Незначительная «вспышка» активности отмечалась на президентских выборах 1996 г. Впрочем, и в последующем на президентских выборах активность избирателей была относительно высокой. Что же касается избрания глав местных администраций, законодательных органов муниципальных образований, то в этой процедуре обычно участвует около трети избирателей. Люди все больше связывают власть не с законом, а с беззаконием, своекорыстным интересом немногих политиков разного масштаба. Так что ликвидация порога явки избирателей на выборах всех уровней представляется мерой в общем-то правильной. С одной стороны, те, кто желает проявить активность, вполне могут это сделать, а с другой — не нужно будет тратить дополнительные средства для того, чтобы проводить второй, а то и третий тур выборов.

Современное российское государство само сделало себя во многом антисоциальным, оно часто перестает служить обществу, чем отталкивает от себя людей, вызывает стремление как можно дальше уйти от государства, а иногда и желание его обмануть. Политика зачастую стала сферой интриг, закулисных маневров, сговоров, сделок, соперничества фаворитов представителей высшей элиты. Взаимные разоблачения политиков по всему спектру политического диапазона, от крайне левых до не менее крайних правых, схватки публичные и кулуарные, постоянный поиск компрометирующих материалов друг на друга все больше напоминают (даже по лексике) конфликты между преступными кланами и сообществами. Идея государственности из-за ее носителей практически во многом дискредитировала себя. Таким образом, имеются все основания утверждать, что и социально-политическая сфера россий ского общества оказалась на рубеже XX — XXI вв. состоянии крайней аномии.

Но такая ситуация не возникла сразу, одномоментно, вдруг. В XX в. аномия имела свои подъемы и спады. В силу этого целесообразно показать, как в нашем обществе менялась аномичная ситуация, как постепенно складывался переход к коротким жизненным проектам.

  • [1] Исследование проведено под руководством В. В. Кривошеева, профессора кафедры политологии и социологии РГУ им. И. Канта в марте 2005 г. Число респондентов во всех выделенных зонах области (Калининград, приморская зона, зона поселений, близких к областному центру, и зона поселений, удаленных от областного центра) составило 1200 человек.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >