Традиционные аксиологические подходы

Трансцендентный вызов

Трансцендентной задача генерации высших ценностей государства становится тогда, когда человек почему-то умозаключает, что ее решение находится вне рамок человеческой воли. Эта ситуация где-то сродни социальной пассивности, подмене деятельностного начала метафизическим миросозерцанием. В пределе трансцендентализация задачи подразумевает десубъективизацию, а по существу, и упразднение самой задачи.

Предельно четко трансцендентный подход был сформулирован в рамках софиологии Вл. С. Соловьева. Русская идея, утверждал он, является не мыслью народа о России в историческом времени, а замыслом о ней Творца. Какого-либо деятельного следствия из принятия соловьевского концепта не вытекает. Чему быть, того не миновать. Судьба России предопределена[1].

Само слово «судьба» указывает на определенный фатум. Человек со своей субъектной волей не в состоянии изменить божественного предначертания. Даже сама национальная идея остается вне его полного понимания, лишь частично открываясь перед ним в различных аспектах исторического существования. Идея нации (национальная идея) подменяется в данном случае идеей о нации. Правда, здесь есть важная логическая лазейка. Никому досконально неведом высший замысел. А значит, веровать, что все будет хорошо, нет оснований. А значит,, что-нибудь да и нужно делать!

Национальная идея и божественная заповедь

Национальная идея нетождественна религиозному откровению. Безусловно, Нагорная проповедь Христа должна восприниматься каждым в качестве морального кодекса. Однако в качестве национальной идеи она невозможна. И дело здесь не в ее общечеловеческой апелляции. Божественное откровение, равно как и заповедь, адресно сориентировано от Бога — к людям. Человек в данном случае выступает не деятельностным субъектом, а медиатором идущих свыше установлений (рис. 1.1.1).

Различие божественной заповеди и национальной идеи

Рис. 1.1.1. Различие божественной заповеди и национальной идеи

Национальная же идея имеет прямо противоположную направленность. Она выстраивается не от Бога к человеку, а от человека — к Богу. Место Божества может быть занято и каким-либо общественным, менее трансцедентным, идеалом. Важен в данном случае деятельностный, мобилизующий аспект национальной идеи.

Моисей, получив от Бога откровение на горе Синай, имплементировал его в еврейский закон — Тору. Однако Моисеевы заповеди являются национальной идеей евреев. Национальная идея заключается в обретении «земли обетованной». В первом случае имела место рефлексия восприятия внешнего идейного воздействия, во втором — идея деятельного решения.

К чему может привести подмена активно деятельностной национальной идеи божественными заповедями, иллюстрирует пример толстовского учения. Христианские заповедальные постулаты, утверждал Л.Н. Толстой, в их буквальном предписании никто не соблюдает. Кто, например, рассуждал он, готов в ответ на удар по одной щеке подставить другую?! Пафос толстовского призыва заключается в принятии христианских заповедей как руководящей общественной идеи. Итогом стала формулировка Л.Н. Толстым идеологии о «непротивлении злу насилием»[2]. Конечно же, признавал он, при отсутствии силового противодействия зло глобально восторжествует. Но тогда-то и произойдет вмешательство трансцендентных сил. Но мы обязаны задать вопрос: а что если не произойдет?!

Пацифистский утопизм Л.Н. Толстого был подвергнут беспощадной развернутой критике как с правых, так и с левых позиций. В проти

вовес толстовской идее непротивления И.А. Ильин выдвинул концепт «православного меча»[3].

Активно-деятельностный подход к национальной идее рассматривается авторами не как альтернатива религиозного миропонимания. Религия может не только быть встроена в идеологию, но и выступать по отношению к ней целеопределяющим началом.

Православие, как ни одно другое из направлений христианства, соответствует деятельностной парадигме национальной идеи. Ав-густиновская линия всеобщей предопределенности для него неприемлема. Бог, согласно православному богословию, даровал человеку свободу выбора между добром и злом. Высшей заданности и предопределенности для человека в греховности и добродетельности не существует. Вся его жизнь — это результат его собственного выбора и действия.

Впрочем, и учение о предопределении может быть интерпретировано в деятельностном ключе. Бог предопределяет судьбу человека и государств, однако постигнуть божественный замысел невозможно. Ж. Кальвин рассматривал успех человека как свидетельство богоизбранности. Опираясь на данное положение, кальвинизм, как никакое другое направление христианства, оказался праксиологически (деятельностно) ориентирован. Именно эта сторона кальвинистского учения позволила М. Веберу утверждать, что основанием генезиса капитализма в Европе стала реформационная ценностная инверсия.

Теория предопределения может, таким образом, служить и в качестве катализатора социальной активности, и основанием пассивного миросозерцания. Следовательно, религиозность и активная жизненная позиция, вопреки представлениям классиков марксизма, не противоречат друг другу.

Трансценденция Закона

В модернизированных философских системах в качестве трансцендентного начала выступает уже не Творец, а Закон. Коль скоро ход истории объективно предопределен, то какие-либо деятельностные возможности у человека отсутствуют. Программное преобразование мира, противоречащее направленности высшего закона, при этой постановке вопроса также невозможно.

В свое время парализующее воздействие на русских гегельянцев оказывало положение философии Гегеля о «разумной действительности»[4]. Если, рассуждали они, самодержавный строй в России действителен, следовательно, его существование разумно. Только открытие ими затем другого гегельянского положения о том, что все действительное не только разумно, но и «достойно гибели», позволило актуализировать субъектную деятельностную роль человека. Именно это открытие привело В.Г. Белинского к переходу на революционную платформу. Однако опять-таки закон, а не ценностное целеполагание субъекта, задавал в данном случае характер политической позиции.

Такой же трансцендентный фатализм обнаруживается сегодня в дискурсе о вызовах глобализации. Тренд разрушения национальных государств провозглашается ныне многими аналитиками как объективная предопределенность. Для российского государства, а шире и русской цивилизации, в данной футурологической проекции нет места. Мы, поясняют свою позицию сторонники указанного подхода, лично против глобализационной унификации. Однако наша ценностная позиция тут не при чем. Гибель цивилизаций и национальных государств есть объективный вектор развития мира. Поэтому противостоять этим процессам, как выражению трансцендентного Закона, бессмысленно. Парадоксальным образом личное неприятие унифицирующего глобализма сталкивается с согласием с неким фатумом. Антиглобалист де-факто превращается в адепта глобализма. Суть этой позиции сводится к коллаборационистскому отношению к доминирующей в современном мире силе. Стоит ли противостоять врагу, если его победа в силу очевидного превосходства предопределена?!

Логическая цепочка, ведущая от представления о фатуме до пассивного приятия вероятности гибели российского государства, прослеживается достаточно очевидно.

Авторское понимание природы национальной идеи основывается на принципиально иной методологической платформе. Общественные тренды и закономерности не есть фатум. Субъективная воля человека сама по себе является фактором исторического процесса. Посредством целенаправленных усилий тренд может быть изменен. Исследование Центра проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования по демографической проблематике иллюстрирует на широком ансамбле страновых примеров такого рода возможности. Каза-

лось бы, тренд репродуктивного указания человечества предопределен, подтверждается статистикой устойчивого снижения динамики рождаемости по большинству стран современного мира. Однако в тех случаях, когда государство (общество) брало на себя задачу проведения целенаправленной комплексной демографической политики, трендовая заданность разрушалась. Принцип управляемости обоснованно противопоставляется в данном случае принципу трансцендентной предопределенности.

Трансцендентные перекосы как сдерживающий фактор динамичного развития социума

Трансцендентный перекос общественного сознания зачастую ведет к утверждению биофобских установок и в итоге — к социальной дезорганизации. Л. Н. Гумилев определял трансцендентно деформированные модели такого рода понятием «химеры»[5]. Зачем, формулировался вызов трансценденталистов, обустраивать земное бытие, если главная цель человека — жизнь небесная. Все устроения этого мира — прах перед вечным измерением потустороннего существования.

Впрочем, данный подход, ввиду его очевидной деструктивности, осуждался с позиций самих же традиционных религий. В западном христианстве он был осужден и преследовался как «манихейская ересь». В России он связывался с маргинализированными группами раскольников и сектантов, подвергался гонениям со стороны официальной церкви. Аксиологическая система ортодоксального христианства никогда не противопоставляла категории «земли» и «неба», полагая земную жизнь хоть и более низшей, но ценностно значимой, божественно одухотворенной сферой. Понятие «национальная идея» также может рассматриваться как выражение интегрального единства. «Нация» в ней соотносится с земным аспектом бытия, тогда как «идея» с небесным — трансцендентным.

Наряду с пространственной трансцендентностью существует вызов историко-временного трансцендентализма. Прежде всего, он представлен радикализированным эсхатологизмом. Применительно к российскому историческому контексту он определялся парадигмой христианской апокалиптики. Утвердившись в представлении о наступлении царства антихриста, сторонники эсхатологического миропонимания переориентировались от практически-деятельной позиции борьбы со злом к молитвенно-рефлексивной. Старообрядческие самосожжения являются в этом плане одной из наиболее ярких иллюстраций не толь-

ко антидеятельной, но и антижизненной парадигмы трансцендентального сознания[6].

Вызов детрансцендентного прагматизма

Противоположную по отношению к трансцендентализму позицию представляет детрансцендентный прагматизм. В методологическом плане она корреспондирует с теорией позитивизма. Любые апелляции к идеальному при этом подходе отсекаются как метафизические сущности. Национальная идея подменяется национальным интересом. Предельная прагматизация приводит к утверждению императива «малых дел». Национальная идея сводится к формуле — «починить забор».

Однако без общественно значимого и признаваемого большинством населением идеала государство несостоятельно. Чем приземлен-нее этот идеал, тем более узки возможные горизонты развития, свершений и подвига.

Далеко не все народы, впрочем, оказались исторически способны к идеальному целеполаганию. Но именно в реализации этой способности и заключается проявление их мировой роли. Еще в свое время Гегель разграничивал народы на исторические и неисторические. Историчность, как известно, увязывалась им с миссией народов как земным воплощением саморефлексии Мирового Духа.

Бытие человека многомерно. Двумерный подход марксистской философии, основывающийся на дифференциации материи и сознания, для понимания онтологичности феномена национальной идеи недостаточен. От неоплатонизма идет традиция трехуровневого (в отдельных вариациях четырехуровневого) миростроительного представления. Эти уровни структурировались как нисходящие божественные эманации: дух, (ментальная субстанция и душа), логос (разум и рассудок), плоть. Общественное бытие, как проекция мироздания, включает в себя все эти структурные компоненты (рис. 1.1.2).

Биологическое существование социума ограничивается материальным измерением бытия. Национальный интерес генерируется на уровне логоса. Что же касается национальной идеи, то сугубо рассудочного осмысления для нее недостаточно. Она генерируется на высшем уровне пирамиды общественного бытия, что вместе с тем не означает игнорирование низших бытийных компонентов.

Божественная

Неоплатоническая модель мироздания

Рис 1.1.2. Неоплатоническая модель мироздания

Важно договориться о том, что понимается под национальным интересом. По этому поводу очень много литературных и вкусовых интерпретаций. Частью они зависят от контекста, но очень часто смысловая интерпретация просто неверна. Например, даже в официальных документах путают интерес и потребность.

В контексте настоящей работы интерес — это психологическое состояние человека, мотивирующее его на действия по удовлетворению имеющихся потребностей.

Соотвественно, национальный интерес — это состояние общественного сознания, мотивирующее власть и народ на действия по максимизации жизнеспособности страны. Это близко к перманентному целеполаганию. Высшая потребность страны — это, конечно, ее жизнеспособность. Собственно это и составляет суть национальной идеи. В данных определениях заметна роль активно-деятельностного начала.

По весьма ограниченному в своем и когнитивном, и деятельностном потенциале пути отождествления ценностей с биологическими потребностями человека идет теория натуралистического психологизма. Не случайно приверженцами этого подхода были, главным образом, представители философии прагматизма, такие как Дж. Дьюи[7]. Цена представлялась прагматикам как наиболее адекватное выражение ценности. Ценностным критерием оказывался в итоге такого рода рас-суждений глобальный рынок. Идеальным ценностям теория натуралистического психологизма не оставляла места. О высших государствен

ных ценностях при такой постановке проблемы не могло быть и речи. У всего есть рыночная цена — декларируют прагматики. Различие заключается только в ее размерах. Следовательно, высшей ценностью, как всеобщим аксиологическим эквивалентом, выступают в прагматической номинации деньги.

Неслучайно низвергатель мещанского прагматизма Ф. Ницше формулировал прямо противоположный теории натуралистического психологизма подход. «Все, что имеет цену, не имеет большой ценности»[8]. Популярностью сегодня в рамках альтерглобалистского дискурса пользуется афоризм о несовместимости языка цен и языка ценностей.

Выдвигаемое авторами витальное понимание источников формирования ценностей не имеет ничего общего с идеей сведения их до уровня биологической инстинктивности. Идущая от В.И. Вернадского ноосферная трактовка форм бытия человечества дает ключ к многоуровневой модели аксиологии. Она включает в себя компоненты, характерные и для животных потребностей, и более высокие в эволюционном плане аксиологические ориентиры — «белый пакет ценностей человечества».

Стереотип народной пассивности

Еще одним вызовом в отношении предлагаемого активнодеятельностного подхода к национальной идее является тезис об отсутствии субъекта ее восприятия. В качестве имманентного качества русского народа оппонирующая авторам позиция выдвигает парадигму социальной пассивности. Отсюда приобретший широкую популярность в конце перестроечного периода выдвинутый Н.Я. Эйдельманом концепт «революции сверху». Другие мыслители, работающие в рамках «русской идеи», представляют пассивность скорее как христианский императив терпения.

Однако исследование российского исторического процесса позволяет квалифицировать данное утверждение как идеомифологическое. Действительно, пассионарное угасание в России 2000-х гг. очевидно. Политическая жизнь, как следствие народной пассивности, казалось бы, фактически замерла. Однако еще на рубеже 1980-х-1990-х гг. уровень пассионарной энергии масс был наивысший. На рис. 1.1.3 представлена историческая динамика степени активности или массовой социальной энергии российского народа (данные получены методом сетевого интеллекта).

to

4^

отн.

1200

ед.

«Заморозка» общества

Рис. 1.1.3. Исторический тренд уровня социальной энергии российского общества. Указаны периоды заморозки общественной энергии. Прогнозируется ее повышение в 10-летнем предстоящем цикле

На рисунке хорошо видны исторические привязки активности народа как к разрушительным проявлениям, так и к историческим свершениям в рамках созидания. Можно видеть иллюстрацию тезиса о манипулируемое™ социальной энер™ей, особенно возрастающей в последние годы по мере развития технологий социального управления[9].

Текущая социальная пассивность 2000 гг. не фатальна. Деятельностная активность масс — категория управляемая. Состояние пассионарности может быть изменено в направлении как повышения, так и понижения. Идеомиф о русской имманентной пассивности, как показал в свое время И.Л. Солоневич, имеет не историческое, а литературное происхождение. Обломовы, Маниловы, Каратаевы были представлены в русской классической литературе национальными типажами. Характерно — что не Дежневы и не Хабаровы. В 1920-е гг. на волне официальной русофобии Н.И. Бухарин прямо писал о русских как «нации Обломовых». «Обломовщина» незаслуженно стала своеобразным образом России. Причины интеллигентской рефлексии понятны — народ категорически не воспринимал призывы борьбы против национального государства и государственнических традиций.

Остается только «загадкой» каким образом «нации Обломовых» удалось исторически создать крупнейшее в мире государство, осуществить хозяйственное и культурное освоение 1/6 части мировой суши. Динамика соотношения удельного веса российского народонаселения (русского народа) в мире и контролируемого им пространства не просто опровергает тезис о народной пассивности, но позволяет утверждать, что исторически уровень пассионарности русских был одним из наиболее высоких (рис. 1.1.4).

В этой связи особого внимания заслуживает феномен русской колонизации. Хрестоматийным историографическим факом является то, что народная колонизация шла впереди государственной. Землепроходцы из крестьян и казаков осваивали новые земли раньше военных и христианских миссионеров. Именно доказательство этого положения составило научную основу диссертации В.О. Ключевского, признаваемую ныне классикой исторической науки.

С пассивностью часто смешивается действительно характерный для России феномен доминирования царистской ментальности. Русские почти никогда не бунтовали непосредственно против «царя» (в различных политических облачениях данного понятия). Зато бунты против «бояр» были всегда в изобилии. Даже в путинский период истории

Удельный вес территории и народонаселения России в мире

Рис. 1.1.4. Удельный вес территории и народонаселения России в мире

России, когда рейтинг президента находился на безоговорочный высоте (для примера можно взять 2004 г. — год переизбрания В.В. Путина на второй срок), динамика протестного движения против местной администрации была довольно интенсивной. По численности забастовок на соразмерное количество экономически занятого населения Россия показывала средний по Европе результат (рис. 1.1.5)[10]. В сравнении же с восточноевропейскими странами, имеющими менее развитые, чем на Западе, традиции профсоюзного движения, российская позиция оказывается и вовсе выше среднего (рис. 1.1.6).

На Западе человек ментально ориентирован в большей степени на критику высшей власти, чем своего непосредственного начальства (боязнь потерять работу). Для русского человека, напротив, вступить в конфликт с ближним руководством более ценностно приемлемо, чем обличать верховного для государства носителя властных полномочий. Однако в тот момент, когда приходило осознание, что государь —

Продолжительность забастовок в России и ряде стран Запада (число дней в пересчете на 1000 работников)

Рис 1.1.5. Продолжительность забастовок в России и ряде стран Запада (число дней в пересчете на 1000 работников)

Продолжительность забастовок в России и ряде восточноевропейских стран (число дней в пересчете на 1000 работников)

Рис. 1.1.6. Продолжительность забастовок в России и ряде восточноевропейских стран (число дней в пересчете на 1000 работников)

«самозванец», народ доходил до такого обличения узурпатора, какое не было известно на Западе. Имелись и многочисленные прецеденты достижения Россией успехов при профессионально некомпетентном правительстве и даже вообще при отсутствии правительства (народное ополчение в период Смуты). Следовательно, не только государственная власть, но и народ выступал деятельным субъектом российского исторического процесса.

  • [1] Соловьев В.С. Спор о справедливости. М.-Харьков, 1999.
  • [2] Ломунов К.Н. Лев Толстой в современном мире. М., 1975; Гусейнов А.А. Понятие веры, бога и ненасилия в учении Л.Н. Толстого И Разум и экзистенция. СПб., 1999; Мелеш-ко Е.Д. Философия непротивления Л.Н. Толстого: Систематическое учение и духовный опыт. Тула, 1999.
  • [3] Ильин И.А. Путь к очевидности. О противлении злу силою. М., 1993. 2 Кальвин Ж. Наставление в христианской вере: в 2 т. М., 1997. 3 Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма И Избранные произведения. М., 1991. С. 61-272.
  • [4] Гегель Г.В.Ф. Политические произведения. М., 1978. 2 Шпет Г. К вопросу о гегельянстве Белинского: Этюд И Вопросы философии. 1991. №7. 3 Якунин В.И., Багдасарян В.Э., Сулакшин С.С. и др. Государственная политика вывода России из демографического кризиса. М., 2008.
  • [5] Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М., 1993. С. 312-316.
  • [6] Зеньковский С.А. Русское старообрядчество: духовное движение XVII века. М.,1995. С. 445; Сапожников Д.И. Самосожжение в русском расколе со второй половины XVII и до конца XVIII вв. Кн. 3-4 И ЧОИДР. М.,1891. 2 Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. СПб., 1993. 3 Светлов Р.В. Античный неоплатонизм и александрийская экзегетика. СПб., 1996.
  • [7] Дьюи Дж. Реконструкция в философии. Проблемы человека. М., 2003; Дьюи Дж. Демократия и образование. М., 2000; Гуреева А.В. Критический анализ прагматической эстетики Д. Дьюи. М., 1983.
  • [8] Выжлецов Г.П. Аксиология культуры. СПб., 1996. С. 38. 2 Эйдельман Н.Я. «Революция сверху» в России. М., 1989.
  • [9] Якунин В.И., Багдасарян В.Э., Сулакшин С.С. Новые технологии борьбы с российской государственностью. М.: Научный эксперт, 2009. 2 Солоневич И.Л. Народная монархия. Мн., 1998. С. 21.
  • [10] Пато Т. Состояние профсоюзного движения в Европе. URL: scepsis.ru/ libraryZid_905.html. 2 Там же.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >