Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке

Аномичное состояние российского общества как процесс, который обусловлен многообразными факторами, условиями и причинами, на протяжении по крайней мере XX в. не характеризовалось однородностью, равномерностью. Этот процесс имел спады, подъемы, развивался с различной степенью интенсивности, что, в свою очередь, обусловливалось различными социальными обстоятельствами. Это позволяет выделить в данном негативном процессе определенные этапы, стадии. Такое выделение имеет немаловажное значение как с точки зрения лучшего понимания, осмысления происходящего в обществе, так и с позиции разработки социологических прогнозов, политических и правовых решений, включая законодательные акты. А это, в свою очередь, дает возможность лучше контролировать криминогенную обстановку, удерживать ситуацию в таких нормативно воспринимаемых пределах, которые оцениваются большинством людей как приемлемые условия для жизнедеятельности.

Представляется целесообразным высказать ряд соображений относительно разграничения понятий «стадия», «период», «этап». На наш взгляд, понятие «период» передает временной отрезок, в рамках которого происходят качественные изменения (в нашем случае — в социальной системе), позволяющие отграничивать данный отрезок социального времени от других. Понятия «стадия», «этап» мы будем использовать как синонимичные, а отличает их от понятия «период», как нам представляется, лишь большая выраженность необратимости тех или иных социальных процессов. Иначе говоря, «этап» и «стадия» в большей мере применимы к развивающимся социальным объектам, а «период» — к таким, относительно которых еще нельзя судить, пребывают ли они в процессе именно необратимого, определенным образом направленного изменения. С другой стороны, завершение какого-либо временного отрезка (период) может оцениваться и как наступление, появление качественно своеобразных моментов в социальных процессах (наступление новой стадии процесса).

Криминологи, социологи и другие исследователи социального предлагают различные схемы членения процесса криминального перерождения общества, выделяя при этом разные социальные основания, которые и служат критерием для разделения единого и многосложного процесса.

Так, А. И. Гуров связывает нарастание криминальной опасности для общества со становлением, утверждением и расширением сферы влияния организованной преступности [182, с. 100—120]. Им выделяются следующие стадии криминализации нашего общества.

Первая. Хронологически укладывается во временные рамки с начала 1930-х до конца 1950-х гг. Главная характеристика этого периода состоит в появлении симптомов организованной преступности. При этом имеется в виду такое социальнокриминальное явление, «под которым можно понимать относительно массовое функционирование устойчивых управляемых сообществ, занимающихся преступной деятельностью под видом промысла (бизнеса) и создающих с помощью коррупции и иных средств системы защиты от социального контроля» [87, с. 279—280]. С точки зрения криминолога и юриста, практического работника правоохранительной сферы, именно в этот период появляются в нашей стране «воры в законе», то есть профессиональные преступники, живущие по особым, достаточно устойчивым правилам, раскрытие сути которых не представляет для нас в данном случае интереса. В конце этой стадии отмечается стабильное функционирование группировок, состоящих в основном из рецидивистов.

Вторая стадия, по мнению Гурова, занимает период 1960-х гг. С его точки зрения, это время является наиболее благоприятным для подавления организованных сообществ и одновременно это период наибольшей романтизации возможности искоренения преступных проявлений в обществе. В само м преступном мире происходят примечательные процессы, связанные с разрушением «воровского закона», появлением в зонах все большего числа «мужиков», то есть оступившихся людей, ориентированных на положительную ресоциализацию, возвращение к нормальным условиям жизни, труда.

Третья стадия, начавшаяся в середине 1970-х гг. и продолжающаяся, по представлениям Гурова, до сих пор, связана с завершением формирования организованного криминалитета, усложнением задач, которые им решаются, возможностью все большей связи общеуголовной и так называемой «беловоротничковой» преступностью, то есть взаимопроникновением традиционно криминально ориентированных членов преступных группировок и аморально, асоциально настроенных представителей аппарата управления.

Приведем еще одну классификационную модель криминального перерождения нашего общества. Ее предложили авторы научного доклада Совета по проблемам общественного развития, созданного в 1989 г. Советом министров СССР [101, с. 21—24]. Разработчики этой периодизации в качестве системообразующего фактора криминализации нашего общества использовали формирование «теневой» («второй») экономики и, соответственно, появление «второй власти», «второго государства», возможности воздействия которого на сознание и поведение людей становилось все более глубоким и всесторонним. Исходя из этого, авторы доклада выделили три этапа криминальной деградации нашего общества.

Первый этап. Начинается в 1917 г. и завершается окончанием проведения новой экономической политики, то есть в конце 1920-х гг., когда тотализированное, глубоко травмированное общество сковывается страхом, а государство вбирает в себя все преступные, антисоциальные проявления, развязывая внезаконную стихию действий карательных органов.

Вторая стадия ограничена 1930—1950-ми гг., когда в условиях глубокой конспирации криминалитет паразитирует на всеобщем дефиците, низком уровне жизни людей. Преступные группы являют собой исключительно замкнутые образования.

Третья стадия совпадает по времени с начавшейся после XX съезда КПСС попыткой (второй после НЭПа) либерализации в пределах советской системы нашего общества. «Теневая» сторона социума усмотрела в так называемой «оттепели» свой шанс и постаралась его не упустить, всемерно наращивая свой экономический потенциал.

Вероятно, можно было бы привести и другие варианты периодизации процесса криминальной деградации нашего российского общества. В них содержатся не только попытки обобщенного взгляда на столь сложное социальное явление, как преступное перерождение всех структур социума, но и важное указание на стремительную трансформацию морали и права, связанную с примитивизацией взгляда на эти слагаемые социальной жизни, нарастанием утилитарности по отношению к данным феноменам духовности. Более того, авторы описанных и иных вариантов периодизации криминальной деградации фактически показывают, что даже в, казалось бы, относительно устойчивые, внешне безмятежные периоды развития нашего общества (скажем, с конца 1950-х до конца 1980-х гг.), когда, на первый взгляд, и в социально-экономической сфере, и в правоохранительной деятельности особых принципиальных изменений не наблюдалось, общество все же заметно трансформировалось, негативные явления, то как бы отступая внешне, то вновь попадая в поле зрения не столько исследователей (изучать многое в ту пору, как известно, было не всегда возможно), сколько самих социальных групп и слоев, подвигали общество к опасному состоянию.

Мы предлагаем свой подход к периодизации преступного перерождения нашего общества, не стремясь подчеркнуть оригинальность своего варианта или противопоставить его другим. Мы попытались синтезировать различные точки зрения и предложения, касающиеся, в частности, критериев клас3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке сификации негативного перерождения социума. Анализ многочисленных источников, раскрывающих проблемы криминальности общества, большинство из которых в той или иной степени уже использовано нами, предопределил выбор критериев, положенных в основу периодизации. Именно приведенные ниже основания классификации, по нашему убеждению, позволяют разобраться в существе происходящего ныне, рассмотреть глубину криминальности общественных отношений, показать неуклонное, к сожалению, сползание нашего общества к опасной грани, пределу, за которым наступает перерождение, деградация социума, который может и не осознавать свою ненегативную трансформацию.

Итак, первым критерием предлагаемой классификации криминального перерождения нашего общества мы считаем степень воздействия криминалитета на различные стороны и сферы социальной жизни, меру подчинения им социальных институтов, и прежде всего властвующих структур. Нарастание социальной патологии — то, что можно оценить как своего рода социальные мутации, когда система управления и безопасности общества начинает не просто дает серьезные дисфункциональные сбои, а перестает отвечать потребностям социума, интересам большинства социальных слоев и групп, — происходит именно стадийно. Иными словами, первый критерий, выбранный нами для характеристики стадийности криминального перерождения общества, определяет место преступного мира в структурах общества, связанность с их функционированием.

Другим критерием криминализации мы считаем степень обратимости негативных процессов, причем как на поведенческом уровне, так и в сфере массового сознания. Применимость категории «необратимость» к социальным объектам и процессам далеко не бесспорна. Какие-либо процессы в жизни общества могут быть необратимыми в том смысле, что они приводят к новому качественному его состоянию, появлению новых структур, целеполаганий, ориентаций, зависимостей, не позволяющих обществу использовать прежние механизмы регуляции поведения и взаимодействий. На это можно было бы

Гл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России возразить, причем используя еще весьма давние наблюдения философов, что все явления и процессы в общественной жизни необратимы и через одно состояние социальные системы проходят только однажды.

Мы, разумеется, учитываем эту точку зрения. Но во-первых, та к понимаемая необратимость, то есть обусловленная уникальностью и неповторимостью социальных состояний, применима к рассмотрению макросоциальных систем на исключительно больших временны х отрезках, с дистанции многих поколений. Обычно для характеристики таких временных отрезков употребляется категория «эпоха». Что касается состояния общества на протяжении нескольких десятилетий или даже двух-трех веков, то возвратные изменения, а также установление и закрепление в нем считавшихся изжитыми социальных институтов, порядков, целеориентаций, ожиданий, поведенческих стандартов вполне возможны и наблюдаются в реальности. Социальные процессы на небольших временных отрезках существования социума вполне оправданно рассматривать как обратимо-необратимые. То есть возможен и тот, и иной вариант развития: и закрепление новой системы отношений и взаимодействий, и реставрация прежних условий жизнедеятельности социума. Во-вторых, не отвергая постоянного нарастания однокачественных изменений в обществе, что вполне возможно даже на протяжении жизни одного поколения, мы полагаем, что в определенных подсистемах общества характер изменений может быть незначительным, не приводящим к сущностной перестройке структур, отношений, институтов, элементов массового сознания. Сказанное позволяет с достаточной степенью обоснованности выдвигать критерий необратимости-обратимости для рассмотрения нарастания негативных процессов в нашем обществе.

Таким образом, используя указанные критерии, мы выделяем следующие стадии криминализации российского общества.

Первая стадия. Охватывает временной отрезок с начала 1920-х до конца 1950-х гг. В рамках этой стадии совершенно отчетливо наблюдаются периоды резких подъемов криминализации общества (к примеру, в начале 1920-х гг., затем в се3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке редине — конце 1940-х гг.), а также периоды относительно спокойного существования общества, когда по крайней мере общеуголовная преступность контролировалась (середина — конец 1950-х гг.). Главная характеристика указанной стадии заключается в формировании, а затем и самоопределении нового криминалитета (условно мы называем его «криминалитет советского периода», или «советский криминалитет»).

Прежде чем оценить наиболее существенные характеристики данной стадии с точки зрения определенных нами критериев (степень проникновения криминалитета в сферы управления; необратимость или обратимость криминального перерождения социальных отношений), представляется целесообразным дать своего рода экспозиционную картину криминальности в указанный период, что позволит нам в дальнейшем отграничивать одну стадию криминального перерождения общества от другой. Эту экспозицию опишем, характеризуя каждую стадию криминализации социума.

Новый криминалитет формировался как из адаптировавшейся к новым социальным условиям части старого преступного мира, в основном «профессионалов» («карманники», «домушники», «медвежатники»), так и из новых слоев и социальных групп общества (в частности, из так называемых совслу-жащих, которые достаточно быстро увидели возможность личного обогащения за счет общенародной — бесхозной по сути

  • — собственности). Своеобразие становлению нового криминалитета придает новая экономическая политика (НЭП), развернувшаяся, как известно, в самом начале 1920-х гг. Нельзя в этой связи не согласиться с утверждением о том, что либерализация без перспективных, четких, достаточно жестких целевых программ развития по ключевым направлениям, особенно в условиях фактического двоевластия (партийные структуры
  • — во многом латентная власть, но власть реальная, решающая, однако без юридической ответственности; советские и хозяйственные структуры — власть явная, открытая, несущая к тому же ответственность не только за свои, но и партийные решения) оказывается малопродуктивной и лишь открывает дорогу новому тоталитаризму [101, с. 22]. Наступивший в конце 1920-х гг. новый период развития общества («год великого перелома») и сопряженный с ним новый этап первой стадии криминализации был своего рода реакцией, а значит в определенном смысле и порождением НЭПа, недовольством значительной части общества дифференциацией доходов среди различных слоев социума. Именно это обстоятельство представляется наиболее важным. Общество в условиях своеобразного социально-психологического шока, пережитого в связи с резким переходом от декларируемого равенства, свойственного военному коммунизму, строго лимитируемого уровня потребления и недопущения частной собственности к «новому прочтению» капиталистических порядков, не могло не ответить на такую ситуацию новой волной неверия, цинизма, озлобленности, агрессии против нуворишей.

Постепенно складывавшаяся в нашей стране специфическая социально-экономическая система, в основе которой лежала обезличенная, ничейная (общенародная) собственность, получала своеобразное отражение в массовом сознании, в отношении людей к материальным благам, создаваемым на производстве. Извращенная форма отчуждения человека от собственности в ходе этой и последующих стадий нарастания криминальной формы аномии состояла в том, что все средства производства и результаты труда были якобы общими, то есть теоретически в какой-то степени доступными в равной мере всем, но в то же время не принадлежали никому конкретно. Отсюда возникала потребность в поистине тотальном, всепроникающем, постоянном контроле за всеми работниками. Что, естественно, даже при всей жесткости режима было недостижимо, тем более что требовался и контроль над самими контролерами. Но обезличенная собственность не могла в реальности оставаться полностью бесхозной, от имени государства она управлялась работниками бюрократического аппарата. Ничейность собственности в этом случае порождала определенное своеволие, безответственность, готовность жертвовать многомиллионными издержками производства во имя не всегда рациональных, логичных действий, диктуемых партийным сверхаппаратом. Соблазн воспользоваться собственностью, результатами деятельности производственных коллективов делался все сильнее, хотя не исключалось и честное служение многих управленцев своему делу, обществу.

Немаловажным аспектом, влиявшим на степень анемичности всей совокупности социальных отношений в нашем обществе, было такое атрибутивное качество сложившейся в ходе указанной стадии социально-экономической системы, как постоянный дефицит многих необходимых товаров и услуг. Существовавший уклад лишь в самой малой степени, как будто даже вынужденно, был нацелен на заботу о человеке. Власть видела в индивиде в основном функциональную единицу, а не реальную личность, потребителя материальных и духовных ценностей. В силу этого продукты материального производства и услуги были разнодоступными для представителей различных профессиональных социальных групп. Не случайно поэтому на данной стадии как общеуголовная, так и элитарная преступность, то есть свойственная отнюдь не рецидивным или/и профессионально криминально ориентированным элементам, в наибольшей мере фиксируется в сфере распределения и обмена. К сожалению, статистические данные за указанный период пока лишь фрагментарно вводятся в научный оборот. Это затрудняет анализ многих социальных процессов, но даже те оценки, сведения, которые попадают в последние годы в открытые источники, свидетельствуют, что и в условиях достаточно жесткого административно-репрессивного режима корыстная преступность в сфере торговли, бытового обслуживания, коммунального хозяйства отмечалась на достаточно высоком уровне. В массовую печать, к примеру, попали сведения из архива МВД, которые показывают, что в 1948 г. органами внутренних дел за хищения было привлечено к уголовной ответственности почти 29 тыс. работников системы Министерства торговли и потребительской кооперации; это почти на 36% больше, чем было в предыдущем году, последнем году так называемой карточной системы, когда режим контроля за товарными потоками, естественно, был более жестким. Наиболее распространенными видами антиправовых деяний были обвешивание, незаконные уценки товаров или, наоборот, незаконные наценки на них, фальсификация изделий. В огромных масштабах отмечались также хищения на предприятий швейной, трикотажной, кожевенно-обувной, мыловаренной промышленности, в заготовительных организациях [183]. Как видим, даже перечень объектов, на которых происходили хищения, свидетельствует о паразитировании преступности на нехватке самого элементарного, необходимого в жизни человека.

Понятно, что уровень аномии, выражающийся, в частности, в масштабе преступных деяний в этот период, в сравнении с последующими стадиями отмечается не очень значительный. И все же примечательными являются два обстоятельства. Во-первых, даже в условиях серьезных репрессий соблазн приобретения дефицитных товаров и услуг у многих людей перекрывает страх перед возможным наказанием, социальным возмездием. Во-вторых, и в этот период происходит своего рода отработка вариантов антиправового поведения, схем, моделей хищения, в том числе у организаций и учреждений. Именно на этой стадии закладываются основы дальнейших масштабных нарушений законности, формируются соответствующие психологические установки, появляется все больше людей, пренебрегающих и моралью, и правом. Появляется и тот стандарт, стиль поведения, которые условно можно назвать «красивой жизнью». Конечно, те рестораннокурортные образцы поведения ни в какое сравнение не идут с нынешними кутежными манерами так называемых «новых русских», но не будем забывать, что фоном для тех прожигателей жизни, как их называли, служила весьма небогатая, можно даже сказать убогая обстановка, в которой существовало тогда подавляющее большинство наших соотечественников.

Описанная выше стадия завершается периодом частичной либерализации существовавших порядков. Снятие многих внешних барьеров, ограничение репрессий, которые были свойственны 1930—1940-м гг., выявили ко всему прочему прежнюю, но всегда латентно существовавшую «законсерви-рованность» анархистского своеволия, неразвитость моральных ограничений недозволенного поведения у достаточно

3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке значительного числа индивидов. Наряду с существованием «традиционных» видов преступности появляются на этом завершающем этапе данной стадии и некоторые новые. Дают о себе знать, к примеру, так называемые «каталы», то есть профессиональные карточные мошенники. В конце указанной стадии (1955—1959 гг.) начинает формироваться то, что в дальнейшем получает название «теневая экономика». Это связывается прежде всего с деятельностью так называемых «цеховиков», то есть сотрудников предприятий текстильной, швейной, обувной промышленности, которые путем достаточно сложных комбинаций организуют выпуск и реализацию неучтенного («левого») товара. Устанавливаются и достаточно прочные криминальные связи — цепочки; начинает наращиваться экономический потенциал преступного мира. Уголовная часть криминалитета либо начинает сращиваться с «цеховиками», либо просто получает дань от них. И все же преступность находится пока на относительно низком уровне. Общий контроль за состоянием социума остается действенным, эффективным. В. Лунеев приводит, к примеру, такие данные: в 1956 г. по всему СССР было зарегистрировано около 580 тыс., а в 1960 г. — чуть более 650 тыс. преступлений, то есть коэффициент преступности составлял соответственно 292 и 306,8, что было существенно ниже, чем в большинстве экономически развитых стран мира [113, с. 27].

Теперь, после этой достаточно лаконичной экспозиции, есть все основания утверждать, что при всех повышениях и спадах преступной активности в различные периоды указанной стадии аномии позитивные нормы остаются господствующими в сознании и поведении большинства членов общества, а криминалитет существует на социальной периферии общества и оценивается массовым сознанием резко отрицательно. Общество в целом с готовностью откликалось на карательные меры государства по отношению к уголовной части преступного мира, рассматривало как возможное даже полное искоренение преступных проявлений. Сами криминальные действия оценивались как из ряда вон выходящие. Открытость частной жизни людей была довольно высокой, что делало

Гл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России практически невозможным безнаказанное использование нетрудовых доходов, накоплений. (На этой стадии было возможно лишь то, что условно можно назвать «эффектом Ко-рейко», когда владение финансовыми средствами не позволяло возможности их открыто использовать.) Криминалитет оставался вне связей со сферой управления, что, конечно, не исключало единичных фактов взаимодействия преступных элементов с отдельными представителями этой социальной сферы, низовых ее звеньев.

Подконтрольность уровня преступных проявлений, а также относительная изолированность криминалитета от остальных социальных слоев и групп населения позволяет утверждать, что сама постановка вопроса о необратимости негативных составляющих социальных процессов на указанной стадии представляется невозможной.

Вторая стадия занимает временной отрезок с конца 1950-х до середины 1980-х гг. Главное, чем характеризуется указанная стадия, состоящая из нескольких этапов, —- это своеобразное накопление аномичного, криминального социального потенциала и явное ослабление социального контроля. Это происходит на фоне пропагандистского успокаивания общества, сводящегося к тактике умолчания, сокрытия реальной картины социального развития, что, впрочем, было свойственно всему советскому периоду развития страны. Закрытость информации в сочетании с ведомственными интересами правоохранительных органов придают криминогенной ситуации латентный характер. Именно на этой стадии начинает проявляться уверенность криминалитета в своей безнаказанности, вседозволенности, в возможности утверждения в обществе ситуации двойных стандартов, когда одни законы, нормы, правила действуют для «своих» «близких», «нужных» людей, а другие — для основной массы.

В рамках второй стадии, которая выделена исходя из общих критериев и вполне отвечает им, можно назвать свои периоды спадов и подъемов аномии, выражающейся прежде всего в активности преступного мира, в его воздействии на сознание и поведение людей. В начале стадии (конец 1950-х —

3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке середина 1960-х гг.) на основе идей коммунистического фундаментализма в массовое сознание пытались внедрить своеобразный социальный романтизм. Это выражалось, например, в пропагандировавшемся утверждении о возможности построения наиболее гуманного, справедливого общества на протяжении жизни одного поколения, о способности общества полностью преодолеть преступность, правонарушения и т. п. Но дело заключалось не только в пропаганде. Принималось и соответствующее этим утопическим идеям законодательство, зачастую смягчающее репрессивные меры, канализирующее наказание в сферу трудовых отношений в коллективах. Именно в этот период появляются общественные формирования, которым передаются некоторые функции правоохранительных органов (товарищеские суды в производственных коллективах, по месту жительства населения, добровольные народные дружины). Эти общественные формирования сыграли некоторую (прежде всего нравственную) роль в распространении идеи допустимости социального контроля, выходящего за рамки предназначенных для него институтов.

С середины 1960-х гг., к сожалению, в обществе весьма высокими темпами нарастает обстановка вседозволенности, двойных стандартов и двойной морали. Многие асоциальные действия и поступки людей получают словесное осуждение, но не подкрепляются действиями соответствующих социальных институтов и необходимой политической волей. С середины 1960-х до начала 1980-х гг. начинает складываться обстановка безнаказанности, сокрытия реальной аномичной, криминальной опасности, угрожающей обществу. Не случайно поэтому, как показывали исследования, проведенные Институтом прокуратуры СССР, немногим более 17% от числа опрошенных были уверены в неизбежности наказания за совершенные антисоциальные действия [81, с. 54]. С одной стороны, как известно, в этой время массовое распространение получают мелкие хищения на производстве (работники, совершающие их, называются «несунами»), железнодорожном транспорте, а с другой — в конспиративных условиях складывается система сращивания верхушки криминалитета с отдельными звеньями аппарата управления. Аномия начинает поражать систему власти, управления, что естественно, оказывается наиболее грозной опасностью для общества в целом. Господствовавшая какое-то время в указанный период идея стабильности, своего рода консервативный синдром, пришедший на смену порой авантюрным и непродуманным новациям периода «оттепели», получила своеобразное преломление и в правоохранительной системе. Никакая реальная информация о состоянии общества не должна была нарушать установки на сохранение status quo во всех сферах социальной жизни. В силу этого действительность стремились максимально приукрасить: часть преступлений и иных нарушений права просто не учитывалась, другие антизаконные проявления квалифицировались как менее опасные для общества деяния. Как и процветающие приписки в промышленности, строительстве, на транспорте, манипуляции со статистикой в правоохранительной системе призваны были формировать представления о едва ли не полном социальном благополучии, о процветающем, бесконфликтном советском обществе. Подобное отношение к социальным реалиям еще больше обостряло латентную криминогенную обстановку, не позволяло выявить реальный уровень аномии.

Особо следует еще раз вновь остановиться на положении в сфере обмена и распределения. Известно, что и в указанные временные рамки советская экономика не была нацелена на рядового потребителя, что пресловутый дефицит товаров и услуг, причем в обстановке относительно большей доступности информации о ситуации в развитых индустриальных странах, вызывал к жизни явную криминализацию отношений и взаимодействий в сфере обслуживания, торговли, коммунального хозяйства. По сути, торговля к середине 1970-х гг. разделилась на две взаимосвязанные подотрасли: официальную и теневую. Именно на этой стадии создаются группы, которые с помощью отработанной системы махинаций (так называемая пересортица, порча товара, направление товарных потоков «своим» реализаторам, торговля неучтенными излишками и т.п.) формируют материальную базу, позволяющую работни3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке кам этой сферы не только вести образ жизни, не вписывающийся в фиксированные официальные заработки, но и создавать условия для подкупа должностных лиц. В качестве примера можно сослаться на так называемое «дело московской торговли» (или «дело Трегубова»). Механизм формирования экономической базы преступности прослеживает известный специалист по борьбе с организованной преступностью А. И. Гуров. Технология антизаконной деятельности была такой. Каждый сотрудник магазина и, соответственно, каждый магазин в течение месяца обязан был платить определенную сумму районному торгу, а тот, в свою очередь, некоторую сумму отправлял в Мосторг, т. е. главное управление торговли Москвы, руководители которого распределяли деньги по аппаратам различных ведомств, министерств, включая и партийные органы. Расследование показало, что указанная система действовала достаточно согласованно, в ней каждый элемент выполнял определенную функцию. Система имела своих «сыщиков», «судей», «разведчиков», а также и агентов в правоохранительных органах [87, с. 60—61]. Криминальная деформация все более характеризовала и положение в таких отраслях, как мясомолочная и деревообрабатывающая промышленности, сфера услуг, особенно это касается автосервиса. Приписки, искажения отчетности, оплата за невыполненную работу, незаконное премирование, не говоря уже о хищениях, отмечались в хлопководстве, виноградарстве, строительстве, на транспорте. Налицо была явная угроза перерождения социально-экономических отношений, углубления аномии, придания ей все более опасного характера.

В рамках указанной стадии можно зафиксировать и вполне явный, хотя и непродолжительный период (конец 1982 — начало 1984 г.), когда государство с вполне солидаризовавшимся с ним по этому поводу большинством общества не только декларировало, но и стало осуществлять меры, официально именуемые властью «укреплением организованности и порядка». Как и многие другие акции, свойственные советскому (впрочем, не только ему) периоду истории российского общества, указанные мероприятия осуществлялись не без социальных перекосов, которые порой выглядели намеренными действиями определенных групп, заинтересованных в полной дискредитации намеченных шагов по оздоровлению общей ситуации в социуме. Период, однако, был интересен не этими перегибами («отлов» тех, кто в рабочее время находился в парикмахерских, магазинах и т.д.), а достаточно весомыми ударами, которые были нанесены по корпоративным криминальным группам, сплотившим воедино чиновников партийного и государственного аппарата, причем достаточно высокого уровня, с теневиками. Следует назвать, прежде всего, так называемые «узбекское дело», «дело московской торговли», «дело системы магазинов «Океан», «краснодарское дело» и ряд других. Государство, во-первых, демонстрировало твердую решимость преодолеть наиболее опасные проявления дезинтеграции общества, его криминальной патологии, аномии; во-вторых, показывало способность, умение и профессионализм в раскрытии наиболее сложных хозяйственных дел; в-третьих, проявляло стремление к самоочищению, поскольку от реальной ответственности только в ходе расследования перечисленных наиболее «громких» дел не мог уйти ни один чиновник, даже такой, который имел наработанные связи и положение на самом верху иерархической управленческой пирамиды.

К сожалению, можно с полным основанием констатировать, что новое руководство страны и в 1984 г., и начиная с 1985 г., завершающего эту весьма интересную, внутренне противоречивую стадию, не поддержало существо взятого на предыдущем коротком этапе курса, не смогло закрепить атмосферу поиска решений, адекватных аномичной ситуации, не продолжило политику, направленную в конечном счете на декриминализацию общества, всей совокупности социальных отношений.

В целом же к исходу указанной стадии можно констатировать наличие следующих социальных феноменов в нашем обществе. Во-первых, при всем стремлении приукрасить действительность, скрыть даже официальные, то есть во многом фальсифицированные, приглаженные данные от общества показательным является тот факт, что число зарегистрированных преступлений с 1970 по 1983 г. увеличилось в два раза, причем

3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке в значительной мере за счет корыстных преступлений [87, с. 279]. Чем дальше отодвигалась реализация установки на быстрое продвижение к коммунистическому способу распределения материальных благ («от каждого по способностям — каждому по труду»), тем все большим было стремление у все возрастающей части общества «по-коммунистически» обустроить свою жизнь не в будущем, а в настоящем, тем более что это можно было делать под постоянные заклинания о народе как подлинном субъекте истории и о «неустанной заботе партии и правительства» о его благосостоянии. В 1976 г. было выявлено 986 хищений в крупных и особо крупных размерах, совершаемых, как правило, группами. В среднем за год с 1977 по 1982 г. таковых было уже 1384, а с 1983 по 1987 г. — более 2600 [87, с. 280].

Во-вторых, исходя из отмеченных выше критериев, имеются основания утверждать, что при всей неоднозначности социальных процессов, протекавших в ходе указанной стадии, к концу ее складывается ситуация частичного сращивания криминального мира, по крайней мере некоторых его представителей («воры в законе»), с отдельными звеньями аппарата управления, прежде всего занимающимися распределением материальных благ и сферой услуг. В-третьих, на этой стадии происходит самоопределение преступного мира. Речь идет о том, что достаточно многочисленная его верхушка перестает осознавать (и/или оценивать) себя как периферийную часть общества. Характерно, что формировавшаяся к концу указанной стадии (напомним, это середина 1980-х гг.) новая волна «воров в законе» уже стремится хотя бы внешне мимикрировать под вполне законопослушных граждан. «Вор в законе» все больше начинает походить на менеджера, организатора и управленца, чем на профессионального преступника, личным примером обеспечивающего успех того или иного «дела». В-четвертых, имеются основания полагать, что при всем росте экономического могущества «теневиков», «цеховиков» и т.п. представителей криминалитета, при всем их стремлении слиться с определенной частью чиновничества возможности оздоровления общества, значительного, реального, а не статиГп. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России стически фиксируемого сокращения числа преступных проявлений не были тогда исчерпаны. Можно к этому добавить, что при всем стремлении к внешним эффектам, манипуляциям со статистикой большинство сотрудников правоохранительной системы, особенно среднего и низового звена, в тот период не утратили профессионализма и были ориентированы на повседневное противостояние преступному миру.

Иными словами, обратимость социальных процессов в этой сфере социальной жизни была еще вполне возможной. Об этом, в частности, свидетельствует и социальная ситуация в тот непродолжительный временной отрезок в рамках названной стадии (конец 1982 — начало 1984 г.), который был особо выделен.

Третья стадия непродолжительна по времени, она началась в середине 1980-х гг. и продолжалась до начала 1990-х, но именно в эту стадию произошли наиболее существенные социальные изменения, во многом определяющие аномичное, криминальное положение в российском обществе и сейчас. Конечно, теневая экономика к этому времени уже сложилась, а экономическая мощь ее была таковой, что вполне можно было говорить о наличии в стране второй экономики. Более того, к этому периоду криминалитет уже имел устойчивые связи с аппаратом управления на всех уровнях социальной организации. И все же именно данная стадия предопределила основной вектор аномичного состояния и криминального развития российского общества сейчас.

Прежде всего, следует обратить внимание на то обстоятельство, что происходит своего рода частичная легализация и, соответственно, реабилитация (точнее, попытка реабилитации в общественном мнении, массовом сознании) представителей преступного мира. Господствовавшая, по крайней мере на уровне пропагандистских усилий, идея кардинальной перестройки социальных отношений, коренного пересмотра всех основных ценностей советского периода истории российского общества весьма своеобразно стала преломляться во многих формах массового воздействия на сознание людей (печать, эстрадное искусство, кинематограф и т.п.). Например, культи3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке

вировалось представление о том, что осужденные по так называемым хозяйственным статьям Уголовного кодекса и были на самом деле настоящими «рыночниками», то есть людьми, освоившими, пусть и в искаженном виде, азы рыночных механизмов хозяйствования и готовыми едва ли не возглавить соответствующее реформирование предприятий и организаций. Открытость некоторых прежде недоступных для общественности тем в публикациях средств массовой информации также преломлялась весьма специфически. В массовое сознание настойчиво внедряются представления о бедственном положении заключенных, о несправедливости судов, об обвинительном уклоне приговоров, о необходимости в силу этого гуманизировать пенитенциарную систему в нашей стране. При этом, как правило, игнорировалась точка зрения пострадавших, жертв преступных посягательств. Точнее, даже не игнорировалась, ею просто не интересовались.

Как уже отмечалось, непросчитанность последствий реализации некоторых нормативных актов (законы «О кооперации», «Об индивидуальной трудовой деятельности», «О государственном предприятии» и др.), отсутствие их криминологической оценки предопределили возможность массовой легализации денежных средств, полученных незаконным путем, введения их в открытый оборот. А это еще больше содействовало наращиванию экономического потенциала преступного мира, постепенному размыванию границ между легальной и теневой экономикой. Закон о кооперации, к примеру, даже не предполагал каких-либо параллельных законодательных актов, включающих санкции за криминальные действия вокруг кооперативного движения. В то же время уже на излете НЭПа, в 1926 г., в Уголовный кодекс была включена специальная статья, предполагающая ответственность за создание лжеко-onepamuea, то есть хозяйствующего субъекта, не ведущего реальной экономической деятельности, а занимающегося регулированием финансовых потоков и переводом в наличность денежных ресурсов [182, с. 176]. Параллельно с созданием массы посреднических и торговых кооперативов шло дальнейшее разрушение потребительского рынка, начался обвальный дефицит товаров, что в еще большей мере генерировало криминальную активность в сфере обмена и распределения, оказания разного рода услуг. Не случайным представляется и то обстоятельство, что до 60% руководителей кооперативов были ранее судимыми [182, с. 177].

Примечательные процессы идут на этой стадии аномии в криминальной среде. Во-первых, закрепляется изменение «воровского закона», правда, лишь потому, что попытки его коренной трансформации предпринимались и прежде. Так, к примеру, в годы Великой Отечественной войны в местах заключения от «воров в законе» откололись те, кто пытался противопоставить влиянию старожилов зоны свои представления о преступной псевдоморали, базирующейся, в частности, на возможности сотрудничества с администрацией лагерей. Раскол в ту пору, однако, не привел к коренной ломке воровских традиций [184, с. 129]. Вступление в преступное сообщество, а тем более занятие в нем верхних иерархических ступеней, прежде было, как известно, весьма сложным и сопровождалось соблюдением немалого числа формальностей. Кроме определенных преступных навыков для этого требовались не служить в Вооруженных силах, не участвовать в каких-либо общественных организациях, включая комсомол и профсоюзы, жить только на средства, полученные преступным путем. «Избрание» «вором в законе» проходило на нечастых «сходках», и этой процедуре предшествовала весьма тщательная проверка «кандидата». Симптоматично, что на данной стадии криминальной аномии закрепляется весьма кардинальное изменение «воровского закона», а именно появляется возможность купить «звание» «вора в законе», что прежде было немыслимо. Более того, отныне отнюдь не возбраняется, а даже поощряется поддержание лидером преступного мира связей и контактов с управленческими и правоохранительными структурами, желательно на уровне их руководства. Рецидивисты-авторитеты, не согласные с такой коренной ломкой традиций, либо подкупались (получая своеобразную «пенсию» от преступных сообществ), либо физически устранялись. По данным НИИ МВД, тогда еще СССР, в конце 1987 г. отмечались

3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке факты, когда старым «ворам в законе» выплачивались немалые суммы только за то, чтобы они не участвовали в воровских сходках, на которых вырабатывалась новая стратегия криминалитета. Кроме того, по тем же сведениям, в названный период самими преступными сообществами было ликвидировано около 30 прежних «авторитетов» и «воров в законе» [87, с. 153]. Таким образом, процессы, шедшие тогда в преступной среде, убедительно свидетельствуют о начале слияния общеуголовной преступности и аморальной части быстро обновляющегося аппарата управления.

Во-вторых, искусственно сдерживавшийся прежде численный рост наиболее влиятельных членов преступных сообществ сменяется быстрым кооптированием в их ряды задержавшихся на второстепенных ролях криминальных элементов. Получается, что наряду с примерно 700 «ворами в законе» быстро стали набирать вес около 20 тыс. представителей криминальных «авторитетов» и их ближайшего окружения («пристяжь») [185, с. 127]. Кроме того, можно утверждать, что увеличивается и число «смотрящих», то есть криминальных элементов, назначаемых сходками или сообществами для контроля за определенной территорией, на которой в силу разных обстоятельств отсутствует «свой» «вор а законе» или «авторитет». Рост числа лидеров криминалитета, как бы они ни назывались и каким бы порядком ни входили в число влиятельнейших членов преступных группировок, достаточно весомо доказывает, что преступный мир по-своему и быстро оценил различные аспекты политики перестройки и успешно продемонстрировал кадровую готовность к увеличению своего влияния, что видно даже из приведенных данных. Криминальный мир получил возможность решать еще более ответственные задачи по выходу на уровень принятия решений, в том числе и в масштабе всего государства.

В-третьих, в криминальной среде начинает фиксироваться дифференциация по этническому признаку. Само по себе это также является весьма симптоматичным и свидетельствует, в частности, о том, что криминалитет уже в середине 1980-х гг. сделал ставку на раздельное существование этносов, на государственный сепаратизм, на поддержку тех региональных политиков, которые открыто или менее явно показывали стремление дистанцироваться от федеральных властных структур, причем как союзных, так и республиканских, что было характерно для России. Именно в эту пору появляются преступные группировки, объединенные по сугубо этническому признаку (грузинские — «пиковая масть», туркменские и т.п.). Но распределение сфер влияния между ними велось в основном мирно, с полным учетом интересов конкурентов-партнеров [87, с. 153].

В ходе третьей стадии аномии происходит формирование новых зон криминальной активности в обществе, криминалитет расширяет сферы влияния, осваивает новые направления «бизнеса». В частности, именно на этой стадии формируются группировки (или группы в более крупных сообществах), специализирующиеся на силовом вымогательстве. Связано это было прежде всего с попыткой доминирования в еще не освоенных секторах экономики, а также с появлением новых для того времени субъектов хозяйствования (кооперативы, и в первую очередь «не свои», «белые», которые еще только предстояло приручить).

Большая открытость информации и ее доступность (политика «гласности»), с одной стороны, вызывали своего рода врастание общества в нормальное состояние повседневного владения всеми социальными сведениями, фактами, а с другой — приводили к своеобразному психологическому шоку в достаточно причудливом сочетании с привыкаемостью к негативной информации, ежечасно «поставляемой» средствами массовой информации.

Характерен для указанного периода и своеобразный паралич правоохранительных органов. Во-первых, порой явно незаслуженной критике подвергаются органы государственной безопасности, которые в средствах массовой информации именуются не иначе как наследниками ВЧК-ОГПУ-НКВД; при этом припоминаются и совсем недавние действия, связанные, в частности, с так называемыми диссидентами. Информация этих органов о все более глубоком коррупционном поражении многих звеньев аппарата управления в стране становится не3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке востребованной. А если и востребуется, то лишь общественным сознанием для еще большей критики партийных структур. Во-вторых, силы многих правоохранительных структур (некоторые подразделения МВД, КГБ, прокуратуры) отвлекаются от реального противостояния криминалитету на рассмотрение реабилитационных дел. Здесь надо оговориться. Нисколько не снижая социальной значимости восстановления справедливости в отношении многочисленных жертв политических репрессий, в то же время нельзя не отметить кампанейский, ангажированный характер указанного мероприятия.

На третьей стадии, по сути, завершается самоопределение криминалитета в новых условиях; он проявляет выдержку, осмотрительность, но в то же время полную готовность к действиям в период рыночной трансформации экономики, а также политического реформирования страны, получившего название «демократизация».

Четвертая стадия криминализации, начавшаяся в начале 1990-х гг., продолжается до сих пор. По сути, стадия совпадает с самыми масштабными за последние 70—80 лет попытками кардинального изменения всей социальной, в широком смысле слова, системы. Любые социальные изменения так или иначе отражаются на криминальной обстановке. Не исключение в этом плане и продолжающаяся наиболее глубокая трансформация современного российского общества. Но данное радикальное реформирование все же, на наш взгляд, оказалось в криминальном отношении исключительно специфическим. Во-первых, в силу того, что подспудно, скорее всего невольно, сама управляющая система (государство с его институтами, руководителями высших эшелонов власти) оказалась готовой сотрудничать с отдельными представителями криминалитета, видя в них последовательных противников ранее существовавшей социально-политической системы. Во-вторых, впервые к трансформационному процессу столь быстро и эффективно смог подключиться криминалитет, увидев в рыночных механизмах поспешной, непродуманной приватизации, а также в шоковой растерянности общества свой уникальный шанс прорыва в совершенно новые для себя сферы приложения преступной активности. Именно на этой стадии криминалитет не просто подключился, а, по сути, поглотил многие отрасли, а не только отдельные фирмы, предприятия в так называемом реальном («белом», производящем) секторе экономики. Речь идет прежде всего о нефтяной, нефтехимической, автомобильной промышленности, многих видах сферы услуг (авторемонт, к примеру). На этой стадии криминалитет выходит на уровень принятия решений, поглощает отдельные звенья аппарата управления, в том числе и высшего, становится неотделимым от власти. Мы не приводим здесь многочисленные факты и данные, периодически публикуемые средствами массовой информации и свидетельствующие, к сожалению, лишь об одном — о периодических взрывных противоречиях между разными элементами преступного мира, позволяющими время от времени проникать дозированной компрометирующей информации о действиях соперников из той же преступной среды.

Четвертая стадия характеризуется тотальной криминальной аномией общественных отношений. Это, во-первых, означает пронизанность криминальностью экономической, политической и духовной сфер общества, о чем уже говорилось. Во-вторых, тотальность необходимо понимать и как пораженность антиправовыми, антисоциальными, запретными проявлениями всех уровней отношений, то есть отношений и взаимодействий, свойственных всем уровням социальной организации —- от малых групп, небольших социальных общностей до государства и его органов.

Общество в этих условиях функционирует, с одной стороны, под воздействием постоянного страха перед преступными проявлениями, тревоги перед растущим масштабом общеуголовной преступности. С другой же стороны, происходит и известная адаптация к невозможным, по сути, условиям жизнедеятельности. Надо к тому же иметь в виду, что и страх перед преступными проявлениями, и апатичное притерпевание ко всем, даже крайне скудным и опасным, условиям жизни сопровождаются собственными незаконными действиями, кото3.2. Стадии аномичного состояния российского общества в XX веке рые, однако, воспринимаются большинством как должное, как необходимый момент адаптации.

На этой стадии аномии общество привыкает жить в условиях появления неизвестных прежде, по крайней мере в современных масштабах, видов антисоциальных действий: захват заложников с целью выкупа, терроризм, криминальные взрывы. Примитивизация многих сфер социальной жизни, этнократические тенденции во многих регионах страны вызывают к жизни и такое уникальное явление, как преступления, направленные против представителей иного этноса только за принадлежность к нему.

Вышесказанное относительно 1990-х гг. показывает, что российское общество, все его связи, отношения, взаимодействия продолжают насыщаться аномальными феноменами, разрушающими основы социума, государственности, общественной морали. Перелом в отношении криминалитета, преступности не фиксируется. Угроза полного перерождения общества, всех его сфер, к сожалению, остается. Об этом, в частности, ярко свидетельствуют и уровень коррупции, и правовой нигилизм, что уже отмечалось выше.

Подводя некоторый итог сказанному в данном параграфе, можно сделать следующие выводы. На протяжении достаточно длительного периода истории российского общества, занимающего почти целый век, отмечались как спады, так и подъемы аномии, криминальной активности, в частности выражающиеся в высоком уровне преступности, в большом количестве преступных проявлений. С середины 1980-х гг. стало невозможным не только скрывать глубокую аномию, криминальную пораженность общества, всех отношений и взаимодействий, но и удерживать ситуацию под менее или более надежным контролем. В ходе наиболее глубокого трансформационного разворота общества, последовавшего за неудачной попыткой его частичного реформирования («перестройка»), криминалитет смог полностью самоидентифицироваться, эффективно использовать шанс перехода из периферийного положения в положение едва ли не господствующей страты. Ускорение темпов перемен в обществе, разбалансированность социальных сил в структурах власти, перманентное обновление аппарата управления, непросчитанность последствий многих принимаемых и проводимых решений позволяют говорить о скачкообразном выходе криминалитета на ведущие позиции в экономике; о вовлечении в противоправные структуры небывалого прежде числа людей; о формировании в масштабе всего общества своеобразной системы круговой поруки, когда не осталось, на наш взгляд, ни одного социального звена, ни одного проявления отношений, взаимодействий, которые не носили бы криминального оттенка.

Что касается аномии на современном этапе развития российского общества, то она получает логическое выражение в его структуре, наличии в ней теневой составляющей.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >