Социальная структура российского общества как отражение его аномичного состояния

Важность рассмотрения структуры современного российского общества диктуется тем обстоятельством, что в ней в концентрированном виде отражается аномичное состояние социума. Сама структура является своего рода показателем негативных процессов в обществе. И если криминальная форма аномии фиксируется на уровне структурных изменений, а значит, отражает положение основных социальных слоев и групп (при всей подвижности границ между ними в современных условиях, незакрепленности основных структурных единиц и статусов индивидов), то общество, все его сферы, отношения, взаимодействия оказываются пронизанными анормальным, социально патологичным.

Учитывая крайний динамизм процессов, происходящих ныне в российском обществе, говорить о более или менее полной завершенности становления новой социальной структуры, ее выраженной определенности не приходится. Как представляется, это вполне справедливо отмечали и отмечают многие исследователи. Продолжается процесс размывания, преобразования традиционных, свойственных советскому периоду истории нашего общества групп и слоев, а также становления новых структурных элементов, их статусное закрепление. Процесс этот идет неровно, поскольку фиксируются многочисленные за минувшие с начала масштабных преобразований годы политические и экономические потрясения, которые не дают возможности охарактеризовать появление и утверждение новых групп и слоев как стабильно-эволюционное. Наряду с этими объективными условиями формирования новой социальной структуры следует отметить и неясную, невыраженную самоидентификацию людей, целых социальных групп.

Во-первых, короткие жизненные проекты, реализуемые значительным числом индивидов, не позволяют им выстроить длительную линию поведения, деятельностной активности, идентифицировать свой социальный статус. А это означает, что не закрепляются и многие новые складывающиеся структурные элементы. Во-вторых, немало еще и тех, кто до сих пор не вполне отчетливо осознает масштаб последствий происходящих изменений и в силу этого не точно определяют свое место в социальной иерархии. Так, к среднему слою еще недавно себя относило около 48% опрошенных, тогда как объективные параметры принадлежности к данной страте (уровень материального обеспечения, способность проводить отдых за пределами места постоянного проживания, воспроизводить в полном объеме социокультурные условия жизнедеятельности и т.п.) могли характеризовать только 14% респондентов [154, с. 47].

В целом, характеризуя с точки зрения анализа анемичности социума современную социальную структуру российского общества, следует отметить следующие моменты.

Во-первых, по-прежнему значительная часть общества ощущает себя обездоленной, пребывает в депривированном состоянии. Исследователи справедливо отмечают, что в 1990-е гг. произошло резкое снижение самооценок россиянами своего социального положения. Российское общество оказалось социумом смещенных вниз статусных позиций — весной 2006 г. около 80% респондентов находились, по их самооценке, в низших слоях [188, с. 115]. Понятно, что люди напрямую связывают такую ситуацию с трансформационными процессами, точнее с тем, каким образом и с помощью каких технологий проводились радикальные реформы в стране. Ведь если в конце 1960-х гг. доля малообеспеченных составляла 26,6%, в конце 1970-х — 32,1%, в конце 1980-х годов — 30,7% [189, с. 34], то в результате «шоковой терапии» (или «шока без терапии»), как было показано выше, их удельный вес стал таким, что проблема бедности переросла свои рамки. На месте этой проблемы возникла социально-экономическая катастрофа, выражавшаяся в нищете десятков миллионов людей. Таким образом, в общественном сознании четко зафиксировался тот факт, что вместо характерной для 1970—1980-х гг. относительной социальной однородности, когда в основном дифференциация осуществлялась по стилям жизни (что было тесно связано с уровнем образования, степенью освоения городской культуры и другими подобными факторами), возник качественно новый социум. Для него характерна глубокая социальная дифференциация по уровню благосостояния и качественные различия между стратами в их жизненных шансах. Вместо общества с достаточно мощными открытыми каналами вертикальной мобильности возникло общество блокированных каналов социального продвижения. Сам по себе социально-экономический обвал, вызвавший обнищание, потерю социальных ориентиров у десятков миллионов человек, аномично накопителен, способствует росту агрессии, девиации, что еще будет отмечено.

Во-вторых, что тесно связано с первым, наличие большого числа депривированных слоев отражает существование некоего замкнутого социального круга: значительное количество бедных и нищих не позволяет увеличить потенциал позитивного реформирования общества. А трудности реформирования не дают возможности решать насущные социальные проблемы общества, сдерживают темп перемен. По данным Т. И. Заславской, например, на верхний и средний слои общества к 1996 г. приходилось всего около 25% экономически активного населения, тогда как в странах развитых рыночных отношений из аналогичных социально-профессиональных групп средний класс составляет основную часть населения [190, с. 383].

Именно поэтому Р.В. Рывкина считает средний класс в нашем обществе невозникающим [110, с. 328]. Во-первых, длительное время, по сути, все 1990-е гг., в стране отмечалась крайняя нестабильность в экономической сфере общества. Во-вторых, не возникает средний класс, с точки зрения Рывкиной, по той причине, что слои, его формирующие, постоянно «сдавлены» с двух сторон: с одной — государством, а с другой — криминальными группировками [110, с. 330]. Такое давление не дает возможности развернуться трем главным ресурсам среднего класса: интеллекту, включающему специальные знания; материальной базе, то есть возможности управлять собственностью; управлению персоналом, то есть способности управлять деятельностью людей. Эти ресурсы, естественно, используются не только в бизнесе. Священники и инженеры, преподаватели и ученые, фермеры и торговцы, а также многие другие категории людей в той или иной мере связаны с названными ресурсами.

Третий момент, о котором необходимо сказать, связан с одним из обстоятельств, «давящих» на невозникающий средний класс. Речь идет о наличии в обществе наряду с открытой, явной еще и теневой структуры, которую можно связать с функционированием весьма значительного преступного слоя в российском обществе. Этот слой часто определяется через понятие «криминалитет». В узком смысле слова криминалитет — это все те, кто занимается незаконной деятельностью для обеспечения материальных условий своей жизни. В широком смысле слова криминалитет — это все те, кто преступил закон, пусть даже единожды встал на неправовой путь. Такая градация выглядит несколько условной, поскольку, один раз нарушить закон человек может случайно, по ошибке.

По данным Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации, например, в середине 2000 г. в учреждениях исполнения наказания в нашей стране содержалось более 1 млн человек. Кроме того, через изоляторы временного содержания ежегодно проходит не менее 2 млн человек, задержанных по подозрению в совершении преступлений. Не лишним в этой связи будет отметить, что Российская Федерация занимает одно из первых мест в мире по числу заключенных на душу населения: примерно 750 человек на каждые 100 тыс. граждан [191, с. 5].

С учетом нынешней численности населения России эти данные свидетельствуют о наличии особого, достаточно емкого и не уменьшающегося даже в ходе периодических амнистий социального слоя, который прямо противостоит позитивным социальным нормам и имеет свои ценности и представления о морально допустимом поведении, действии. Не следует к тому же забывать, что речь идет пока только об осужденных, число которых фиксируется статистическими данными. Эти данные свидетельствуют о количестве тех, кто прошел досудебную и судебную процедуру разбирательства, которая опирается на более или менее убедительные доказательства содеянного тем или иным человеком. Но уровень раскрываемости (да и регистрации) преступлений в настоящее время таков, что не меньшее число людей, бросивших вызов закону, не несет никакого наказания. Надо к тому же иметь в виду, что преступный мир (криминалитет) достаточно многолик, в нем имеются представители и так называемой «беловоротничковой» преступности, занимающие весьма престижное статусное положение, официально выступающие в роли владельцев или совладельцев компаний, фирм, банков, работающих в органах власти и управления, в правоохранительных органах. Уголовное преследование таких людей крайне затруднено, если не считать тех случаев, когда в их наказании по какой-либо причине прямо заинтересована власть.

Наличествует в преступном мире и свой средний слой криминалитета, занимающий специфическую социальную нишу в этом мире, в частности на региональном уровне. Об этом слагаемом криминалитета мы еще будем говорить, когда остановимся на характеристике бизнес-слоя нашего общества. Имеется и низший слой криминалитета, который также может быть структурирован, к примеру, на мелких воров-одиночек и на так называемую «пристяжь», выполняющую роль рядовых бойцов при преступных авторитетах. Надо при этом иметь в виду, что сама «пристяжь» претерпела в последнее время су щественные изменения. Эти рядовые бойцы зачастую получили вполне легальный статус сотрудника охранной фирмы. По данным Центра социальной политики Института экономики РАН, в охранных фирмах в настоящее время трудится около 800 тыс. сотрудников, что вполне сопоставимо с численностью работников органов внутренних дел [192]. И, как известно, далеко не всегда и не все эти охранные структуры действуют в интересах граждан, функционируют строго в рамках закона.

Во-вторых, за 1990-е гг. реально существует и достаточно емкий, в сравнении с еще недавним прошлым нашего общества, допреступный социальный слой — база, основа углубления аномии нашего социума, расширения его криминализации. На увеличение этого допреступного мира не могли не повлиять социально-экономические и иные процессы в нашем трансформирующемся социуме. Прежде всего, речь идет о значительной маргинализации и люмпенизации современного российского общества. Развал градообразующих производств, свойственных не только регионам Урала, Сибири, Дальнего Востока, но и Центральной России, наличие многочисленных беженцев, вынужденных переселенцев, высокий уровень миграции и безработицы, рост числа занятых неполный рабочий день, все более весомая доля неустроенных людей из числа бывших военнослужащих, других представителей бюджетной сферы — все это разрушило в 1990-е гг. привычное социокультурное состояние десятков миллионов людей. Так, можно зафиксировать наличие брошенного поколения (в нашем определении). К такой категории можно отнести подавляющее число пенсионеров (за исключением, видимо, части пенсионеров министерств обороны, внутренних дел и приравненных к ним, имеющих относительно высокий уровень материального обеспечения), чей нынешний имущественный статус в сравнении даже с советским периодом может означать только одно: эта социальная категория просто выпала из общества, по сути, осталась без внимания правящей элиты. Маргинализация этой социальной категории, как представляется, не несет в то же время сколько-нибудь значительной аномичной, криминаль ной опасности. Скорее, эта категория может составлять самую весомую долю так называемого протестного электората, а не пополнять ряды преступных сообществ или допреступного мира, что во многом невозможно и из-за стойких моральных принципов и возрастных особенностей этих людей.

Другим составляющим и одновременно следствием процесса маргинализации, по нашему мнению, выступает то поколение, которое условно можно определить как несостояв-шееся. Это значительная часть городской и сельской молодежи, среди которой наиболее велика доля выпускников профессионально-технических училищ (ПТУ), техникумов, то есть нынешних колледжей и профессиональных лицеев. Прежняя ориентация (не будем ее идеализировать: эта ориентация и так была не вполне очевидной, особенно у выпускников ПТУ) на квалифицированный труд в условиях производственных коллективов, на производственную карьеру на основе длинных жизненных проектов оказалась полностью нереализуемой. В условиях же внешне эффектного насыщения потребительского рынка разнообразными товарами в сочетании с мощнейшим аморальным и антиправовым прессингом на молодежное сознание агрессивной, прежде всего американской, массовой культуры, огромное социальное расслоение, а значит, и наличие для массы молодых людей недостижимых, но соблазнительных культурных, бытовых, материальных в целом ресурсов, маргинальность неустроенных выпускников учебных заведений приобрела ярко выраженный аномичный оттенок.

Что касается люмпенизации российского общества, то хотелось бы, прежде всего, обратить внимание на следующее обстоятельство. Сам трудовой процесс в крупных и средних производственных коллективах включал человека в определенный жизненный ритм, носил обязывающий, регламентный — дисциплинирующий, следовательно, характер. Мы вновь должны оговориться, что не идеализируем положение на производстве в советское время. Отмечались в ту пору и многочисленные прогулы, и пьянство на рабочих местах, и невысокая деловая активность многих участников трудового процесса, и то, что передавалось понятием «текучесть кадров». И все

3.3. Социальная структура общества как отражение его аномии же сама обстановка в трудовых коллективах, особенно связанных с производством сложных, наукоемких изделий, предоставляла человеку выбор: возможность следовать лучшим образцам трудовой этики или не следовать им. Но признание, успех карьеры, некоторые бытовые проблемы решались и достигались, естественно, лучше в первом случае. Ситуация развала промышленного и сельскохозяйственного производства, свойственная 1990-м гг. и во многом не преодоленная до сих пор, к сожалению, зачастую не предоставляет возможности выбора между социально позитивным поведением и поведением, нарушающим моральные и правовые нормы. Отчуждение людей от труда достигло масштабов, которые никогда, видимо, прежде не отмечались в нашей стране, что с особой долей уверенности можно утверждать о двадцатом столетии. В этой связи нельзя разделить категоричное утверждение Ю. Л. Неймера о том, что именно за советские десятилетия истории нашего общества сложился тип работника, чьи ценности сместились в сторону низкой интенсивности труда и потери интереса к его содержанию [193, с. 29]. Социальность производственных единиц в советское время, подчеркнем еще раз, выражалась не только и не столько в экономической эффективности, сколько в создании вектора поведения людей, социальных групп, в коррекции действия и взаимодействия индивидов, в подтверждении социальной перспективы для человека, его необходимой уверенности в своей значимости для других.

Нельзя, как представляется, ни абсолютизировать бытовавшую мифологему о всеобщем «вдохновенном и самоотверженном труде», «энтузиазме» и считать делать это идеологическое клише реальным отражением существовавшего порядка вещей, ни развенчивать все эти идеологические «шаманские заклинания», отвергать значимость вовлеченности индивида в трудовую деятельность. Люмпенизированная масса, занятая трудом от случая к случаю, причем трудом самым неквалифицированным, составляет значительную долю допре-ступного мира, базы криминализации общества. Российское «дно» социально опасно еще и тем, что оно склонно решать все жизненные проблемы насилием. По мнению самих представителей этого слоя, 85% беспризорников и 34% лиц без определенного места жительства (бомжей) имеют холодное оружие, а 28% — огнестрельное [189, с. 40]. Люмпенизация значительного числа индивидов привела к состоянию, когда они вынуждены выживать вне производства, вне социальнопозитивных контактов и связей, характеризовавших эту сферу еще какое-нибудь десятилетие назад. Особенно интенсивно люмпенизация затронула сельское население и население средних и малых городов с так называемым градообразующим профилем производства (шахтерские, рудничные, металлургические поселки и города).

Представляется особо целесообразным остановиться на люмпенизации населения северокавказских республик. В традициях этих регионов, как известно, всегда были многодетные семьи, в силу чего занятость женщин на производстве была весьма низкой. На мужчин поэтому ложилась основная тяжесть обеспечения материального достатка семьи. Нельзя забывать и специфику ментальности прикавказских народов, и, прежде всего, легкоуязвимую гордость, особое отношение к мужской чести, способности постоять за себя, своих близких. Нетрудно представить себе, насколько развал производства болезненно сказался в этих регионах, по сути, не оставляя людям выбора в средствах для поддержания хотя бы элементарных основ своей жизни. Та легкость, с которой представители закавказских и северокавказских народов сейчас берутся за оружие, делается вполне объяснимой, если иметь в виду и перечисленные выше обстоятельства, и те условия, в которые поставлены здесь мужчины, желающие защитить свои дома, семьи, когда призванные для этого официальные органы, властные и силовые структуры сделать этого не в состоянии. Хорошо известно, что в указанных регионах в силу национальноисторических традиций оружие, в том числе огнестрельное, и в немалом количестве, было всегда. Но такого его распрастро-нения, как сейчас, не отмечалось никогда. Раньше значительная часть оружия была скорее элементом национального костюма, своего рода традиционным украшением дома горца, чем реальным орудием решения каких-либо жизненных проблем.

Сейчас же куда более грозное оружие с поразительной легкостью пускается в ход. Как видим, обращение к проблемам занятости в северокавказском регионе вызвало целый логический ряд утверждений, оценок, суждений, свидетельствующих о глубинных процессах нарастания криминального перерождения социальной структуры, появлении целых групп, территориальных общностей, которые в состоянии поддерживать свою жизнь лишь путем незаконного промысла, противостояния правовым и иным нормам.

Таким образом, отмеченные процессы (массовая маргинализация, люмпенизация) послужили основой роста допреступ-ного слоя как основы криминализации.

Говоря о современной структуре общества, нельзя не обратить внимания на то, что кроме наличия преступного и около-преступного или допреступного социальных слоев достаточно аномичными выглядят и остальные, «нормальные» страты российского общества.

Надо иметь в виду при этом, что традиционные для советского общества большие социальные группы (рабочий класс, крестьянство, интеллигенция, служащие), как отмечают социологи, в значительной мере сохранились и в конце 1990-х гг. [194, с. 49], хотя фиксируется их снятый характер, говоря категориями гегелевской диалектики. Речь идет о том, в частности, что кардинально, к примеру, изменилось положение рабочего класса. Мы, разумеется, отдаем отчет в том, что и в советский период истории (если, конечно, не обращаться лишь к официально пропагандируемой точке зрения) рабочий класс в значительной мере был отчужден от власти, не говоря уже о собственности. И все же существовавшая социально-политическая система попадала в плен собственных деклараций и в реальности имела все же элементы диалога и даже расширяла постоянное участие представителей рабочего класса в распределении производственных и социальных фондов, в выработке и реализации решений, касающихся наиболее важных жизненных проблем социально-экономической сферы общественной жизни. В то же время нельзя не видеть, что советскому периоду истории, особенно это касается последних 15—20 лет советского отрезка XX в., все более становились свойственны случаи воровства на производстве, мздоимства, прямого подлога, когда оплачивалась невыполненная работа, премии начислялись за дружеские отношения с низшим и средним руководством — бригадирами, мастерами, прорабами. И все же рабочий класс в целом действительно был своего рода несущей конструкцией, системообразующим фактором структуры советского общества.

Именно этот класс, образно говоря, и понес среди прочих социальных групп наиболее ощутимые потери в ходе перестроечно-трансформационного процесса в 1990-е гг. и наряду с другими группами подвержен аномии, а порой вынужден открыто обслуживать преступный социальный мир. Не секрет, что наибольшее число безработных отмечается в 1990-е гг. в индустриально развитых регионах. Потери связаны с резким сокращением наукоемкого и технологически сложного производства. Многие предприятия (это, в частности, видно и на примере Калининградской области) обеспечивали в тот период собственное выживание за счет относительно простого производства выпуска продукции сугубо бытового, потребительского назначения. Уже одно это свидетельствует о примитивизации производства, как основной сферы приложения активности человека. Но снижение численности рабочих как социальной группы произошло не только за счет наиболее квалифицированной их части. Сократилось производство, а соот-ветствено, и количество занятых в промышленности. Рабочая квалификация, организованность, технический уровень людей оказываются невостребованными. Относительный рост рабочих можно, по всей видимости, наблюдать лишь в сфере обслуживания, а в последнее время и в строительстве. Речь идет и о сервисном обслуживании автомобилей, ремонте и переоборудовании жилья, производственных помещений под склады и магазины. Происходит своего рода возобновление в новых условиях извоза и того, что раньше называлось шабашничеством. Получается, что в современных российских условиях произошла деиндустриализация, а общество вернулось к отжившим формам организации жизни, в том числе производст3.3. Социальная структура общества как отражение его аномии венной. И вновь мы обращаем внимание на то, что такая ситуация не может не вызывать аномии, продуцировать асоциальные действия и поведение людей, умножая ряды «серой зоны» социальной структуры — допреступного мира.

Следует добавить, что в ходе приватизации рабочий класс как социальная группа практически полностью превратился в новое наемное сословие со всеми вытекающими из этого положения последствиями. По сути, в социальном отношении он оказался отброшенным далеко назад, в эпоху первоначального накопления капитала, причем с сугубо криминальной российской спецификой этого в любом случае «нечистого» процесса. Остатки производственных коллективов в силу этого вынуждены были зачастую подчиняться представителям либо криминального мира, захватившим предприятия в ходе приватизации, либо прежнего директорского корпуса, находящегося под сильным давлением преступной среды, а то и переродившегося и ставшего своего рода частью преступного и допрест-пуного социального мира. При всех огрехах прежнего советского периода истории подчиненность, зависимость целых производственных коллективов от криминального мира, конечно, исключалась. Сегодня же сама допустимость такой подчиненности и ее реальность крайне отрицательно воздействуют на умонастроения в рабочей социальной группе, исподволь проводят в нее аморальные, антиправовые идеи, представления, ценности.

Не менее опасные с точки зрения аномии современного российского общества тенденции отмечаются в социальных группах, включенных в сельскохозяйственное производство. Так называемые преобразования десятилетия существовавшей колхозно-совхозной системы происходили фактически в форме узаконенного, а то и полностью беззаконного растаскивания, разбазаривания машин, оборудования, инвентаря. Государство в лице его приватизационных и земельных органов санкционировало развал сельских производственных коллективов, установило беспрецедентную разницу между закупочными ценами на сельскохозяйственную продукцию и ценами на горючесмазочные материалы, топливо, электроэнергию, чем поставило людей в положение необходимости едва ли не физиологического выживания. Именно в этих социальных группах, то есть группах, связанных с сельским хозяйством, фиксировались наибольшая степень люмпенизации социума, откат к более примитивным формам социальной жизни, резкое увелечение пьянства и алкоголизма.

При этом пьянство в сельской местности из проблемы переросло в неотвратимую угрозу физическому и нравственному здоровью людей. Остатки сельской интеллигенции (учителя, фельдшеры, библиотекари, работники домов культуры и т.п.) являются действительно социальными «остатками». Отсутствие государственного распределения выпускников даже государственных вузов, недоступность качественного высшего образования для подавляющего большинства сельских школьников делают невозможными преемственность поколений работников школ, лечебных учреждений, заведений культуры. Рыночные отношения в их современном российском варианте предопределили исчезновение на селе системы бытового обслуживания населения. Эти и многие другие факторы крайне негативно воздействуют на сельские социальные группы. Влияние это происходит таким образом, что у людей формируются представления о своей полной ненужности обществу, заброшенности, появляются умонастроения анархистского типа. Формируются такие представления о самостоятельности, которые подвигают людей все проблемы решать на основе своих интересов, исходя из ими понимаемой законности, полезности, целесообразности, а значит, часто вне общественно закрепленных норм права и морали. Вместе с тем аномия применительно к сельским социальным группам носит все же ограниченный, локальный, внутриобщинный характер. Отчуждение этих групп от власти и собственности столь велико, что они не представляют пока особого интереса для преступного мира. В то же время подвижки в решении вопроса купли-продажи земли, особенно в пригородных хозяйствах, акционерных обществах и товариществах, не исключают проникнове3.3. Социальная структура общества как отражение его аномии ния, (причем, возможно, форсированного) представителей уголовной среды в сельскохозяйственную сферу,

Существенные изменения наблюдаются и в тех социальных группах, которые прежде назывались служащими и интеллигенцией. Это был своего рода средний класс советского общества, в который можно было бы включить и наиболее квалифицированную и образованную часть рабочего класса. В настоящее время работники бюджетной сферы, в большинстве своем представляющие интеллигенцию (учителя, врачи, работники высшей и профессиональной школы, учреждений культуры, научных, научно-исследовательских, проектно-конструкторских организаций), оказались наиболее уязвимы с точки зрения получения заслуженного вознаграждения за свой труд. Не секрет, что и до 1990-х гг., особенно в 1960—1970-е гг., складывалась ненормальная, по сути, ситуация, когда оплата труда научного сотрудника, преподавателя проигрывала в сравнении с заработной платой рабочих. Однако происходящее сейчас иначе как полным абсурдом назвать невозможно. По данным статистики, в 1940 г. педагоги получали 97% от уровня средней заработной платы в промышленности, в 1970 г. — 72%, в 1980-м — 73%, в 1990-м — 65%, в 2001 г. — 43,7%. В сопоставимых ценах средняя заработная плата учителя в России составляла в 1995 г. 62 рубля в месяц, тогда как в 1985 г. — 199 рублей [195, с. 91]. Кроме того, работники бюджетной сферы фактически лишены возможности проводить свой отдых на курортах, приобретать научную, художественную литературу, посещать зрелищные мероприятия. Столь унизительного положения представителей указанных социальных групп не отмечалось в нашей стране, пожалуй, никогда. Статусный престиж этих групп не опускался так значительно на протяжении всей истории страны.

В этих условиях некоторые представители интеллигенции (учителя, врачи, преподаватели) фактически занимаются вымогательством, требуя дополнительной платы за свои услуги. Рыночная психология характеризует и определенную долю этих представителей интеллигенции. Вольно или невольно они вступают на околопреступный, а иногда и откровенно криминальный путь. Чаще других даются взятки, по данным исследования, проведенного в июле 2007 г. ВЦИОМ, медработникам (51 %), автоинспекторам (31 %) и работникам системы образования (20%). Меньшему числу респондентов приходится иметь дело с другими “нужными людьми” и, соответственно, давать им взятки — при общении с сотрудниками милиции (16%) и военкоматов (7%), оформлении земельных, приватизационных, наследственных дел (10%). Еще 10% опрошенных признались, что с помощью взяток устраивались на работу [187].

Примечательные процессы можно отметить в среде художников, композиторов, музыкантов, артистов эстрады и других групп творческой, художественной интеллигенции. Соблазн рыночно понимаемого благополучия (тем более, что человек вполне может оказаться в ситуации нищенского существования, а искушение легкого заработка является очень сильным) для части представителей указанных социальных категорий может стать столь значительным, что они начинают идти на поводу зачастую пошлого, примитивного, невзыскательного вкуса современных российских нуворишей, продавая свой талант, мастерство, а вместе с ними, к сожалению, порой и достоинство, честность художника. Важно при этом подчеркнуть и еще одно обстоятельство: преступный социальный мир заинтересован в продвижении в сферу исскуства и своеобразном ее «приручении», так как это одна из важнейших областей формирования оценочно-ценностных ориентаций в обществе в целом. И такое своеобразное «приручение» частично состоялось. Некоторые представители литературы и искусства стали обслуживать преступный мир.

Близки к положению интеллигенции и такие социальные группы, как спортсмены и военные. Мы, разумеется, отдаем отчет в различии социальной значимости указанных групп в жизни общества, но в то же время и связываем их далеко не случайно — в силу особого положения в социуме людей, специально подготовленных и обученных для силового решения тех или иных проблем. Криминалитет напрямую, по сути, подчинил себе такие организованные структуры, работающих со спортсменами, как различные федерации, общества, секции, связанные прежде всего с восточными и иными видами единоборств, боксом, тяжелой атлетикой. Именно в указанных организованных формах происходит становление большинства рядовых членов («бойцов») организованной преступности. Зачастую спортивные секции, тренировочные клубы являются лишь прикрытием для постоянного общения и поддержания соответствующей физической формы бойцов преступных сообществ и группировок. Кроме того, в подобных спортивных обществах и клубах занимаются подростки, из которых потом и рекрутируются будущие вымогатели, охранники, исполнители, пройдя соответствующий отбор. Таким образом, весомость и престиж указанной социальной группы намного превосходит ее численность. Положение этой группы коренным образом изменилось в сравнении с ситуацией в советское время, хотя и тогда отмечались некоторые негативные тенденции, связанные с разными спортивными секциями, в частности каратэ.

Что же касается военных, то их статусное положение в 1990-е гг., как и положение других работников бюджетного сектора экономики, существенно изменилось за последние годы. Массовое сокращение Вооруженных сил, неоднократное использование армии в последние годы советского периода для выполнения полицейских функций при одновременном нарастании часто несправедливой критики силовых структур, относительное и абсолютное снижение реальных доходов офицерского состава и другие факторы предопределили рассогласование установочных элементов, ценностных ориентаций указанной социальной группы, вызвали рост скрытого и явного недовольства сложившейся ситуацией. Все это понизило барьеры допустимости незаконного, антиправового поведения среди разных категорий военнослужащих. В силу этого становится понятным, что участниками многих террористических акций, исполнителями заказных убийств, иных преступных деяний являются бывшие военнослужащие. Кроме того, преступные элементы по-своему восприняли армию — как своего рода рынок боеприпасов, оружия, а иногда и химических, радиоактивных веществ.

Особого разговора, естественно, заслуживает такой структурный элемент общества, как служащие, управленцы, работники аппарата законодательной и исполнительной власти разного уровня. Нам представляется необходимым остановится именно на структурных изменениях в положении сотрудников аппарата управления. Эта социальная группа, во-первых, возросла численно, что также уже отмечалась нами. Во-вторых, в силу революционных по сути своей преобразований в стране в начале 1990-х гг. далеко не всем работникам прежней формации, хотя бы внешне соблюдавшим требования заботы об общественных интересах, удалось сохранить свои рабочие места. Им на смену вне всякой преемственности, а порой и без элементарных на то оснований (компетентность, профессиональная управленческая культура и т.п.) пришли люди, обремененные лишь поиском материальных преимуществ от занятия определенной должности в управленческой иерархии. Прежде действовала, как известно, параллельная любым управленческим структурам структура партийная, которая играла кроме сугубо властной роли функцию жесткого фильтра, ограничения доступа к материальным благам управленцам, даже если данное звено управления эти блага распределяло.

Возможность произвола была как бы сконцентрирована в верхних и средних звеньях бюрократической цепочки, что делало условия для круговой поруки, взяточничества, установления ведомственных порядков весьма ограниченными. Установление нового порядка канализировало устремления откровенно мафиозных и иных преступных сообществ во властные структуры, предопределило установление альянса локальных клик и кланов с соответствующими секторами управленческих звеньев. Не случайно среди факторов, способствующих стремительному обогащению, по оценке авторитетных экспертов, выделяются как должность, занимаемая человеком до реформ (69% от числа опрошенных экспертов), так и связи с криминальными структурами (52%) [196, с. 80, 84]. Это видится нам весьма симптоматичным.

Прежняя управленческая страта (номенклатура) оказалась уязвимой и податливой криминальному давлению и в конечном счете асоциально переродилась, в значительной мере пополнив допреступный мир. На наш взгляд, не вполне корректно в этой связи отмечать некую стыдливо скрываемую амбициозность прежних управленцев, которые в целях выживания пошли навстречу криминалитету [197, с. 79]. Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов фактор адаптации к новым условиям в момент, когда партийные органы и организации компартии в целом стремительно теряли свои позиции. Он остается вполне обоснованным и объяснимым. И все же преобразование такого структурного элемента общества, как чиновничество, его «сползание» в сторону достаточно массового ан-типравового и аморального поведения основывается, по нашему убеждению, в решающей мере на заданности этого процесса сверху. У высших эшелонов власти в 90-е гг. едва ли не полностью отсутствовали хоть какие-нибудь нравственные ориентиры. Иными словами, государство в лице нового правящего слоя само создавало условия для быстрого внеэкономического перераспределения собственности [65, с. 172]. Мы с полным основанием можем к этому добавить лишь одно. Государство в лице все тех же представителей власти, перехвативших ее у иных, «старых» номенклатурщиков, содействовало и формированию беспринципной, безнравственной по сути своей страты относительно нового чиновничества. Именно этот слой испытал наименьшее воздействие так называемого постсоветского, постсоциалистического шока, наиболее уверенно освоил криминальные правила игры и сравнительно быстро утратил собственные идентификационные черты, превратившись в сферу обслуживания криминального передела собственности и ее защите от последующих возможных шагов по перераспределению уже поделенного.

Таким образом, все основные слои и группы прежнего советского общества претерпели существенные трансформационные подвижки, изменились количественно, статусно, если можно так выразиться, приобрели новые черты, среди которых нельзя не выделить некие допреступные элементы сознания и поведения. Другими словами, на наш взгляд, вполне убедиГл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России тельным представляется утверждение, что глубокое структурное перестроение нашего общества шло и идет патологически, с поражением его основных звеньев криминальной психологией, аморальным сознанием, антисоциальным поведением.

Теперь представляется необходимым более детально рассмотреть сравнительно новые, «молодые» структурные элементы российского общества, среди которых приоритет, естественно, следует отдать страте предпринимателей, которая продолжает формироваться. Для нас представляет интерес в этой связи несколько обстоятельств. Во-первых, происхождение бизнес-слоя. Во-вторых, его социокультурные установки, ориентации, предпочтения. И, наконец, некоторые прогнозы, увязываемые с поведением существенной доли этого относительно нового слоя российского общества.

Нужно сразу оговориться. И в советских условиях в обществе всегда присутствовала некая часть индивидов, пусть незначительная, но четко ориентированная на предпринимательство, а не на наемный труд, на получение материальных благ на основе индивидуальных, порой весьма авантюрных, а то и откровенно антизаконных действий. Нельзя в этой связи не вспомнить, например, так называемых «цеховиков», то есть хозяйственных руководителей, которые разными ухищрениями создавали неучтенный товар. Можно отметить и наличие фарцовщиков, то есть лиц, перепродающих импортный товар, и «катал» — профессиональных игроков в карты, а также иных представителях «теневой» стороны жизни советского общества. Но, по нашему представлению, даже при относительной многочисленности таких индивидов, скажем, в 1960— 1970-е годы, все же говорить об определенной страте, слое общества было бы неправильным. И прежде всего потому, что выраженных связей, взаимодействий с остальной частью общества эти индивиды не имели. Это был своего рода очень локальный социальный мир, замкнутый в себе, находящийся в весьма ограниченном социальном пространстве. Кроме того, подавляющее большинство тех индивидов социально мимикрировало, скрывало свое занятие, имело и иное, официальное статусное и ролевое закрепление. Своеобразная нелегитимность теневых предпринимателей не подвергалась в то время какому-либо сомнению. Более того, эта теневая деятельность в целом получала не только официальное, но и всенародное моральное осуждение.

В настоящее время продолжается интенсивный процесс образования, закрепления бизнес-слоя. Рекрутирование в эту новую страту (именуемую чаще всего весьма условно как «новая буржуазия» или «новые русские») идет из самых разных групп. В настоящий момент для нас принципиально важно указать лишь на то обстоятельство, что самые глубокие и масштабные исследования, по сути, приводят к одному выводу: по своему генезису российские предприниматели сводимы к некоторым немногочисленным прежним группам. Сами по себе эти группы прежнего общества были относительно изолированы друг от друга. Тем примечательнее, по нашему мнению, появление неких общих характеризующих черт, ментальных свойств у этих людей, на чем мы еще собираемся остановиться.

Итак, первая образующая группа. Это партийная, комсомольская и хозяйственная номенклатура, которая своевременно сориентировалась, смогла через различные некоммерческие и коммерческие структуры (бюро молодежного туризма «Спутник», строительные студенческие отряды, к примеру) освоить некоторые навыки предпринимательства и включиться в нее. Через комсомольские структуры, как известно, в конце 1980-х гг. (формально еще в рамках плановой, достаточно жестко регулируемой экономики) шел перевод финансовых средств в наличность, создавались первые коммерческие банки, торговые, фондовые биржи. Комсомольские бизнесмены начинали доминировать в шоу-бизнесе, на рынке видеопродукции, в туристическом и даже игорном бизнесе. Через них шла по международным связям с родственными структурами значительная часть валютных поступлений. Молодые люди с задатками организаторов, а к концу советского периода истории среди них оказалось немало не слишком обремененных нравственными представлениями о пределах дозволенного социального действия, сравнительно легко и быстро превратились в жестких предпринимателей, готовых ради сверхприбыли практически на любой поступок.

От молодых начинающих бизнесменов не отставали и более зрелые представители номенклатуры. Известно, что в конце 1980-х гг. шло интенсивное преобразование министерств, ведомств (Госснаб, например) в концерны, тресты. Торговые управления становились торговыми домами, совместными предприятиями. На основе нового Закона о государственном предприятии директора заводов и объединений получили немалую свободу действий. Особого разговора заслуживает возрождение в отмеченный период кооперативного движения, на чем мы еще остановимся ниже. Используя кооперативы, номенклатура избирательно, исходя из собственных интересов, помогала их становлению, закреплению собственности через отношения аренды. Речь идет не просто об установлении некоторых связей, контактов с новой для партийных и советских работников средой, а о реальном включении в деловую жизнь. С этого момента начинается установление интенсивных связей с представителями «серой» социальной зоны, под которой мы имеем в виду криминальные и близкие к ним элементы. Это выражалось, в частности, во взаимных шагах навстречу: номенклатура содействовала выделением, к примеру, торговых площадей, а «серая» социальная зона помогала финансовыми средствами сотрудникам аппарата. Так происходило взаимовлияние, взаимопроникновение преступного мира и мира официального, поначалу в основном позитивно ориентированного, но затем все более приобретающего черты анормального. В целом же еще в конце 1995 г., по данным Института социологии РАН, российские предприниматели на 61% были рекрутированы из советской номенклатуры, главным образом из комсомольских и хозяйственных руководителей [153]. Что касается хозяйственных руководителей, то более 75% директоров вошли в состав собственников предприятий, в том числе 6% приобрели контрольные пакеты акций. Из опрошенных руководителей предприятий всех форм негосударственной собственности и всех основных форм хозяйственной деятельности в середине 1990-х гг. ранее как минимум 83% участво3.3. Социальная структура общества как отражение его аномии вали в организации своих предприятий, а свыше 60% входили в число их основных организаторов [199, с. 8].

Вторая группа, с которой мы связываем зарождение и становление современного бизнес-слоя нашего общества, условно именуется нами как независимые предприниматели. Эта группа также достаточно разнородна. В нее входили представители научно-технической интеллигенции, прежде всего занимающиеся компьютерной техникой, программным обеспечением для ЭВМ и т.п. В конце 1980-х гг., ознаменованных в числе прочего и началом массового внедрения во все сферы жизнедеятельности вычислительной техники, факсимильной связи и т.п., спрос на специалистов этого профиля заметно вырос. Часть представителей этой группы стали обслуживать криминальные и околокриминальные элементы, поскольку только эти люди могли вскрывать кодированные защитные системы компьютеров, создавать базы данных, настраивать охранную электронную аппаратуру и т. п. В «независимые предприниматели» могут быть включены и те, кто, используя Закон об индивидуальной трудовой деятельности, начинал в конце 1980-х гг. свой путь к первоначальному накоплению капитала. Таких тоже было относительно немного. И они в полной мере испытали на себе бюрократические процедуры и криминальное давление. В данную группу включаем мы и представителей общественных организаций, в частности воинов-афганцев, инвалидов по зрению и других, которые изначально получали существенные налоговые и иные льготы для предпринимательской деятельности, чем активно стали пользоваться преступные элементы, своевременно подключившись к таким официальным социальным структурам. Среди этих групп предпринимателей много так называемых самозанятых (или «полупредпринимателей»), которые работают «за зарплату», но одновременно занимаются и собственным бизнесом. По итогам мониторинга, таких может быть около 7% от общего числа занятых [190, с. 343].

Третья группа предпринимательской страты формировалась из представителей «старого» криминального мира, частично легализовавшегося из-за неосмотрительности и кримиГл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России нологической безграмотности тех, кто готовил в свое время еще в Советском Союзе законы о кооперации, о частной предпринимательской деятельности, о государственном предприятии. На этой составляющей генетического пути образования нового предпринимательского слоя необходимо остановиться особо, поскольку его включенность в становление новых социальных отношений в нашей стране в условиях фактической правовой вседозволенности исключительно велика.

Слой предпринимателей формировался из разных структурных элементов прежнего общества. Представляется целесообразным показать наличие криминальной составляющей во всех подгруппах бизнес-слоя, своеобразной преступной предрасположенности всей предпринимательской сферы.

Прежде чем содержательно раскрывать слагаемые современной страты российских предпринимателей, нужно остановиться на следующем. Классифицировать любой социальный объект на составляющие его элементы можно по разным основаниям. Если говорить о слое предпринимателей, то можно, например, как мы это уже сделали, выделить генетический фундамент появления относительно нового слоя в современном российском обществе. Но это нам требовалось лишь для анализа изначальной причастности преступного мира к формированию нового структурного элемента. Представляется, что нам удалось показать, что криминалитет изначально был сопряжен с преобразующими усилиями прежней элиты и с самого начала срастался с новыми структурными звеньями, фактически исключая возможность разделения в будущем позитивных и асоциальных слоев. Теперь важно показать нынешнее статусное положение бизнес-слоя с точки зрения аномичного состояния всех сфер нашего общества. В силу этого в качестве критерия оценки различных подуровней в страте предпринимателей можно выделить отношение к праву, морали, закону, способность или неспособность к асоциальным действиям. Анализ социального поведения, ориентаций, предпочтений позволяет сделать вывод о наличии в настоящее время трех основных подгрупп в числе предпринимателей.

Первая подгруппа бизнес-слоя. Это предприниматели, ориентированные на развитие товарного производства в России, на честную, законную, открытую конкурентную борьбу. Они стремятся не только сохранить достигнутый уровень развития, но и двигаться дальше. Эти предприниматели нуждаются и рассчитывают на деятельную помощь со стороны государства, и прежде всего в снижении налогового бремени, которое удушающе действует на производящие отрасли (на это рассчитывает, как показало обследование, проведенное еще в середине 1990-х гг., 81,5% от числа опрошенных), в получении льготных кредитов под конкретные программы и проекты (56,2%) и в обеспечении надежных законодательных гарантий (69,2%) [200, с. 14]. Совершенно очевидно, что эта подгруппа нуждается и в защите от «вынуждаемой силовой защиты» (рэкет) со стороны конкурирующих между собой криминальных группировок. Указанная подгруппа, к сожалению, недостаточно сильна и значительна по объему. В силу разного рода обстоятельств, и прежде всего из-за своей ненужности аппарату управления, она может либо исчезнуть, исчерпав свой потенциал выживания, либо раствориться в асоциальных предпринимательских группах, перейдя на преступные или околопре-ступные позиции.

Вторая подгруппа состоит из предпринимателей, чей основной экономический интерес простирается не в сфере производства, а в торгово-коммерческой, посреднической деятельности. Это, с одной стороны, делает данную подгруппу ситуативно еще более зависимой от всевластия многочисленного чиновничества, поскольку этим предпринимателям необходимы постоянные контакты с работниками таможен, ведомствами, дающими лицензии, сертификаты, а с другой — еще более податливой с точки зрения перехода рамок допустимого, одобряемого поведения в сторону асоциального. Именно эта подгруппа, по нашему представлению, играет роль постоянного проводника взаимодействий криминалитета и аппарата управления.

Третью подгруппу современного российского предпринимательства составляют те, кто совершенно открыто ориентирован на противоправную деятельность, служащую цели извлечения максимальной прибыли. Эта деятельность, названная нами откровенно открытой, является таковой и в оценке подавляющего большинства общества. Не нужны ни специальные исследования, замеры, ни оперативно-розыскные мероприятия органов внутренних дел, специальных служб, чтобы сделать заключение о незаконности доходов весьма значительной части населения, совершенно открыто бравирующей ими и, что называется, прожигающей жизнь в роскоши. В то же время поразительное массовое лицемерие нашего общества состоит в том, что оно якобы не замечает несоответствия деятельных позитивных усилий человека и уровня его благосостояния.

Третья подгруппа современной российской бизнес-страты, в свою очередь, также неоднородна. В нее входят высшие элементы — криминальные авторитеты, воры в законе, торговцы оружием, наркотиками, владельцы притонов и игорных заведений, те, кто контролирует проституцию, порнобизнес, производство незаконной, то есть нелицензионной, видеопродукции и т. п. Все эти лица имеют устойчивые связи с высшими руководящими слоями общества. Средние элементы криминальной подгруппы российской бизнес-страты представлены рэкетирами, наемными убийцами, теневиками-хозяйственниками, занимающимися нелегальным производством винно-водочных, табачных изделий, мелкими сутенерами. Низшие элементы составляют: часть так называемых «челноков», ввозящих в страну запрещенные изделия, материалы; рядовые бойцы, охранники и те, кто обслуживает более высокие слои криминалитета.

Такое членение криминального подслоя бизнес-страты достаточно условно, поскольку масштаб какого-либо «деятеля» теневой экономики, во-первых, со временем может меняться, а во-вторых, потому что провести однозначную грань между всеми этими преступными элементами не представляется возможным. Профессиональный убийца, к примеру, может быть далеко не только рядовым бойцом, выполняющим «рабочую» функцию, но и в силу своего «квалификационного» положения или связей может занимать высокое место в преступной иерархии.

При всем разнообразии путей формирования современного российского предпринимательства, наличии в нем в настоящее время по-разному ориентированных элементов мы не можем не обратить внимание на исключительно высокую его криминальную заряженность. Уступая давлению обстоятельств, желая быстро достигнуть максимального успеха при минимальных затратах, предпринимательство в нашей стране изначально в целом формировалось как криминально ориентированное. Исследования Института социологии РАН свидетельствуют, что среди наиболее устойчивых и распространенных качеств современных бизнесменов эксперты отмечают рвачество (50 % от числа опрошенных), безразличие к общественным интересам (около 32%), непорядочность, нечестность (более 25%) [201, с. 38].

Теперь представляется необходимым еще раз вернуться к проблемам становления и статусного закрепления так называемого среднего класса, или среднего слоя, с которым в социологии с давних пор связывается представление об устойчивости, стабильности общества. Вновь к проблеме среднего класса необходимо вернуться потому, что в современной России сам процесс формирования этого слоя позволяет сделать, к сожалению, неутешительные выводы. Причем не только с точки зрения его непроявленности и малой емкости. Известно, что наличие обширного среднего слоя выступает действительным, а не декларируемым гарантом развития общества, решения все новых проблем, встающим перед ним. Обоснованным, на наш взгляд, является и мнение о том, что свести все содержание указанного слоя, его емкость лишь к представителям звена управления или бизнеса было бы неправильно. Современное развитое индустриальное общество, являющееся своеобразным референтным, эталонным социумом, наглядно свидетельствует, что средний слой рекрутируется и из научно-технической, творческой интеллигенции, представителей наиболее распространенных групп, связанных с интеллектуальным трудом. В него входят и высококвалифицированные раГл. 3. Анализ данных о девиации и социальной патологии в России бочие, часть фермерства, многочисленные группы управленцев. В нормальном современном обществе именно средний класс составляет так называемую сильную и сильно-среднюю основу социума [202, с. 12—13]. Определение среднего слоя складывается из имущественного положения, позволяющего каждому индивиду в полной мере проявить свои способности и задатки, выражать отношение к власти, реально занимать положение, не отчужденное от нее, а скорее, наоборот, формирующее власть.

Формально средний слой, конечно, может быть выделен в современном российском обществе. Но таковым по сути, по предназначению, по оценке с точки зрения существования и перспектив общества он считаться не может. И дело даже не в том, что и выделять его особо не из кого, о чем мы говорили выше. А в том, что системообразующие элементы этого слоя (учителя, врачи, инженеры и т.п.) фактически выбиты из социума, их положение не становится ориентиром для других социальных групп.

Наблюдается, таким образом, достаточно любопытная картина, условно передающая современную структуру нашего общества. Пирамида, а не ромбовидная, веретенообразная его структура выглядит разорванной, с «зависшей» крайне небольшой частью состоятельных и очень богатых людей над весьма массивной частью бедных и очень бедных. Кроме того, как показано, в каждом структурном элементе важнейшую роль играют криминально ориентированные индивиды. В некотором смысле можно в силу этого говорить об отсутствии в настоящее время общества как единой, целостной системы, общества в том смысле, в котором имеется в виду наличие целостного единства, устойчивости, постоянства позитивных связей, взаимодействий, отношений, свойственных подавляющему числу людей. Российское общество с середины — конца 1990-х гг. действительно выглядит как достаточно условно наделяемый некоторыми общими социальными признаками конгломерат, аморфная масса с весьма нарушенными, ослабленными социальными взаимодействиями. Территориальные общности, изолированные друг от друга, перманентно

3.3. Социальная структура общества как отражение его аномии пребывают в состоянии примитивной борьбы за выживание. Десоциальные и асоциальные элементы составляют не только основу «социального дна». По своим ориентациям, установкам, экзистенциальным целям к нему вполне могут быть отнесены и более благополучные страты.

Если открытая, «белая» структура нашего общества не имеет, как мы показали, выраженного среднего слоя, то у теневой, неофициальной структуры есть свой средний класс. Конечно, разделение общества на две структуры — открытую и теневую — во многом условно. Структура общества, естественно, едина. И все же выделение явной и теневой структур позволяет передать реальную картину общества, со всеми его слагаемыми. А она такова, что функции, место среднего слоя в нашем обществе выполняют зачастую криминальные элементы, преступный мир и значительная доля мира допре-ступного. Это и означает превышение некой грани аномии и дезинтеграции социума, преобладание в нем сиюминутных корыстных интересов. Отношение к предпринимателям, которое существует в обществе, с одной стороны, затрудняет развитие бизнес-слоя, а с другой — как бы подтверждает наличие в этой страте негативных элементов. Например, 30% респондентов считают, что в общественном мнении предприниматель воспринимается как спекулянт; 15 % — как бандит, связанный с мафиозными структурами; 9% — как стяжатель [186, с. 126].

В целом можно сделать заключение, что и нынешнее российское общество по своим структурным основам напоминает весьма необычный гибрид, странное сочетание остатков прежних групп и страт с сильно криминализированными новыми элементами строения социума. Это и остатки традиционных элит, и нувориши, и новая элитная страта, и новые маргинальные группы (кроме «новых русских» давно появились, как известно, и «новые бедные»), весьма, между прочим, неоднородные, контрастные даже по составу. И все же, делая определенные выводы, можно утверждать, что, классифицируя наше общество по самым широким основаниям и не используя при этом традиционно западные модели и схемы дифференцирования социума, можно представить российский социум в качестве сочетания двух наиболее обширных структурных слагаемых.

Во-первых, это корпоративно-криминальный слой. В него входят все те, кто ориентирован и реализует на практике полное пренебрежение общественными целями, интересами; все те, кто индивидуально или в составе различных групп и сообществ извлекает доход противоправными путями. Во-вторых, это вторая сверхстрата, в которую входят все те, кто несмотря на тяжелое материальное положение, заразительную тягу к скорому обогащению или выживанию с нарушением закона, стремится строить свою жизнь по нормам, обеспечивающим прогрессивное развитие социума. Страта эта, как и первая, внутренне неоднородна, границы ее подвижны. Но она испытывает огромное давление не столько непосредственно криминалитета, сколько всей социальной среды, оставляющей людям все меньше выбора между позитивным и негативным поведением. Преступный и допреступный социальные миры размывают границы, отделяющие их от позитивно ориентированных групп, поглощают их. Это получает своеобразную реализацию в каждой подсистеме общества.

Как видим, аномия в современном российском обществе действительно является его сущностной характеристикой. Субъективно — пусть на оценочно-эмоциональном, не вполне рассудочном уровне — это воспринимается и фиксируется людьми. Например, по результатам массового опроса, проведенного в январе 2003 г. фондом «Общественное мнение», среди наиболее тревожных явлений действительности чаще всего респонденты упоминали наркоманию (36%), преступность (34%), терроризм (30%), коррупцию (27%) [203, с. 23]. Такие оценки, по существу, не меняются со временем. Так, исследование, проведенное учеными Российского государственного им. И. Канта в марте 2005 г., показало, что наибольшее опасение у людей вызывали преступность (35,7%), терроризм (25,7%), произвол чиновников (24,9%). Ранжируя различные страхи и опасения в ходе всероссийских мониторинговых исследований, В. К. Левашов в начале 2006 г. также зафиксиро вал, что безопасность близких, преступность занимают в перечне наиболее существенных угроз соответственно третье (33 %) и четвертое (32%) места [204, с. 7]. В апреле того же года схожую ситуацию зафиксировали исследователи Аналитического центра Ю. Левады. Среди наиболее беспокоящих факторов социальной жизни преступность попала на третье место (37%), сразу после роста цен на продукты и товары (81 %) и увеличения стоимости жилья и транспортных услуг (72%) [75].

И это позволяет сделать вывод, что современное российское общество не только наполнено тревогами за сегодняшний день, оно остается обществом расколотым, аномичным.

3.4. Социальные технологии

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >