ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ФИЛОСОФИИ НАУКИ М.А. Розов. Задачи и проблемы философии пауки

МА. Розов

Задачи и проблемы философии науки

В философии науки можно в значительной степени условно выделить две группы задач или проблем. Первая связана с изучением функционирования науки в рамках социума, с выяснением ее места, роли и значения. Это имеет очевидный прикладной аспект, ибо в настоящее время совершенно необходима повсеместная пропаганда науки с целью, в частности, повышения ее социального статуса. Наука играет огромную роль в жизни и развитии общества, она в значительной степени определяет его лицо. Фейнман писал об электродинамике Максвелла: «В истории человечества (если посмотреть на нее, скажем, через десять тысяч лет) самым значительным событием XIX столетия, несомненно, будет открытие Максвеллом законов электродинамики. Па фоне этого важного научного открытия гражданская война в Америке в том же десятилетии будет выглядеть мелким провинциальным происшествием»1. Мне представляется, что десяти тысяч лет здесь не потребуется. Уже и сейчас ясно, что электричество, электроника существенно определяют и буквально «пропитывают» всю нашу жизнь, образуя фундамент современной цивилизации. И тем не менее статус науки сравнительно очень низок. На первом месте стоят спортсмены, актеры, деятели шоубизнеса, политики. Мы имеем здесь обычную близорукость социума, или, вспоминая известную басню, позицию свиньи под дубом. И это проблема не сегодняшнего дня, она уже всплывала в русской классике, вспомним рассказ Чехова «Пассажир 1-го класса». Нам необходимо показать значимость науки, прослеживая все каналы ее влияния на общество в целом и на другие сферы культуры. Надо опровергать «слухи», что наука в кризисе, что она исчерпала себя, что науке пришел конец... В чем только не обвиняют науку: в бездуховности, в экологическом кризисе, в разработке оружия массового уничтожения. Не понимают при этом, что обвинять надо не науку, а тех, кто использует ее результаты. К этой же группе проблем, связанных с выяснением места науки в составе социального целого, можно отнести и анализ обратного воздействия общества на науку, проблемы социальной экологии науки, известную проблему интернализма и экстернализма и т. п.

Проблемы и задачи второй группы относятся к выяснению природы самой науки, к выяснению ее строения и закономерностей развития. Здесь пока сделано очень мало в абсолютных, если можно так сказать, единицах, но уже достаточно много, если учесть молодость философии науки. Нельзя начинать ее историю с Аристотеля, что довольно часто делают. В эпоху Аристотеля, строго говоря, не было и науки в современном ее понимании. Наука -это детище XVII века, она еще очень молода, хотя ее корни, несомненно, уходят в далекое прошлое. Что касается философии науки, то ее, как я полагаю, создал Т. Кун. Я имею в виду не методологию, а именно философию науки. И Венский кружок, и К. Поппер разрабатывали методологию, речь шла не о науке, а о теории, о путях ее построения и проверки. Кун построил первую модель науки, сделав при этом самого ученого объектом исследования. Он не методолог, он не говорит о том, как должен работать ученый; его интересует, как он фактически работает и почему именно так, а не иначе. Методология предписывает, философия науки объясняет. Революция состояла в том, что Кун начал изучать науку как некоторое естественное явление, перейдя от модальности долженствования к модальности существования. Нечто подобное уже имело место в развитии других дисциплин: в механике это сделал И. Ньютона, в химии - Р. Бойль, в социологии - О. Конт, в почвоведении - В.В. Докучаев.

Ньютон, например, в предисловии к первому изданию «Математических начал натуральной философии», противопоставляя свои идеи практической механике, пишет, что он рассуждает не о ремеслах, а о философии. Аналогичное заявление есть у Р. Бойля. Философия при этом выступает как образец учения о природе безотносительно к задачам практической деятельности.

Построенная Куном модель при всех ее недостатках, которые неоднократно критиковались, крайне принципиальна и задает дальнейшую программу исследования. Кун фактически представил науку в виде особого объекта, который относится к классу социальных куматоидов2. Речь идет о некоторой сложной социальной программе, которая постоянно воспроизводит себя на все новом и новом материале, изменяясь и перестраиваясь в ходе своего функционирования. По своему относительному безразличию к материалу, на котором они «живут», социальные куматоиды напоминают волну на воде3. Анализ образований такого рода - это выделение в сложной программе ее более элементарных составляющих и их связей. Применительно к модели Куна - это детализация его дисциплинарной матрицы. Полагаю, что речь идет о достаточно сложной и принципиальной задаче, решение которой неизбежно приводит и к существенной перестройке исходной куновской модели. Кун, в частности, явно смешивает различие программ по их содержанию или функциональным характеристикам и различия по способу существования. Например, способы вычисления площадей плоских фигур могут быть заданы на уровне образцов вычислений, а могут - на уровне формул. Но в первом случае - это образцы решенных задач, а во втором - символические обобщения. Однако в обоих случаях речь идет о некоторых вербализованных программах, о программах, которые зафиксированы на уровне устных или письменных текстов. Но очевидно, особенно после работ М. Полани, что социальные программы существуют и на уровне воспроизведения непосредственных образцов поведения, на уровне социальных эстафет. В свете этих представлений количество программ, определяющих поведение ученого, колоссально возрастает, а задача их выявления становится очень сложной. Обнаруживается также, что одна научная дисциплина может строиться по образцу другой, теория в одной области - по образцу других теорий. Об этом фактически писал еще Максвелл: «Ознакомившись с рядом различных наук, исследователь замечает, что математические процессы и ход рассуждения в разных науках так похожи один на другой, что знание им одной науки может стать чрезвычайно полезным подспорьем при изучении другой»*. Приведем еще одно высказывание знаменитого физика минувшего века Э. Ферми: «Теория излучения Дирака и последующее развитие квантовой электродинамики заложили основу современного понимания электромагнитного поля и связанных с ним частиц - фотонов. В частности, эта теория может объяснить процессы рождения фотонов при испускании света и процессы исчезновения фотонов при поглощении света. Полевые теории других элементарных частиц построены по образцу теории фотонов. В основу их положено предположение, что каждому сорту элементарных частиц соответствует поле, квантами которого эти частицы являются. Таким образом, кроме электромагнитного поля, вводится еще электронно-позитронное поле, нуклеонное поле, несколько типов мезонных полей и т. д. »5. Примеры такого типа достаточно многочисленны.

Это как раз и приводит к разрушению модели Куна, лишая нормальную науку ее парадигмальной замкнутости. Любой ученый опирается в своей работе на огромное количество образцов, являясь актуальным или потенциальным участником огромного количества социальных эстафет. В науке, в частности, всегда есть дисциплины-лидеры, существенно определяющие стратегические установки науки в целом. Иными словами, отдельно взятая дисциплина вовсе не похожа на лейбницевскую монаду, лишенную окон. Окна открыты, и в них врывается свежий ветер с других научных вершин. Возникает, однако, принципиальный вопрос: чем тогда обусловлена специфика отдельных дисциплин, чем заданы их границы? Автор полагает, что это коллекторские программы, программы отбора и систематизации знаний, которые Кун вообще не выделял. Это те программы, попытка вербализации кото рых приводит к обсуждению предмета той или иной науки. Известно, что обсуждения и дискуссии по этому поводу достаточно частое явление. Введя коллекторские программы, мы получаем принципиально новую модель науки6. Существует множество исследователей, получающих знания в рамках реализации разных методических программ. Эти знания отбираются и систематизируются разными коллекторскими программами, что и приводит к формированию различных дисциплин. Принадлежность того или иного исследователя к конкретной дисциплине определяется его установкой на получение знаний определенного типа, но это вовсе не означает, что его побочные результаты не будут ассимилированы другой коллекторской программой. Броуновское движение открыл ботаник, но оно вошло в арсенал физики. Тот факт, что вода в поршневых насосах поднимается только на определенную высоту, обнаружили флорентийские водопроводчики времен Галилея, но это же породило барометр, который стал необходимым прибором в метеорологии и климатологии. Первая статья по поводу открытия второго закона Гей-Люссака была опубликована в соавторстве с географом А. Гумбольдтом, которого интересовали в первую очередь методы анализа состава атмосферного воздуха. Но вскрытый при этом закон лег в основу построения молекулярной теории. Модель усложняется тем, что один и тот же массив знания может систематизироваться и излагаться различным образом, применительно к разным задачам и читателям. Существуют так называемые учебные предметы: общая физика, общая химия, физика для инженеров... Какую роль в жизни науки играет это многообразие «точек кристаллизации» знания, почти никто не исследовал.

В рамках этой новой модели, которую, несомненно, надо еще развивать и детализировать, мы уже сейчас получаем возможность представить себе принципиальный механизм возникновения научных новаций. Новации возникают в ходе взаимодействия разных программ. Можно привести огромное количество примеров, но мы вынуждены в данной статье ограничивать себя. Возьмем такую новацию, как метод изотерм, предложенный впервые

Гумбольдтом. Методы картографирования, т. е. нанесения на карту тех или иных объектов, давно уже существовали и были традиционными в географии. Методы вычисления средних величин и вообще методы статистики развивались первоначально в рамках социальных дисциплин начиная с XVII века. Методы измерения температуры воздуха, очевидно, существовали тоже. Что же делает Гумбольдт? Он синтезирует все эти методы в рамках одной структуры, порождая затем новую традицию: метод изотерм. Если мы будем увеличивать количество такого рода примеров, то убедимся в их большом разнообразии. У нас, однако, нет в настоящее время достаточно детальной типологии или классификации новаций. Кун рассматривает только два их вида: смена теорий, или парадигм, и решение головоломок в рамках парадигмы. Вероятно, это можно обобщить и говорить о смене методических программ, с одной стороны, и о новациях в рамках одной и той же программы, с другой. В простейших случаях все это довольно тривиально: есть, например, метод измерения атмосферного давления, и очевидно, что, не меняя этого метода, мы можем производить огромное количество измерений, получая каждый раз новое знание. Дело, однако, в том, что сами методы очень различны. Научную теорию тоже можно представить как метод или как совокупность методов. Кроме того, методы не изолированы, а очень часто тесно связаны друг с другом, образуя определенные структуры. Эти структуры и их изменения никто не исследовал. А потом возникают, например, и такие вопросы: можно ли считать введение нового термина научной новацией? Вот что писал по этому поводу известный геоморфолог Дэвис: «Я хочу подчеркнуть тот факт, что «идея пенеплена» принадлежит не мне. Я предложил только название, но, как часто бывает, введение определенного названия для явления, о котором до этого говорили только в общих выражениях, способствовало его признанию; свидетельством тому служит история термина «антецедентные», обозначающего реки, которые сохраняют свое направление, прорезая поднимающиеся горные цепи. Идея антецедентных рек возникла у нескольких исследователей, которые не дали ей никакого названия, а безыменная, она не завоевала общего признания. Эта идея стала популярной только тогда, когда Поуэлл дал ей собственное имя»7. А можно ли говорить о новациях, обусловленных перестройкой коллекторских программ? И если да, то насколько они значимы?

Но если мы сталкиваемся с многообразием новаций, то не менее разнообразны и их механизмы. Здесь тоже стоит задача типологии или классификации. Философия науки должна построить динамическую картину развития научного знания не в форме хронологической последовательности событий, а на базе анализа скрытых механизмов взаимодействия разных программ. Такой анализ, кстати, приводит к тезису, согласно которому дисциплинарная история науки в принципе невозможна, ибо вуалирует закономерности развития. Целостность науки - это один из существенных факторов ее динамики. Было бы хорошо это убедительно показать на достаточно большом материале. Дело в том, что историю науки и разрабатывают, и преподают почти исключительно по дисциплинарному принципу, т. е. как историю отдельных научных дисциплин. Параллельно, к сожалению, существует и аналогичная традиция разработки философии науки в основном на материале лидеров естествознания, т. е. физики, биологии, химии. Но для выявления закономерностей развития необходимо включить в круг рассмотрения все многообразие дисциплин и их связей. Кроме того, есть основания полагать, что науки могут сильно отличаться друг от друга и по своим функциям, и по типам их эволюции. Например, формирование физики или химии совсем не похоже на формирование такой области, как экология. В первом случае с самого начала доминировали методические программы, во втором - коллекторские. Биолог не может обойтись без изучения всех форм живых организмов от вирусов и бактерий до приматов. Но в такой же степени и философ науки должен исследовать все виды дисциплин, не ограничивая себя, например, только физикой. Разумеется, и биолог и философ науки может и должен из всего многообразия объектов выбирать те, которые максимально адекватны решению тех или иных задач. Но это вовсе не означает, что развитые организмы типа приматов всегда более адекватны, чем бактерии. Кроме того, такой выбор предполагает знание целого. У нас же, т. е. в философии науки, не существует даже классификации наук, основанной не на содержании, а на строении и механизмах формирования, развития и функционирования. Есть только зачатки такой типологии: науки идеографические и номотетические, понимающие и объясняющие, экспериментальные и не экспериментальные, таксономические и фундаментальные, фундаментальные и прикладные... Очевидно, что это пока только отдельные противопоставления, которые необходимо эксплицировать и развивать в плане построения обоснованной типологии.

Мы далеки от мысли, что продвижение во всех указанных направлениях является легкой задачей. На каждом шагу мы сталкиваемся здесь с большими трудностями. В рамках каких программ работает ученый? Можно ли, например, выделить проблемную программу в качестве самостоятельной единицы? Гейзенберг в одной из своих статей акцентирует внимание на традиционности проблем, которые занимают физика. Он пишет: «Бросая ретроспективный взгляд на историю, мы видим, что наша свобода в выборе проблем, похоже, очень невелика. Мы привязаны к движению нашей истории, наша жизнь есть частица этого движения, а наша свобода выбора ограничена, по-видимому, волей решать, хотим мы или не хотим участвовать в развитии, которое совершается в нашей современности независимо от того, вносим ли мы в него какой-то свой вклад или нет»8. Итак, казалось бы, нам надо выделить проблемную программу, которая достаточно жестко диктуется ученому современным состоянием науки. Но ведь каждое знание выступает как образец для построения новых знаний такого же типа, функционируя при этом и как вопрос или как проблема. Причем знание, разумеется, может функционировать и другим образом, оно может, например, представлять собой формулировку метода. Вернемся в этом контексте к дисциплинарной матрице Куна. Высказывание «давление газа на стенку сосуда обусловлено ударами молекул» -это, согласно Куну, метафизическая парадигма. Но это же самое высказывание, взятое в качестве образца для построения аналогичных знаний, может функционировать как проблема объяснения с позиций атомистики других термодинамических параметров. Где же здесь проблемная программа как особое образование? У нас нет пока никакой методики выявления тех программ, в рамках которых работает ученый. А не является ли вопрос или проблема определенной формой осознания и вербализации указанных выше функций знания, т. е. определенной формой рефлексии по поводу этих функций? И не следует ли выделять в составе науки еще один тип программ, программы рефлексии, в рамках которых ученый осознает свое поведение?

Такие программы, вероятно, есть, но их наличие порождает совершенно очевидную проблему, на которую почему-то почти не обращают внимания. Изучая науку, мы сталкиваемся с объектом, который сам себя осознает и описывает. Я имею в виду постоянное описание проведенных экспериментов, методов решения задач, формулировку методологических принципов, фиксацию тех или иных идеализаций... Иными словами, рассматривая науку вслед за Куном как социальный куматоид, мы ставим задачу выделить в ее составе основные более или менее элементарные программы и их связи, но эти программы постоянно выделяет, строит и вербализует сам ученый. Складывается парадоксальная ситуация, с которой никогда не имело дело естествознание. Нужно ли нам просто заимствовать и присваивать результаты рефлексии ученого, или у нас должна быть собственная исследовательская позиция? Как она соотносится с позицией рефлексии? Рефлексивные процессы в науке очень мало исследованы. Возникает, в частности, такой вопрос: какую роль в развитии науки играет перестройка программ рефлексии, как соотносится с этим инновационный процесс?

Рефлексия стихийно разрабатывает свой язык, свою терминологию. Это своеобразный «бытовой» язык научного общения. Именно здесь возникает множество понятий, которые затем проникают в эпистемологию и философию науки: абстракция, идеализация, обобщение, эксперимент, мысленный эксперимент, теория... Мы постоянно используем эти понятия, хотя, строго говоря, они не являются научными. Мы говорим, например, о строении теории, но термин «теория» имеет в разных областях знания очень разный смысл. Возникает принципиальный вопрос: должна ли философия науки некритически заимствовать свою терминологию из научной рефлексии? Многие понятия физики заимствованы из повседневной, бытовой практики человека: сила, вес, работа, энергия, теплота, свет, симметрия. Но все эти понятия естественного языка были эксплицированы и приобрели принципиально новое содержание. Не следует ли и в философии науки проделать аналогичную работу? Здесь можно задать много вопросов, которые могут показаться странными. А существует ли, например, абстрагирование как особый метод познания? Да, наши понятия инвариантны относительно тех или иных характеристик объектов, относительно их изменений, и в этом смысле они абстрактны, т. е. обладают некоторым свойством. Однако тот факт, что стекло прозрачно, вовсе не означает, что существует особый метод «опрозрачивания».

Одна из задач философии науки - это анализ строения научных знаний. И здесь мы тоже сталкиваемся с существенными методологическими трудностями. Дело в том, что в настоящее время в философии науки и в эпистемологии не существует однозначного ответа на вопрос, из каких элементов состоит знание. Более того, не выяснен до конца вопрос о способе его бытия. Где и как оно существует? Одна из попыток ответа - это хорошо известная концепция «третьего мира» Поппера, но она, как нам представляется, неудовлетворительна. Автор полагает, что знания, как и все семиотические объекты, это социальные куматоиды. В какой-то степени это понимал уже Фердинанд де Соссюр. Возьмем в качестве примера какое-либо слово. Оно может быть произнесено различным образом, с разными интонациями и разными голосами. Есть, иначе говоря, не одно слово, а множество его реализаций, слово как таковое - это некоторая программа. Очевидно, что эта программа включается и реализуется только в некоторых ситуациях, т. е. должна еще существовать программа употребления слова. Если знание - это социальный куматоид, то его анализ, как и в случае науки, должен быть направлен на выявление соответствующих социальных программ и их связей. Это, однако, как уже отмечалось, очень сложная задача, и у нас пока нет никакой соответствующей методики. «В последние годы в философии языка, - пишет Дж. Серль, - неоднократно обсуждалось понятие правил употребления выражений. Некоторые философы даже говорили, что знание значения слова есть просто знание правил его употребления или использования. Настораживает в таких дискуссиях то, что ни один философ, насколько мне известно, ни разу не предложил ничего похожего на адекватную формулировку правил употребления хотя бы одного выражения»9. А нужны ли нам в принципе такие формулировки? Может быть, надо выделять только типы программ и их связи?

Нельзя не остановиться на еще одной существенной трудности, с которой сталкивается философия науки. Здесь нет соответствующей подготовки специалистов. На философский факультет часто идут люди, которые просто бегут от математики и физики, вообще от естествознания. Уровень естественнонаучной подготовки философов резко упал. Это, разумеется, касается и гуманитариев вообще, что вовсе не является естественным и нормальным. Нельзя не вспомнить высказывание Максвелла из его вводной лекции в Кембриджском университете: «Мы находимся здесь не для того, чтобы защищать литературные или исторические исследования. Мы признаем, что истинной темой исследования для человечества есть человек. Но разве человек, занимающийся точными науками, отторгнут от изучения человека или от всякого благородного чувства, поскольку он живет в интеллектуальном общении с людьми, которые посвятили свою жизнь нахождению истины и результаты исследований которых наложили отпечаток на обычную речь и образ мышления людей, никогда не слышавших их имен? Или изучающий историю и человека должен выпустить из своего поля зрения историю происхождения и развития тех идей, которые вызвали различие одного века от другого?»10 И действительно, как можно понять природу человека, не исследуя одного из самых значительных его построений?

Кстати, если говорить о значении философии науки, то нельзя не отметить, что она представляет собой очень хорошую модель для познания других социальных явлений. Неслучайно, например, термин «парадигма» после Куна стал широко применяться при характеристиках не только науки. Можно говорить о парадигмах в литературе, искусстве, в производстве... Строго говоря, мы везде здесь имеем дело с социальными куматоидами, а наука, как мне представляется, - это максимально удобный объект для построения теории такого класса явлений. Наука очень быстро развивается и даст поэтому очень богатый материал для изучения механизмов новаций. Кроме того, эти механизмы представлены здесь в сравнительно простом и «прозрачном» виде и, что очень важно, многократно воспроизводятся. Наконец, деятельность ученого, его творческий процесс максимально экстериори-зированы, вербализованы и в гораздо большей степени представлены для обозрения, чем в других областях культуры. Лауреат Нобелевской премии А. Бутенандт отмечал, что революция в биологии XX века состояла в отказе от равноправного изучения всей массы биологических явлений. Биологи стали изучать те явления, которые наиболее удобны для выявления тех или иных закономерностей. «Большие успехи, - писал он, - были достигнуты благодаря тому, что я назвал бы «искусством разумного экспериментального самоограничения»: современная биология имеет дело лишь с немногочисленными объектами, но зато они систематически изучаются всеми доступными науке методами»". Нам хотелось бы в заключение высказать крамольную мысль: при построении теории социальных явлений наука максимально подходит для исполнения роли дрозофилы.

Г.И. Рузавин

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >