Высшие ценности российского государства в страновом сопоставлении

Национальная идея как ценностный интегратор страны

Управление ценностными потенциалами страны, с одной стороны, принципиально новая задача, формулируемая перед государственной властью. Но вместе с тем мировой исторический опыт позволяет видеть повсеместную практику применения управленческих мер в отношении несиловых аксиологических оснований государства. При отказе от управления ценностями государство обычно вступало в скором времени в фазу разрушения.

Наиболее интегративным ценностным манифестом всегда выступает национальная идея той или иной страны. Формы и способы ее государственного выражения, политической и культурной имплементации имеют широкую страновую вариативность. Но безусловны исторические уроки мирового опыта реализации высших государственных ценностей через раскрытие национальной идеи (идеологии).

3.1.1. Национальная идея Франции Национальная идея — надпартийна

Насколько универсальны национальные ценности по отношению к широкому политическому спектру в современных демократических государствах? История развития например французской общественной мысли доказывает, что национальная идея может быть политически интегральна. Во Франции первоначально она составляла ценностный арсенал отнюдь не только консерваторов, а и левых, республиканско-демократических сил. Именно так преподносил ее в своих сочинениях видный французский историк Жюль Мишле[1]. Художественное обрамление французская национальная идея получила через романтизм, ярким представителем которого был Виктор Гюго. К патриотизму и национальным ценностям Франции апеллировали в 1870 г. стоящие на крайне левых позициях французские коммунары. Так что стереотип о консервативной политической партикулярное™ национальной идеи исторически не подтверждается.

Модели патриотизма

Французы нашли юридическую формулу для выражения ценности национального государственного существования. Она воплотилась в концепции суверенитета. Еще в XVI в. ее сформулировал видный французский юрист Жан Боден[2]. Представление о национальной суверенности базировалось на утверждении единства и неделимости государства-нации. В дальнейшем это положение нашло соответствующее конституционное закрепление.

Произошедшая ценностная трансформация заключалась в переориентации с короля, как носителя суверенитета, на государство. Преданность монарху замещалась идеей патриотизма. Фигура короля ценностно дели-гитимизировалась. Идея монархии утрачивала свой сакральный ореол.

Русский патриотизм в отличие от одномерного французского — двумерный. Наряду с ценностью национального государства в нем в качестве второго полюса системы выступает фигура верховного суверена. «Царь» и «Отечество» — два базовых архетипа русской патриотической рефлексии. Смешанный тип понимания суверенитета определяет национальную специфику российского патриотизма (рис. 3.1.1).

Патриотизм

Верховный суверен

Традиционная модель патриотизма

Патриотизм как служение государству

Теооия

Суверенитет народа

Модернизационная модель патриотизма

  • - Патриотизм - «за царя»
  • - Сакрализация царской власти Царь

Народ

  • - Сакрализация государства
  • - Патриотизм - «за отечество»

Рис. 3.1.1. Топология аксиологических моделей патриотизма

Национальные герои

Один из основных механизмов закрепления ценностей в общественном сознании заключается в их образном отображении. Народу необходимы в качестве ценностных ориентиров образцы для подражания. Каждая нация исторически формировала свой пантеон национальных героев. Одним из наиболее распространенных приемов их сакрализации является причисление к лику святых. Церковь в данном случае выступает проводником государственной политики по укреплению аксиологических потенциалов национального государства.

В 1920 г. католической церковью была канонизирована Жанна д’ Арк. Ее канонизация стала одним из факторов вывода Франции из состояния общественной фрустрации послевоенных лет. Образ национальной героини задавал ценностный ориентир в консолидации французского народа. Он стал впоследствии непременным атрибутом патриотической пропаганды. Сегодня Святая Жанна рассматривается как символ национальной идентичности французов, ценностно противостоящий глобализационной унификации. Ее подлинный исторический облик оказался идеомифологически переформатирован[3], но это французов не смущает. Каких-либо кампаний по развенчанию сакрального образа Жанны д’Арк, в отличие от аналогичных дискуссионных вбросов «за историческую правду» в отношении российских национальных героев, во Франции не проводится.

Национальная идея в условиях многоэтничности

Могут ли быть сформулированы общие государственные ценности в условиях многоэтничности? В России этническое многообразие страны рассматривается как препятствие выдвижению национальной идеи. Мировой опыт свидетельствует об обратном. Патриотическая ценностная рефлексия оказывается особенно сильна в тех странах, народонаселение которых исторически складывалось в качестве иммиграционного «плавильного котла»: США, Канады, Австралии. Чем выше была степень этнической разнородности, тем в большей мере ощущалась потребность в выработке национально-интеграционного ценностного арсенала. Государственные институты целенаправленно решали задачу национальной идейной консолидации разнородного конгломерата.

Со славянофильских времен идет традиция определения российского этнического интеграционализма как исторически уникального явления. Западному моноэтнизму противопоставлялся русский симфо

нический полиэтнизм. Из констатации российской этногенетической уникальности следовал вывод о неприемлемости для России мировой матрицы общенациональных идеологем. Однако достаточно обратиться к истории этногенеза мононациональной Франции, чтобы убедиться, что русский полиэтнизм не является чем-то беспрецедентным.

Французский суперэтнос исторически формировался из трех компонентов: германского, романского, кельтского (галльского). Герма-но — франки дали Франции ее название, романцы — язык, галлы — естественные границы государственного распространения. Все эти народы слились в единую французскую нацию, привнеся в ее единый ценностный арсенал свое этническое своеобразие[4].

Три наиболее значимых компонента традиционно фиксируются и в этногенезе русского суперэтноса: славянский, тюркский и финно-угорский. Однако в российском случае в отличие от французского аналога публичная национальная ценностная система так и не была завершена. Объективно, как вещь в себе, существует, а публичного выражения, особенно в современной версии страны, не имеет. Причина — отсутствие целенаправленной и исторически последовательной государственной политики по достижению национального интегра-лизма. Соответственно, возникает постановка задачи изучения в этом отношении опыта французского государства.

Стартовые условия осуществления этнической консолидации во Франции были даже более тяжелыми, чем в России. Раздробленность средневековой Руси выражалась, главным образом, в форме внутриди-настического княжеского раздела вотчин. Проблема этнической обособленности княжеств при этом не возникала.

Совсем другое дело Франция. Еще в XVIII в. треть подданных французского короля, разговаривающих на местных диалектах — «патуа», элементарно не понимала друг друга. Политика по укреплению национальной идентичности французов, в противовес этническим идентификаторам — бургундцам, бретонцам, провансальцам и т. п., целенаправленно проводилась французским государством в течение нескольких столетий.

Государственный язык

Задача выработки национального ценностного арсенала вменялась в качестве одной из основных функций Французской Академии. Она была учреждена в 1634 г. кардиналом Ришелье в рамках реализуемого им политического проекта государственной централизации. Практи

ческий вопрос, поставленный перед академиками, состоял в выработке словаря французского языка, имевшего обязательный, нормативный характер[5]. Ввиду того, что язык не представляет застывшей догмы, а есть отражение процесса развития социума, по сей день Французская академия продолжает решать сформулированную Ришелье задачу.

Стоит ли говорить, что смысловое назначение деятельности РАН с выработкой национального ценностного арсенала никогда напрямую не связывалось. Русский язык определяется в Конституции РФ как государственный. Однако кто установил те пороги заимствования неолингвистических образований, после которых национальное языковое ядро уже перестанет существовать? Под вывеской русского языка вполне может сложиться совершенно иная лингвистическая реальность. Неуправляемый процесс языковых модификаций соотносится с вызовами глобализации и объективно подрывает национальное единство России. Франция дает в этом отношении подсказку для осуществления государственной политики, купирующей такого рода угрозы. Это делается французскими властями уже на протяжении четырех столетий.

С первых постреволюционных лет в Советской России была установлена традиция обучения детей правописанию с фразеологемы-девиза «Мы не рабы, рабы не мы». Ценностная нагруженность фразы очевидна. Долгое время советский букварь начинался именно с этой идеологический апелляции. Затем она по непонятной причине была заменена другой, уже ценностно выхолощенной фразой — «Мама мыла раму». Такая замена отражала постепенную утрату советской школой ее идеологической ориентированности. Но во Франции с начала введения в 1880-х гг. всеобщего светского образования фраза, открывающая курс правописания, остается неизменной. «Наши предки были галлы» — акцентированно внушается каждому, садящемуся за ученическую парту французу. Идея преемства национальной истории от галлов до наших дней составляет, таким образом, фундамент французской модели социализации.

Преодоление сепаратизма

Ценностям национального государства могут противостоять другие аксиологически завершенные системы. Такая система может быть выстроена вокруг индивидуума. Свободы и права отдельно взятого человека противопоставляются в данном случае общенациональным

групповым интересам. Именно на этом ценностном диссонансе выстраивается вызов по отношению к национальному государству феномена глобализации. Смежный глокализационный процесс актуализирует, в противовес государственнической идентичности, групповые идентификаторы более низкой степени общности. Глокализация вновь поднимает на щит идеологию этно-региональной идентичности. Реанимируется перспектива неофеодальной политической раздробленности. Ценностно-идеологическим обрамлением нового течения выступает концепция мультикультурализма. Юридически она оформляется в виде апелляции к праву каждого народа на политическое самоопределение.

Целесообразно в этой связи обратиться к опыту ценностного подавления вызовов этно-региональной дисперсии периода выстраивания национального государства. Во Франции таким инструментом стала административная реформа. Сепаратизм старых французских провинций удалось окончательно сломить в конце XVIII в. посредством их дробления на множество мелких департаментов. В настоящее время их во Франции ровно сто[6].

Для разрушения альтернативной аксиологической системы следует бороться не с самими ценностями, что ведет лишь к их укреплению, а с их жизненными основаниями. Одним из таких оснований выступает, в частности, территориальное единство. Вполне назрела соответствующая реформа по разрушению репродуцирования альтернативных по отношению к национальному государству сепаратистских аксиологических систем и в Российской Федерации.

Конвертируемость национальной идеи

Одним из потенциалов национальной идеи является масштаб ее экспорта. Даже будучи сугубо интравертной она все равно оборачивается различными формами внешней трансляции. Присущие ей мобилизационные функции ориентируют на занятие активной диалогичной позиции во взаимоотношениях с внешним миром. Соответственно, системно проработанная национальная идея должна иметь не только внутригосударственное, но и иногосударственное значение. Позиционирование России как мировой державы подразумевает выработку такого идеологического концепта, который не ограничивается буферной зоной, а имеет планетарную конвертируемость.

Характерен в этом отношении опыт революции во Франции. Апелляция к французской нации сочеталась со всеевропейской ценностной экспансией идеалов общества нового типа[7]. Одной из революционных мер стало, в частности, предоставление гражданства Франции значительной группе революционеров других стран. Впоследствии эту практику взял на вооружение СССР, ставший в первые десятилетия своего существования местом прибежища многочисленных представителей левой оппозиции.

Франция по сей день остается страной, занимающей первое место в мире по числу предоставлений убежища для иностранцев. А Россия — кому она сегодня может стать прибежищем? Собственная идеологическая неопределенность не позволяет ей стать ориентиром сколь бы то ни было значимой в мире политической силы. Зато по числу лиц своих граждан, попросивших убежища в других странах, Российская Федерация занимает первую строчку в мировой иерархии (рис. 3.1.2, 3.1.3).

Число запросов об убежище в стране

Рис. 3.1.2. Число запросов об убежище в стране

Число запросов об убежище граждан в других странах

Рис. 3.1.3. Число запросов об убежище граждан в других странах

Россия все более утрачивает ореол привлекательности для иностранных беженцев. По существу, ее ареал исчерпывается бывшими республиками СССР. Доля вынужденных переселенцев и беженцев из стран дальнего зарубежья вообще не превышает в последние годы четырех десятков человек. Чем СССР первых десятилетий советской власти был более привлекателен, чем современная Россия? Очевидно — не уровнем материального благополучия. Причина заключалась в привлекательности номинируемых ценностей в первом случае, и в отсутствии их четкой формулировки — во втором (рис. 3.1.4, 3.1.5).

Динамика численности вынужденных переселенцев и беженцев в РФ

Рис. 3.1.4. Динамика численности вынужденных переселенцев и беженцев в РФ

1

Мировой альманах фактов. 2008. М. 2008. С. 551.

Динамика численности вынужденных переселенцев и беженцев в РФ из стран дальнего зарубежья

Рис. 3.1.5. Динамика численности вынужденных переселенцев и беженцев в РФ из стран дальнего зарубежья

Опыт голлизма

Национальные ценностные ориентиры находятся, как правило, в конфликте с ценностями иносистемного происхождения. Аксиология в этом отношении всегда конфликтогенна. Национальная идея никогда не охватывала обществ целиком. У нее в различные исторические эпохи непременно обнаруживались скрытые или явные противники. Пример успешной организованной борьбы с ними за утверждение национальных ценностных ориентиров представляет голлизм. Его генезис связан с противостоянием движениям, аксиологически ориентированным на иностранные государства.

Голлисты предельно точно разоблачали «ценностную шизофрению» своих политических оппонентов, указывали на противоречие претензий на выражение национальных интересов с приверженностью ценностям зарубежных аксиологических моделей. Так, вишисты сочетали в своей идеологии проповедь крайнего национализма правокатолического толка с политическим коллаборационизмом в отношении «родового врага» —Германии. Характерна в этой связи реакция вождя «Аксюн франкез» Шарля Морраса на поражение Франции в 1940 г., оценившего случившееся как «божественный сюрприз».

Французские коммунисты однозначно ориентировались на генеральный курс СССР. Использование при этом национальнопатриотической риторики ставило ФКП в двусмысленное положение. Такая двойственность позволила лидеру французских социалистов Леону Блюму охарактеризовать ее как «иностранную националистическую партию».

Третий вектор ценностной ориентированности в спектре французских политических сил представляли США. Принятие плана Маршал ла выражалось в виде своеобразного торга — национальные ценности в обмен на экономическую помощь. Характерно, что в ответ на обвинения в пособничестве Москве французские коммунисты использовали в отношении либерально-демократического крыла политических сил маркер «американской партии во Франции».

На этом фоне программно выверенная апелляция Ш. де Голля к национальной идентичности французов, как условию сохранения суверенного государства и самобытной культуры, стала выигрышной позицией. «Франция, — пояснял он свой ценностный выбор в «Мемуарах надежды»», — пришла из глубины веков... Ее география, гений составляющих ее народов, окружающие ее соседи придают ей постоянный характер, передаваемый из поколения в поколение... Государство, отвечающее за Францию, призвано быть хранителем одновременно ее вчерашнего наследия, ее сегодняшних интересов и ее надежд на будущее»[8]. Голлистская формула вполне может быть взята в качестве ценностной формулы национальной идеи и для России. Есть у нас и «иностранные партии». Точность в их идеологической идентификации и внешней адресации также составляет один из уроков голлизма.

3.1.2. Национальная идея США

Американская мечта

Американцы от использования понятия «национальная идея», как правило, воздерживаются. Утверждается, что в США в противовес тоталитарным странам нет государственной идеологии. Однако по свидетельству многих исследователей образа жизни американцев, начиная с А. де Токвиля, более идеологизированное общество, чем то, которое сложилось в Соединенных Штатах, трудно отыскать. Роль идеологии в США выполняет такой эквивалентный понятийный конструкт, как «американская мечта». Он выступает собором высших ценностей американского государства.

Во многом именно эта «мечта» создала Америку, не только как главный геополитический центр современного мира, но и как законодателя ценностей. «Американская мечта, — писал создатель нового политического словаря, видный журналист и спичрайтер Р. Никсона Уильям Сэфайр, — идеал свободы или возможностей, который был сформулирован “отцами-основателями”, — духовная мать нации. Если американ-

ская система — это скелет американской политики, то американская мечта — ее душа»[9].

Итак, триада национальных интересов США выстраивается в следующей последовательности: «американская мечта» — «американская система» — «американская политика». Американцы прекрасно понимают, что без идеологии не может быть системности государственного управления, а без системности, соответственно, эффективной политики. Подобного понимания в современной России пока что нет.

«Американская мечта» не исчерпывается подобно «русской идее» сферой гуманитарного дискурса. К ней как к высшему критерию успешности апеллировали начиная с Ф.Д. Рузвельта почти все вступающие в свои полномочия президенты Соединенных Штатов. В своей знаменитой речи «Есть у меня мечта...» Мартин Лютер Кинг подчеркивал, что выводит свои надежды на преодоление расовой дискриминации из той же «американской мечты».

Итак, наличие национальной мечты не стало основанием для навешивания на США ярлыка тоталитаризма. Почему нельзя вести речь о столь же ценностно значимой «русской мечте»?

Американский мессианизм

Национальная идея государства, претендующего на заметную роль в мире, должна обладать мессианским пафосом. В этом смысле она экстравертна. Ее адресатом являются не только собственные граждане, но и народы зарубежных стран. Несмотря на эту универсальную особенность, «русское мессианство» традиционно преподносится как нечто цивилизационно аномальное, аналог экспансионизма и империали-стичности. Между тем, существует не только «русский», но и «американский» мессианизм — Pax Americana. Никаких негативных ассоциаций он у ревнителей международного права не вызывает. Напротив, речь идет о благородной миссии американской демократии как ценностнозначимой для всего человечества. Мессианизм «Нового Света» это не только эсхатологические чаяния переселенцев-конгрегационалистов с «Мэйфлауэр». Традиция мессианской рефлексии сохраняется в США и в настоящее время. Рональд Рейган высказывался в 1982 г. вполне в духе конгрегационалистских миссионеров: «Я всегда считал, что эта благословенная земля была необыкновенным образом отделена от других, что божий промысел поместил этот великий континент между

океанами для того, чтобы его обнаружили люди со всех концов земли, наделенные особой любовью к вере и свободе»[10].

Американская эсхатология

Большим заблуждением является рассмотрение феномена США через призму идеи утверждения модели секулярного общества. Безусловно, Соединенные Штаты не являются иерократическим государством. Однако отсутствие иерократии — это еще не секуляризм. Генезис США определялся особым эсхатологическим проектом, уходящим своим корнями в протестантизм и модернизированную просветительскую теологию.

Американская эсхатология — это не просто популярный в богемных кругах концепт. Речь идет о государственной идеологии. Характерно в этом отношении присутствие эсхатологических мотивов (причем, не в светском, а в сугубо теологическом значении) в публичных выступлениях президентов США. Еще в канун революции Дж. Адамс, будущий второй североамериканский президент, выступал со следующим, много объясняющим в воззрениях отцов-основателей, признанием: «Я всегда с благоговением рассматриваю образование Америки как открытие поля деятельности и замысла Провидения для просвещения невежественных и освобождения порабощенной части человечества повсюду на земле». Ровно та же мысль Р. Рейгана, цитированная выше.

Организованная в рамках западной советологии кампания критики коммунистического мессианства выглядит на фоне вышеприведенных цитат как политическое лицемерие. Государственная идеология США была не менее мессиански ориентирована, чем марксистско-ленинское учение в СССР.

Патетика публичных выступлений президента, понятно, была ограничена традицией официального протокола. При обращении же к оценкам миссии США ведущими духовными авторитетами американской нации контуры эсхатологического проекта становятся еще более очевидными. Идея богоизбранности американцев и земли Соединенных Штатов является одним из ведущих мотивов церковного проповедничества. В этом смысле на американские Церкви, при всем различии их учений, негласно возложены государственные задачи. Священнослужитель в США де-факто идеологический работник государства.

Традиции проповеднического обоснования американского мессианизма были заложены в XVIII в. знаменитым кальвинистским богословом Джонатаном Эдвардсом. С его именем было связано движение «Великого пробуждения», непосредственно подготовившее в религиозном плане институционализацию американского государства. Возникло направление «новосветников», увязывавших реализацию божественных замыслов с особой историко-эсхатологической миссией Америки. В проповеднических целях ими был учрежден ряд светских учебных заведений, таких как Принстонский университет и Дартмутский колледж, ставших впоследствии брендом американского высшего образования[11].

Сам Дж. Эдвардс говорил о переходе статуса «богоизбранного народа» от евреев к американцам. «Новая Англия» провозглашалась им тем местом, где согласно Апокалипсису «Господь сотворит новое небо и новую землю». Американские колонисты идентифицировались проповедником как особое «воинство Иисуса».

Современник Дж. Эдвардса ректор Гарвардского университета И. Мэзер также считал очевидным, что «Иисус Христос особенно расположен к этому месту и к этому народу». В качестве аксиомы с XVIII столетия американцам через церковь внушается представление о том, что длительное сокрытие Богом Америки объясняется уготовленной ей миссией стать новым ковчегом спасения.

Тезис о богоизбранности США утверждался не только в церковном проповедничестве. Ту же задачу решала, в частности, американская литература. «Божья благодать в отношении Новой Англии, — писала, к примеру, автор романа «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу, — это предвещание славного будущего Соединенных Штатов... призванных нести свет свободы и религии по всей земле и вплоть до великого судного дня, когда кончится война и весь мир, освобожденный от гнета зла, найдет радость в свете Господа». Еще более пафосно высказывался о миссии США поэт и публицист Герман Мелвилл: «Мы, американцы — особые, избранные люди, мы — Израиль нашего времени; мы несем ковчег свобод миру... Бог предупредил, а человечество ожидает, что мы свершим нечто великое; и это великое мы ощущаем в своих душах. Остальные нации должны вскоре оказаться позади нас... Мы достаточ

но долго скептически относились к себе и сомневались, действительно ли пришел политический мессия. Но он пришел в нас»[12].

От констатации богоизбранности США лежит прямой путь к легитимизации американского глобального экспансионизма. Уже к концу XIX в. концепт планетарной экспансии приобрел четкое идеологическое выражение. Первым, кто без обиняков провозгласил целью США установление мирового господства, был протестантский священник Джошуа Стронг. Характерно, что американизм соединялся им с апологией англосаксонской расы, которая восприняла прежние мессианские задачи, стоящие перед евреями, греками и римлянами. «Ныне, — провозглашал Дж. Стронг, — впервые в истории человечества эти три великие линии развития проходят сквозь пальцы одной преобладающей расы для того, чтобы образовать, переплетясь между собой, единую наивысшую цивилизацию новой эры, совершенство которой будет означать, что это и есть вполне царство божие... Все объединятся в единой англосаксонской расе, показывая, что эта раса в исключительной степени соответствует намеченному и потому избрана богом для подготовки полного торжества его царства на земле». Модель нового мирового порядка Дж. Стронга не была системой господства — подчинения империй прошлого. Народы, не подходящие под англосаксонский эталон, не подчинялись в ней англосаксам, а исчезали, вычеркивались с карты грядущего царства.

Идеологема Pax Americana впервые была сформулирована в 1890-е гг. апологетом американского экспансионизма сенатором от штата Индиана Альбертом Дж. Бевериджем. Произнесенную им в 1898г. в Сенате речь «Марш флага», лейтмотивом которой было доказательство необходимости завоевания Кубы и Филиппин, небезосновательно называют американским «Майн Кампфом». Специфическую аргументацию и высокопатетическую риторику нового экспансионизма воспроизводит фрагмент из вводной, проблемно-постановочной части знаменитого выступления: «Соотечественники! Бог одарил нас прекрасной землей; землей, которая может накормить и одеть мир; землей, чья береговая линия могла бы охватить половину стран Европы; землей, стоящей, подобно часовому, между двумя величественными океанами земного шара; более великой Англией с более благородной судьбой. Он поселил на этой земле могущественный народ — народ, возникший из самого решительного в истории человеческого рода; народ, постоянно пополняющийся зрелыми, мужественными, работящими людьми со всего

мира; народ высшей категории в силу своего могущества, по праву созданных им институтов, властью продиктованной им свыше цели — пропагандистов, а не попрошаек истории. Бог даровал своему избранному народу славную историю, историю, тон которой задал Колокол Свободы, историю героическую, исполненную веры в нашу миссию и в наше будущее: историю государственных мужей, распространивших границы нашей Республики на неизведанные земли и дикие территории; историю солдат, пронесших знамя через пылающие пустыни и гряды враждебных гор к вратам заходящего солнца; историю постоянно умножающегося народа, за полвека прошедшего сквозь весь континент; историю пророков, предвидевших последствия зол, унаследованных от прошлого, и мучеников, умерших во имя нашего спасения от этих зол; историю божественно логичную, в процессе творения которой мы сегодня участвуем. Таким образом, в текущей кампании возник вопрос, являющийся больше чем партийным вопросом. Возник американский вопрос. Возник вопрос всемирного масштаба. Должен ли американский народ продолжать свой непреодолимый марш к торговому господству над миром? Должны ли свободные институты расширять свое благословленное царствование, по мере того как дети свободы обретают силу, пока система наших принципов не овладеет сердцами всего человечества? Разве нет у нас миссии, которую следует выполнить, разве нет долга перед нашими собратьями, который следует исполнить? Разве Бог наделил нас дарами за пределами наших пустынь и отметил нас как народ, пользующийся Его особым благоволением, лишь для того, чтобы мы загнивали в нашем собственном эгоизме, как поступают люди и государства, избравшие трусость своим уделом, а себя — в качестве божеств, как поступают Китай, Индия и Египет?»[13].

Одним из основных внешних врагов США А. Дж. Беверидж считает Россию — «волка завоевания», «плетущего паутину торговли, в которую попадают территория за территорией, народ за народом». Последующий ход американской и мировой истории реализовывался целиком по бевериджевскому сценарию неоэкспансионизма, что позволяет классифицировать речь сенатора как программный идеологический документ.

Во время опроса американского конгресса 96-го созыва (1979-1981 гг.) на утверждение о том, что Бог благословил Америку больше, чем другие страны, 38% конгрессменов дали отрицательный и 32% — положительный ответ. А.М. Шлезингер-младший указывал на этот опрос, как свидетельство угасания мессианских настроений в американском обществе. Но, с другой стороны, тот факт, что треть представителей

Законодательного собрания США продолжают в конце XX столетия верить в особое избрание Богом американской нации, есть аргумент не в пользу слабости, а в пользу силы национального эсхатологического концепта. Среди советской партийной элиты было в то же время значительно меньше лиц, продолжающих верить в идеалы коммунизма. Не возникает сомнений, какое общество более идеократично[14].

Образ В.И. Ленина, как «величайшего утописта» нового времени, затмевает галерею его современников, конструкторов иных футурологических проектов. Не меньшим футурологом был, например, президент США Вудро Вильсон. «Америка — провозглашал он в 1919 г., во время апогея Гражданской войны в России, — единственная идеалистическая нация в мире. Сердце этого народа чистое. Сердце этого народа верное... Это великая идеалистическая сила в истории... Я, например, верю в судьбу Соединенных Штатов глубже, чем в любое иное из дел человеческих. Я верю, что она содержит в себе духовную энергию, которую ни одна другая нация не в состоянии направить на освобождение человечества. Америка обладала неограниченной привилегией исполнить предначертанную судьбу и спасти мир». Безусловно, национальный лидер должен быть убежден в существовании особой исторической миссии своей нации. Этим он отличается от государственного руководителя-временщика.

Историософия американской идеи

Существует расхожее представление об антиисторизме американской нации. Сложилось мнение, что будто бы история не является для американцев такой же ценностью, какой она выступала, например, в глазах европейцев. В действительности фактор национальной исторической рефлексии имеет по отношению к американскому государству принципиальное значение. Другое дело, что история воспринималась не с точки зрения повторения ее в настоящем, а как прошлое, преодолеваемое новым временем. Сообразно с этим видением образование США подрывало прежний ход мировой истории. Законы прошлого упразднялись. Модели истории как вечному возвращению противопоставлялась схема антагонизма прошлого и будущего.

Об «эксперименте, доверенном рукам американского народа» говорил в своей инаугуарационной речи первый президент США Дж. Вашингтон. По свидетельству А.М. Шлезингера, «отцы-основатели страстно

штудировали труды классических историков в поисках способов избежать классической судьбы»[15]. Достоверно известно детальное изучение первыми президентами США исторических сочинений Тацита, Цицерона, Полибия, Тита Ливия. Американские Соединенные Штаты были учреждены в то время, когда монархическая идея казалась незыблемой. Римская история рассматривалась как иллюстрация того положения, что все республики гибнут. Скепсис в отношении перспектив американского республиканизма был первоначально весьма значительным. Соединенные Штаты Америки, по замыслу отцов-основателей, должны были фактом своего существования доказать, что современность не является заложницей прошлого.

Доказательство жизнеспособности американской республики адресовалось в качестве своеобразной прокламации миру. «Наши институты, — провозглашал в своем последнем послании пятый президент США Джеймс Монро, — представляют собой важнейшую веху в истории цивилизованного мира. От сохранения их в первозданной чистоте будет зависеть все». «Более трех четвертей столетия нашего существования в качестве свободной и независимой республики, — подводил первые итоги американского эксперимента одиннадцатый президент Джеймс Полк, — уже не надо решать вопрос, способен ли человек к самоуправлению. Успех нашей восхитительной системы окончательно опровергает тех, кто в других странах утверждает, что “избранное меньшинство” рождено, чтобы править, и что большинство человечества должно управляться силой». Республиканизм был исторически первым индикатором успешности американского цивилизационного эксперимента. То, что первоначально рассматривалось в качестве экспериментального прецедента, стало со временем позиционироваться в качестве столбовой дороги развития человечества.

Историцизм американцев проявляется сегодня в практическом применении истории как важнейшего средства воспитания граждан. Изучение национального прошлого начинается в США еще на уровне детских дошкольных учреждений. На этом этапе соответствующими стандартами задается формирование знаний детсадовцев о генезисе национального фольклора, государственной символики, вкладе величайших деятелей американской истории. Нравственные императивы реализуются

через понятия: «самообладание», «правосудие», «героизм», «лидерство», «личная ответственность» и т. п. Дошкольники учатся определять местонахождение стран и народов, упоминаемых в предлагаемых им педагогом исторических повествованиях. На стадии начальной школы уже используются приемы элементарного исследовательского анализа. Перед учащимися, к примеру, ставится задача реконструкции истории собственной семьи в контексте исторического времени. Российские же школьники начинают изучать историю только в пятом классе, т. е. почти с шестилетним отставанием от американцев[16].

Идеология «плавильного котла»

Абсолютно гомогенных в этническом отношении государств никогда не существовало. Соответственно для каждого из них была актуальна задача выработки оптимума интеграции различных населяющих страну народов. При отсутствии единого подхода государство этнически дезинтегрировалось. Модели могли быть разные, главное в них — идеологическая системность, собирающая в целое все представленные в стране этноидентичности. Превращение государства Габсбургов из всеевропейской интегральной державы в «лоскутную империю» австро-венгерской эпохи предопределило ее последующий национальный распад.

США фактически с момента своего создания взяли за основу обеспечения этнической интеграции модель «плавильного котла». Еще в 1776 г. Томас Пейн определял зарождающуюся североамериканскую общность как «нацию иммигрантов». По прошествии более чем полуторастолетнего периода самоидентификация принципиально не изменилась, и президент Ф.Д. Рузвельт обращался к американцам как к «сотоварищам по иммиграции».

Образ «плавильного котла» стал одним из базовых составных конструктов «американской мечты». Посредством него транслировалась идея, что только в Америке личный успех человека не зависит от его этнической принадлежности. Американская гражданская идентичность — вот главный фактор успешности. В действительной жизни — это далеко не так. Американский истэблишмент представлен, главным образом, англо — американцами, тогда как цветные по-прежнему находятся в США на низшей ступени социальной иерархии. Однако мечта всегда мифологична. Для поддержания мифа можно даже избрать

президентом представителя чернокожей части американской нации. Не случайно альтернатива выбора в Демократической партии проходила между нетрадиционными для Белого дома образами кандидатов — женщиной или цветным. Идейно ослабленная за годы правления Дж. Буша-младшего «американская мечта» нуждалась в подпитке. Требовалось доказать, что путь на политический Олимп в Соединенных Штатах открыт каждому, вне зависимости от гендерной принадлежности и цвета кожи.

Понятие «плавильный котел» вошло в широкий обиход после постановки в 1908 г. в Колумбийском театре Вашингтона пьесы с аналогичным наименованием. Ее автором был видный английский драматург, выходец из России, еврей по этническому происхождению Израил Зангуилл. Постановку спектакля поддержал своим присутствием президент США Теодор Рузвельт. Характерно, что появление пьесы пришлось на апогей иммиграции в Соединенные Штаты. В финале произведения главный герой произносит речь, звучащую как своеобразный эсхатологический гимн Америке: «Вот он, великий плавильный котел! Послушай! Слышишь, как он ревет и шипит? Вот его гигантское чрево — сюда, в эту безбрежную ширь, пребывают тысячи тех, кто питают ее, вливают в нее свой людской труд! О, какое кипение, о, какое движение! Кельт и латинянин, славянин и тевтонец, грек и сириец, черный и желтый... Да, Восток и Запад, Север и Юг, пальма и сосна, полюс и экватор, полумесяц и крест!. Как этот великий алхимик переплавляет и смешивает их в своем очищающем пламени! Здесь все они объединяются, чтобы создать Республику Людей и Царство Божие...»[17].

Пьеса получила восторженные отклики в политических и культурных кругах США. Развивая мысль И. Зангуилла, в прессе подчеркивалось, что еще более великими в сравнении с славянином, тевтонцем, греком и сирийцем «должны стать американцы, воплощающие в себе достоинства каждой из этих наций».

Итак, в «плавильном котле» усматривалась не столько деидентификация наций, сколько синергийный эффект умножения потенциалов их идентичностей. Впоследствии на протяжении столетия этот образ ак-центированно пропагандировался американскими СМИ и насаждался в общественном сознании. Параллельно с ним использовались и другие метафорические конструкты: «салатница», «овощной суп», «миска салата», «великолепная мозаика», «пицца», «лоскутное одеяло» и т.п.

Американский традиционализм

Существует идеомиф взгляда на США как воплощение секуляризма и антитрадиционализма. Этот стереотип Америки используется в качестве ложного ориентира для других народов. Смотрите, мол, самое успешное государство мира обходится без религиозных скреп и без традиции. Посредством искажения американской действительности реализуется глобальная провокация. В общественное сознание внедряется представление, что формула успеха как раз и заключается в секуляризации и детрадиционализации. Важнейшие из факторов жизнеспособности государств — религия и традиции — рассматриваются в результате осуществленной подмены как препятствия интенсивному развитию «по — американски». В действительности степень религиозности американцев гораздо выше, чем у населения России или любой из европейских стран. Более того, сегодня США оказались охвачены волной десекуляризации. Так что апелляция к американскому секуляризму в качестве рецепта построения демократического государства является, по меньшей мере, некорректной.

Представление об отсутствии в США традиций имеет достаточно широкое распространение. Даже видный американский историк Г. Ком-мейджер утверждал, что в отличие от европейцев американцы не знали «традиций, приверженностей или воспоминаний о прошлом»[18]. В действительности апелляция к собственной национальной истории в повседневной жизни населения США имеет более устойчивый характер, чем в современной Европе. Переселенцы с «Мэйфлауэр», борьба за независимость, Гражданская война, освоение Запада — составляют идеомифоло-гизированный традиционалистский каркас американского прошлого.

Может быть для такого рода традиций недостаточно длителен временной масштаб? Действительно, американцы — сравнительно молодая нация. Однако в США, несмотря на сложившиеся стереотипы, наряду с общеамериканской идентичностью сохраняются иные закрепленные этническими традициями мультикультурные идентификаторы. Во время национальной переписи 1990 г. при ответе на вопрос об этническом происхождении американцами определили себя лишь 5% опрошенных. Остальные респонденты отнесли себя к одному из этносов, общая численность которых в США насчитывает 215 наименований.

Несколько утраченные прежде этнические традиции находятся сегодня в США в состоянии ренессанса. Государство, не видя конфликта между ними и общеамериканской культурой «национальной салатни-

цы», поддерживает данные тенденции. Еще в 1974 г. Конгресс США специальным актом санкционировал распространение в образовательных учреждениях учебных программ по этническим культурам. «Америка, — пишет современный исследователь M.I4. Лапицкий, — переживает подлинную тягу к истокам и корням. У людей, доселе не интересовавшихся своей родословной, возникает интерес к предкам, семейным архивам, пожелтевшим фотографиям, различным реликвиям, напоминающим прародину, рецептам национальных блюд и т. д.»[19]

Сами американцы объясняют данный феномен «эффектом третьего поколения». Трехпоколенная ценностная трансляция выражается следующей формулой: «То, что сын хотел бы забыть, внук желает вспомнить».

«Именно “третье колено” иммигрантов, — комментирует этот вывод М.И. Лапицкий, — в достаточной мере ощущает себя американцами, чтобы позволить себе такую роскошь, как реконструкцию этнического прошлого».

Опыт Америки, таким образом, указывает на значимость для существования национальной общности факторов религии и традиции. Соответственно, и в России данные потенциалы должны не разрушаться по вымышленным американским «образцам», а укрепляться в соответствии с подлинной исторической практикой успешных государств современного мира.

Национальная идея в условиях кризиса

Провозглашение высших национальных ценностей имеет особое значение в условиях кризиса, становясь одним из действенных механизмов его преодоления. Мировой исторический опыт выхода из кризисных ситуаций свидетельствует, что успешным он был именно в тех случаях, когда государство предлагало народу мобилизующие и консолидирующие идеологические императивы.

Одних экономических мер для выхода из кризиса никогда не бывает достаточно. Характерно, что понятие «американская мечта» вошло в широкий обиход в период Великой депрессии. О ее существовании, уходящем вглубь национальной истории, первым возвестил американцам в 1931 г. историк Дж. Т. Адамс.

Сейчас, в условиях очередного глобального кризиса новая администрация Белого дома вновь разыгрывает идеологическую карту «американской мечты». Реанимируются образы ее идейных столпов — Авраама Линкольна и Мартина Лютера Кинга. Сам сын кенийского иммигранта, 44-й Президент США Барак Обама предстает живым воплощением «американской мечты». Ценностно-имиджевый компонент его политики не менее важен для преодоления кризиса, чем беспрецедентные финансовые дотации банкам. Следует, наконец, прийти к пониманию комплексной природы антикризисных программ, видная роль в которых принадлежит идеологии. В России же пока болезнь экономики пытаются лечить за счет самой же пораженной недугом экономической сферы[20].

3.1.3. Вариации национальной идеи в странах Европы: Великобритания, Германия, Италия

Национальная идея Великобритании

Английский традиционализм и стратегия оптимизации. От использования понятия «национальная идея», подобно американцам, воздерживаются и англичане. Они в большинстве своем скептично и даже предосудительно относятся к различного рода «измам», рассматривая их как покушение на внутренне душевное спокойствие. При этом многие «изм»-енные идеологемы сформировались именно на английской почве. Достаточно сослаться на дарвинизм, приобретший в третьей четверти XIX в. характер культового учения. В Лондоне были написаны и увидели свет основополагающие труды К. Маркса. Марксизм транслировался из Великобритании на весь мир при том, что сами англичане отнеслись к нему весьма прохладно. В Англии усилиями А.И. Герцена генерировалась теория «русского социализма». Созданная группой из Ливерпуля музыка «Битлз», ставшая особым идеологическим контркультурным культом для молодежи всего мира в 1960-е — 1970-е гг., долгое время цензурно ограничивалась для распространения в самой Великобритании.

Англия исторически была крупнейшим экспортером идеологий, не используя при этом их для собственного потребления. В этом можно

обнаружить целеориентированную политическую установку британского правительства. Посредством идеологического экспорта подрывались жизненные основания геополитических противников Великобритании.

Очевиден диссонанс предложений, адресуемых англичанами для внешнего мира и собственной программой развития. Так, в качестве планетарного универсалия Великобритания поддерживала вовне насаждение ценности свободы. С ее стороны акцентированно выражалось сочувствие тем политическим силам, которые вели борьбу за освобождение от пут институтов традиционного общества. При этом сама Великобритания упорно держится за сохранение национальных традиций. Более традиционалистского общества, чем английское, в Европе нет. И в быту, и в политике англичане — убежденные консерваторы. Не случайно сохранение в Великобритании института монархии. При этом в конфликтах монархических и республиканских сил в мире англичане неизменно вставали на сторону республиканцев.

Конституционализм во всем мире был исторически синонимичен англомании. В России поборники конституционализации неизменно политически и ценностно ориентировались на Великобританию. Однако сама Англия по сей день не имеет Конституции. Случайны ли эти ценностные противоречия?

Английские государственные деятели четко осознают, что их задача заключается в реализации интересов собственной нации. Отсюда практический вывод — ценностно укреплять собственное государство и ценностно подрывать государственность потенциальных противников. Такая установка порождала представления о традиционном английском коварстве. Отсюда формула немецкого девиза: «Боже, покарай Англию»[21].

Воздерживаясь от понятия «идеология», англичане часто апеллируют к «национальному характеру». Показательны в отношении реконструкции типично английского взгляда слова главного героя книги Г. Уэллса «Необходима осторожность», с которых как с идейной завязки открывается ход произведения: «Что такое идеи? Какой в них толк?. Чего жизнь требует от человека — так это характера. А какой может быть у него характер, если он вожжается с идеями?».

Основание такого отношения — традиционный английский практицизм. Большинство существующих идеологий ценностно поляризовано. Реальная жизнь не знала ни «чистого социализма», ни «чистого

капитализма». Она выстраивается не на «измах», а на пропорциях, дозированных соотношениях разных принципов. Осознавая это, англичане избрали своей национальной стратегией оптимизацию. Отсюда традиционная английская тактика «тысячи компромиссов». Главная цель — достижение баланса интересов. Апелляция же к национальному характеру позволяет англичанам достигать соответствия между политикой и спецификой цивилизационного бытия.

Составляющая по сей день основу британской правовой системы «Великая хартия вольностей» (1215) стала результатом компромисса между баронами и королевской властью. Отсюда принципиальная разница в понимании ценности прав человека в Англии и России. В Великобритании правовая норма — это всегда консенсус. Для России же права человека — это в большей степени декларация. В одном случае реализуется задача достижения баланса интересов, в другом — освобождения от идущего от государства императива принуждения[22].

Во время восстания Уолтера Тайлера в 1253 г. крестьяне ведут с представителями королевской власти длительный и детальный переговорный процесс. Ничего подобного в отношении разинцев или пугачевцев попросту нельзя представить. Компромисс между тори и виги, заключавшийся в принятии 13-ти статей «Декларации прав», составил основу «Славной революции» 1688 г., результатом которой стало приглашение на британский престол Вильгельма Оранского.

В России все было иначе: цари объявляли свою волю подданным. Традиция выработки государственных решений компромиссным путем не сложилась. Для базовых в английском ценностном арсенале понятий «компромисс» и «консенсус» в русском языке даже нет лингвистического эквивалента. За всю многовековую российскую историю нельзя найти ни одного принятого на уровне государства программного документа, представлявшего собой по форме выражение баланса интересов.

Идеология Британской империи. Принципиальное значение в формировании национального самосознания англичан играла идея «Британской империи». Традиционно изобличая «русский империализм» сами британцы исторически создали крупнейшую в мире колониальную систему. Российская империя в преддверии первой мировой войны по своим территориальным масштабам уступала Британской.

Передаваемым из поколения в поколение предметом национальной гордости англичан было господство Британии на морях и способность

водружать королевский флаг в самых отдаленных точках планеты. В пантеон героев нации были включены даже знаменитые английские пираты, такие как Ф. Дрейк. Даже пиратство оказывалось приемлемо, если оно отвечало национальным интересам страны[23].

В течение ряда столетий искусственно конструировался образ «империи, над которой не заходит Солнце». Итогом явилось формирование понятия «английского мира», Pax Britannica. Политика Великобритании была направлена на развитие соответствующих ценностных ориентиров. «На уровне пропаганды и преподавания в школе, — указывает исследователь английской национальной идеи Ю.П. Мадер, — имперское сознание, имперская идея англичанина получала значительную подпитку. Его историческое сознание формировалось прежде всего преподаванием истории в школе и университетах. Как и в большинстве других стран, в Англии оно преследовало цель привить молодежи навыки националистического чванства, пренебрежения, если не ненависти к иностранцам. Обыватель всегда готов был утверждать, что английский ландшафт, английские мастеровые, английское мореходство, английское дворянство, английское земледелие, английская политика — особенно времен Глаустона и Дизраели, а потом Черчилля — лучшие в мире; что Вестминстер — матерь всех парламентов, что доброта и мудрость Букингемского дворца, красота англичанок не могут быть превзойдены никаким другим народом мира».

Крах колониальной системы заставил англичан сделать некоторые ценностные поправки, не разрушающие, тем не менее, исторически выработанную аксиологическую матрицу национальной идентичности. Продолжателями глобального проекта Pax Britannica для них сегодня выступают США. Америка в данном случае понимается как инструмент утверждения ценностей английского мира. Не случайно Лондон и Вашингтон в течение уже ряда десятилетий неизменно следуют в едином внешнеполитическом русле принятия решений.

Англия сегодня нашла для себя нишу хранителя и генератора ценностей англо-саксонской атлантической цивилизации. А тот, кто номинирует ценность, определяет и политику. Не Англия в этой постановке вопроса следует в фарваторе политики США, а США — в фарватере ценностей Англии. Именно так оценивает современную трансформацию идеи Pax Britannica американский альтернативный экономист Л. Ларуш.

Очевидным результатом реализации британского проекта является фактическое утверждение английского языка в качестве признан

ного во всем мире средства межнациональных коммуникаций. Язык же отражает определенный тип мышления и ценностей. Соответственно, через выбор универсального средства коммуникации миру опосредованно задается сегодня мыслительная и поведенческая матрица англичан.

Национальная идея Германии

Сакрализация немецкого прошлого. Для Германии национальная идея выстраивалась через ценностную апелляцию к прошлому. Преодоление хаоса современности виделось в обращении к непреходящим ценностям немецкой истории. Именно в историческом прошлом немцы обнаруживали национальное величие и единство. Не случайно признание О. фон Бисмарка об учителях истории как основном факторе победы Пруссии над Францией[24].

Мифологическими символами немецкой нации выступили Зигфрид — как воин и Фауст — как ученый. Если для французов прошлое выступает реминисценцией раздробленности, то для немцев — государственной целостности. Формула «опираясь на прошлое, преодолевать проблемы настоящего и строить будущее» наиболее точно соответствует немецкой национальной парадигме развития.

Сильнейшим вызовом для самосознания немцев стала Французская революция. Немецкая национальная идея во многом формировалась как антитеза идеологии революционной Франции. Взятым французами на щит идеалам свободы и равенства немцами противопоставлялись исконные обычаи и законы древних германских племен. Никто из первых идеологов германизма не разделял ценностей французской революции. Духовно им ближе были теоретики контрреволюции Ж. де Местр и Л. Де Бональд. Прошло почти полтора столетия, и уже А. Гитлер провозглашал, что ведет борьбу, прежде всего, с идеологией Французской революции.

Немецкие национальные ценности не выражались в отличие от французских через парадигму антифеодализма. Результатом стало формирование особой модели консервативной модернизации. Темпы развития объединенной Германии в сравнении с другими европейскими государствами свидетельствуют, что опора на национальные традиции не только не служит препятствием модернизационным процессам, но, напротив, при умелом управленческом регулировании может выступать важнейшим их факторным основанием.

Опыт этнической интеграции. Русский народ исторически не смог удержать этнического единства. Двадцатое столетие подвело черту под процессом раскола единого прежде этноса на русских, украинцев и белорусов. Эта дезинтеграция, как было доказано историком второй волны эмиграции Н.И. Ульяновым, имела проектный характер, будучи пропагандистки подготавливаема геополитическими противниками России[25].

Немцам за тот же самый исторический период удалось реализовать прямо противоположный сценарий. Препятствий для этнической консолидации у них было гораздо больше. Главное из них — это разобщенность на множество самостоятельных и полусамостоятельных государств.

Пруссия, в отличие от России, не была бесспорным ядром немецкой интеграции. Более перспективным первоначально считалось объединение вокруг Австрии («широкая» или «великогерманская» интеграционная модель). Именно она воспринималась легитимным преемником Священной Римской империи. Выразителем идеологии партикулярист-ского существования немецких государств выступала Бавария.

Германские земли не были не только политически, но и конфессионально однородны. Паства католиков и лютеран была численно сопоставима. Лютеранские общины доминировали в северных и, частично, восточных землях. Католики же преобладали на Западе, юге и крайнем востоке страны. Лингвистические различия между баварским, северогерманским и саксонским диалектами были существенно глубже, чем между русским, украинским и белорусским языками.

Методическая, продолжавшаяся не одно десятилетие, пропаганда общегерманских национальных ценностей стала тем фактором, который позволил упразднить все указанные барьеры для последующего объединения немцев.

Успехи О. фон Бисмарка по объединению германских земель имели ценностные основания. Растиражированное бисмарковское высказывание о политике «железа и крови» маскирует подлинные несиловые основания немецкой интеграции. Безусловно, были и «железо и кровь». Однако они легли уже на подготовленную почву. Видный немецкий историк Мартин Брозат описывает духовную атмосферу в Германии, сложившуюся к моменту интеграции, следующим образом: «Вера в свое своеобразие и свою историческую исключительность

питалась безудержной самоуверенностью бюргерства, неожиданно быстро укрепившего свои национальные и экономические позиции, выросшего в атмосфере торжественных празднеств в честь победы над Седаном и повторения бисмарковских цитат о “железе и крови”, вскормленного историческими романами... и выпускаемой массовым тиражом “народной”, семейно-краеведческой поэзией»[26]. «Исторические романы» и «Семейно-краеведческая поэзия» признаются, таким образом, важнейшими факторными основаниями формирования национально ориентированных кадров германских интеграционалистов.

Германские младоконсерваторы: концепт управления ценностями. Немецким мыслителям принадлежит первенство в разработке теории государственного управления ценностями. Первыми эту тему приняли к разработке германские младоконсерваторы. «Прежде нейтральные области — религия, культура, образование, хозяйство, — констатировал Карл Шмитт, — перестают быть ’’нейтральными” в смысле не государственными и не политическими». То государство, которое сумело овладеть механизмами управления несиловыми основаниями своего существования и преодолеть «нейтрализацию» определялось им как «тотальное». Впоследствии, впрочем, данный термин приобрел совершенно иной смысловой и оценочный пафос.

Примерно в том же духе, что и К. Шмит, высказывались Отто Шпанн и Артур Миллер ван ден Брук. Многое из технологического арсенала младоконсерваторов было заимствовано впоследствии национал — социалистами. «Вы, — признавался А. Гитлер на встрече с А. Миллером ван ден Бруком, — создали духовный каркас обновления Германии».

Однако идейный консенсус между младоконсерваторами и национал-социалистами оказался недолгим. Обнаружился диссонанс между принятием национальных и расовых ценностных ориентиров. Приняв идеологию расизма, национал-социализм порывал с традицией понимания германской нации как единой культуры. В конечном счете это стало одним из факторных оснований постигшей Германию катастрофы.

Опыт идеологической пропаганды. Безусловно, национал-социализм является одной из наиболее мрачных страниц мировой истории, однако это не означает отрицания достигнутых национал-социалистами успехов. Вряд ли кто-либо возьмется поставить под сомнение эффектив-

ность нацистской пропаганды. Политика по данному направлению непосредственно осуществлялась через учрежденное в 1933 г. Имперское Министерство народного просвещения и пропаганды. Одной из первых его акций стало широкомасштабное распространение среди немецкого населения т.н. «народного радиоприемника». Выпуск его к концу 1933 г. достиг количества полумиллиона экземпляров. Именно Имперское министерство стало создателем в 1935 г. первой в мире регулярной телевизионной передачи. Основополагающий вклад ведомства в развитие немецкого радио и телевидения сегодня общепризнан. Структура Министерства отражает тот широкий спектр задач, которые решались посредством политики просвещения и пропаганды.

Структура Центрального аппарата Имперского министерства народного просвещения и пропаганды была весьма показательной.

I. Административный блок.

A. Хозяйственный отдел.

B. Отдел кадров.

C. Правовой отдел.

II. Пропаганда.

Сектора:

  • 1) съездов;
  • 2) выставок;
  • 3) по связи с Управлением пропаганды НСДАП;
  • 4) по связи с партийной канцелярией;
  • 5) по связи с местными управлениями пропаганды;
  • 6) культурной пропаганды;
  • 7) политической пропаганды;
  • 8) пропаганды среди этнических немцев;
  • 9) цензуры СМИ;
  • 10) расширения германского этноса;
  • 11) пропаганды в здравоохранении;
  • 12) пропаганды расовой политики;
  • 13) пропаганды социальной деятельности.

III. Радио.

IV. Пресса.

Сектора:

  • 1) сектор внутренней прессы;
  • 2) сектор иностранной прессы;
  • 3) сектор периодической печати;
  • 1

Энциклопедия Третьего Рейха / под ред. Воропаева. М., 1996; Брамштедте Е„ Френкель Г., Манвелл Р. «Йозеф Геббельс — Мефистофель усмехается из прошлого». Ростов-на-Дону, 2000.

4) сектор печати по вопросам культуры.

V. Кинематография.

VI. Театр.

VII. Заграница.

VIII. Литература.

IX. Искусство.

X. Музыка.

XI. Народное творчество.

XII. Зарубежный туризм.

Непосредственно в структуру Министерства не входили, но контролировались им:

Имперская палата культуры;

Управление Лейпцигской ярмарки;

Германская библиотека;

Германский институт международных отношений;

Имперское объединение германской прессы.

Идеология европейской интеграции. Сегодня историчекая национальная идея Германии в значительной степени соотносится с проектом единой Европы. Именно Германия, как известно, пытается взять на себя роль главного европейского интегратора. Европейские ценностные ориентиры отождествляются в данном случае с германскими, а зачастую и подменяются ими.

Идея эта не нова. Она длительное время вызревала на немецкой почве. Претензии на легитимное право осуществления цивилизационной интеграции Европы выражала еще Священная Римская империя германской нации. Только в 1806 г. она была упразднена Наполеоном. Франция тогда пыталась перехватить у Германии миссию всеевропейского интегратора.

Далее интеграционный концепт получил развитие в рамках идеологии пангерманизма. В опубликованной в конце XIX в. под авторским псевдонимом «Пангерманец» книге-утопии «Великогермания, Центральная Европа в 1950 г.» в состав единой германской империи предполагалось включить за полустолетний период родственные страны: Голландию, Швейцарию, фламандскую часть Бельгии, Люксембург, Данию и Норвегию[27].

С иныхтеоретическихпозиций обосновывали интеграционную миссию Германии немецкие геополитики. Ключевым в их построениях понятием выступала «Срединная Европа». Согласно Ф. Ратцелю, «в спло

чении и объединении сил Срединной Европы» заключается историческое призвание немецкого народа. Будучи расположена в самом центре Европы именно Германия является, по его мнению, системообразующей европейской державой[28]. К идеям интегрализма Европы апеллировал в своей пропаганде и А. Гитлер. Выпускались специальные карты, обозначавшие динамику и перспективы новой европейской интеграции. Так что интеграционалистские цивилизационные ориентиры современного государственного руководства Германии не являются новационным подходом. Ценностный ориентир объединения Европы достаточно устойчиво присутствует в историческом аксиологическом арсенале немецкой политики и культуры.

Национальная идея Италии

Императив возрождения. Национальная идея Италии традиционно выражалась в форме возрожденческого императива. Возрожденческий императив был сформулирован идеологом младоитальянцев Дж. Мадзини следующим образом: «Возрождение требует веры; вера требует действий; действия должны быть автохтонными, не имитирующими деятельность других». Сам по себе призыв к возрождению обладал значительным мобилизационным потенциалом. Другое дело, что возрождать в различные периоды предполагалось нетождественные друг другу ценностные идеалы прошлого.

В целях периодизационного разграничения историками используются понятия возрождение — «ренессанс», возрождение — «рисор-джименто» и возрождение — «второе рисорджименто». Антирисор-джименталистским течением принято считать итальянский фашизм. Однако и для него выдвижение возрожденческих идеологем имело принципиальное значение.

Ценностным ориентиром в прошлом для Б. Муссолини и его сторонников служило древнеримское государство. Именно античный Рим, рассматриваемый в апогее своего имперского могущества, был идеализируемым объектом фашистского возрождения. Существенно расширялись границы национальной итальянской истории. Если прежде, в соответствии с концепцией Б. Кроче, рождение нации датировалось 1861 г., то теперь оно относилось вглубь античности. Соответственно,

все великие римляне включались в пантеон национальных итальянских героев[29].

Впоследствии к такого рода ретроспективной экстраполяции существования собственной нации обращались в целях укрепления национальной идентичности многие государства. Сегодня эта политика взята на вооружение суверенизовавшимися республиками на постсоветском пространстве. Только Россия отрекается от своего прошлого. В преамбуле Конституции РФ восстановление российского государственного суверенитета относится к началу 1990-х гг., что выносит СССР за скобки истории национального суверенного государства.

Закрепленный за древнейшим периодом исторического генезиса маркер «Киевская Русь» также не является идеологически нейтральной конструкцией. Привязка к Киеву смещает ось национального развития в направлении территории будущей «незалежной республики». Киевская Русь сегодня прямо определяется на Украине как древнее украинское государство. Между тем Новгород, например, имеет гораздо более весомые основания претендовать на роль колыбели государства восточных славян. Именно в Новгород, а вовсе не в Киев, прибыл согласно «Повести временных лет» основоположник княжеской династии Рюрик. Да и само определение наименования государства по столичному городу не имеет аналогов. Не говорим же мы «парижская Франция» или «лондонская Великобритания».

Современная государственная практика России совершенно лишена возрожденческого императива. Несмотря на конституционную апелляцию к «восстановлению суверенитета», неясно, к какому историческому прошлому обращено ее содержание. Ни один из периодов российской истории не является ценностно приемлемым для современной государственной власти. Исключением, с определенной долей условности, судя по публичным высказываниям представителей высшего политического руководства, может послужить «февральская демократия» 1917 г. Однако краткосрочность ее существования скорее свидетельствует о факторной неуспешности предложенной Временным правительством ценностной модели. В то время как все другие государства идеологически обращаются к наиболее успешным периодам своей национальной истории, российские власти ищут вдохновение во времени системного государственного обвала.

«Третий Рим» по-итальянски. Еще до наступления эпохи Рисор-джименто в 30-е гг. Х1Хв Дж. Мадзини была сформулирована в качестве национальной идеи Италии близкая русскому слуху доктрина «Третьего Рима». Под «первым Римом» подразумевалось античное государство,

«вторым» — средневековая папская система, «третьим» — грядущая обновленная единая Италия. «Рим народа» противопоставлялся «Риму цезарей» и папскому Риму Впоследствии третьеримская историософия получила развитие в трудах Д. Джентиле[30]. В этом смысле соответствующие воззвания Б. Муссолини соотносились с уже сложившейся в рамках развития национальной идеи Италии историософской традицией.

Показательно различие восприятия концепта «Третьего Рима» в российском и итальянском общественном сознании нового времени. У нас «Третий Рим» — это глубоко архаическая идеологема, своеобразная средневековая экзотика, тогда как в Италии — актуальная программа действия.

Формирование итальянской нации как управленческая задача. Уже постфактум политического объединения итальянских земель видный деятель эпохи Рисорджименто романист М. де Адзельо выступил с характерным признанием: «Италия сделана, осталось сделать итальянцев». Действительно, сохранявшиеся региональные различия, диспропорции развитости между Севером и Югом, конфликт светского государства с Ватиканом не позволяли утверждать о сложившейся национальной идентичности. Формирование итальянской нации было, таким образом, исторической задачей государственного управления. Следовательно, аналогичная интенция может быть предъявлена и российскому государству.

В контексте решения задач национальной интеграции итальянцев следует рассматривать феномен аппенинского фашизма. Речь ни в коей мере не идет о реабилитации данного феномена. Вопрос заключается в выявлении аксиологических оснований успеха фашизма в Италии. Предоставим здесь слово оппонентам фашистского режима.

Лидер итальянских коммунистов А. Грамши объяснял в своих «Тюремных тетрадях» успех фашизма использованием «коллективной энергии», являющейся по его оценке «совокупностью внутренних отношений нации». Поражение либералов было предопределено тем, что они не дали «народу национальную дисциплину», не подняли его «от муниципальных центров к более высокому единству».

Еще один оппозиционер — либеральный социалист К. Россели характеризовал фашизм как опыт «открытия итальянцами итальянцев». Уродливые формы фашистской политики были объективно предопределены предшествующей либеральной практикой уничтожения национальной идентичности[31]. Сильный урок для современной либеральной России.

Агрегация интересов нации. Итальянскими просветителями (Ч. Беккариа, К. Филанджмери, П. Верри) была предложена собственная, отличная от подходов французской и немецкой школ, трактовка нации. Под ней понималась агрегация частных интересов. Мощь государственной власти определялась «совокупностью той доли частной свободы, которой пожертвовали его граждане». Нация, таким образом, представала как результат распределения сфер компетенции государства и индивидуумов.

Фашизм противопоставил этому подходу идеологию государственного монизма. «Все в государстве, ничего вне государства, ничего против государства», — формулировал Б. Муссолини суть фашистского тоталитарного концепта. Однако в послевоенные годы традиция рассмотрения нации через призму общественного консенсуса вновь восторжествовала, став основой формирования программ социального государства.

Сейчас в центре дискурса итальянского общества находится проблема разработки «Пакта для Италии» как нового варианта агрегации интересов. Именно в нем видится модифицированное выражение современного прочтения национальной идеи.

Таким образом, несмотря на сходство социальных систем европейских государств, каждое из них имеет собственный опыт генерации национальной идеи. Идеологичность Европы не только не стала препятствием развитию европейских социумов, но исторически выступала фактором обеспечения национальной успешности.

3.1.4. Национальная идея испаноязычных стран

Идеология христианской империи

Утверждение светского государства в Европе стало исторически прямым результатом реформационных процессов. Религиозный раскол актуализировал перед государственной властью дилемму — либо идентифицировать свою политику с интересами одной из конфессий, либо дистанцироваться от каждой из них на основе принципов секуляризма. Первоначально через достигнутый Аугсбургским миром (1555) компромисс — «чья страна, того вера» — выбор был сделан в пользу моноконфессиональной модели государства[32]. Однако затем по мере ослабления статуса монархической власти все более утверждалась секулярная парадигма государства.

История Испании (как и история России) рефлексии Реформации не знала. Реконкиста, сыгравшая особую роль в формировании испанской идентичности, имела прямо противоположную направленность. Данная специфика определила особую роль католической церкви в национальной ценностной иерархии испанцев. Католицизм выступал как идентификационный признак принадлежности к испанской нации.

«Национал-католицизм» рассматривался до середины 1970-х гг. как идеологический эквивалент «испанизма». Именно им определялась парадигма испанской национальной идеи. Испания исторически реализовывала эксперимент осуществления модернизации на базисе христианской религиозности. Она самим фактом своего существования в качестве сравнительного развитого европейского государства доказывала — религия и современность совместимы.

«Превыше всего Испания, превыше Испании — Бог», — формулировался национальный девиз испанскими фалангистами. Целевым ориентиром франкистского режима провозглашалось преодоление социального хаоса и возрождение христианских ценностей. Мобилизующим потенциалом обладала идея «крусаде» — духовного крестового похода против материализма.

В историческом плане создавалась идеомифологизированная картина «великого национального прошлого». Выдвигалась идеологема существования особой иберо-американской цивилизации, интегрирующей весь испаноязычный мир. Речь шла о восстановлении испаноцентрич-

ной трансатлантической империи. Результатом работы фалангистской пропагандистской машины стал тот факт, что даже в постфранкистские времена понятия «патриотизм», «народ», «родина», «испанизм» прочно связывались в общественном сознании с франкизмом. Тем не менее от дезавуирования фундаментальной основы испанской национальной идеи — католицизма — новые демократические власти воздержались. Предложения о внесении в Основной закон страны тезиса об отделении церкви от государственной власти и светском характере государства конституционной комиссией и парламентом были отвергнуты[33].

«Золотым веком» испанской истории считается эпоха правления Филиппа II. Основу апелляции составляет представление о наличии мирового имперского проекта. Речь шла о попытке создания планетарной католической империи. Планы Филиппа II, как известно, провалились. Наиболее крупным пришедшимся на его правление поражением стал разгром «непобедимой армады» флотом англичан. Однако для национального самосознания был более важен сам образ короля-имперостроителя.

Создатель «Национальной Фаланги» Х.А. Примо де Ривера видел главную задачу своей организации, равно как и любого другого движения, ориентированного на усиление жизнеспособности собственного государства, в «ревитализации» — возрождении витальной энергии народа. Универсальный путь реализации этого замысла виделся им в поддержании мессианского устремления вести за собой весь мир и учредить всемирную империю.

Испания рассматривалась исторически как наследница имперской миссии древнего Рима. Ее собственная национальная история определялась в качестве центральной оси мирового исторического процесса. Испанская колонизация оценивалась как продолжение апостолической миссии распространения света христианского учения. Именно Испания, утверждали идеологи паниспанизма, вывела христианство за рамки европейского континента.

Один из крупнейших официальных идеологов паниспанизма Гарсия Моренте приписывал испанцам изобретение трех базовых компо

нентов цивилизационной организации, которыми они одарили мир «за два века мировой гегемонии католических королей (с 1492 по 1700 г.)»: национальное государство (понимаемое через единство воли, религии, территории, языка, цели и субъекта высшей власти), национальная армия и имперская политика. Исторической заслугой испанской нации перед Европой считалось отражение исламской экспансии. Антиисламизм в Испании имел столь длительную пропагандистскую традицию, что впоследсвии потребовалось специальное вмешательство короля Хуана Карла, осудившего распространение на уровне общественных стереотипов «испанизма» и «арабизма»[34].

Ценностный потенциал идеологии каталитического национализма в значительной мере определялся емкостью используемых образов. Заступница за всех христиан Богородица была превращена в Испании в национального покровителя. Операционным символом испанской нации стал Дон Кихот. Дева Мария (идеал женственности), рыцарь (идеал христианского воина) и монах-отшельник (идеал мистика-созерцателя) составили триаду национальных архетипов, ставшую ценностной основой конструирования испанской идентичности. Этими символами зачастую манипулировали в идеологических целях. После 1945 г., дабы избежать участи других фашистских государств, франкистские идеологи переориентировались от пропаганды рыцарского империализма к интенции духовной монашеской аскетичное™.

Идеология национального согласия

Переход к постфранкистскому периоду истории ознаменовался для Испании выдвижением нового идеологического концепта. В таком качестве позиционируется сегодня идеологема «национального согласия». Ее основной пафос заключался в преодолении рефлексии Гражданской войны, достижении социального примирения. Отсюда — уход с политической авансцены Испании всех радикалов как ультралевого (коммунисты), так и ультраправого (националисты) толка.

Восстановление монархической власти также рассматривалось как механизм национального согласия. Во главе государства становился король, стоящий над политической схваткой, а не какая-либо антаго-низменная к другим политическая партия. Испанская монархия была восстановлена через 44 года существования республиканского режима. Испания доказывала всему миру, что реставрационные идеи не есть

утопия, а монархизм не обязательно противоречит современным демократическим ценностным ориентирам[35].

Когда-то испанская монархия сравнивалась по фундаментальным и историческим основаниям с российской. Сегодня в России монархическая идея имеет маргинальное звучание, не будучи представлена сколько бы то ни было влиятельными политическими силами. Ценность монархизма если и признается, то исключительно как исторической ретроспекции, но не реальной перспективы. Между тем примеров реставрации монархии в истории предостаточно, о чем свидетельствует представленный ниже их хронологический перечень.

Выдвижение идеи национального согласия сыграло свое позитивное значение в решении актуализировавшейся для Испании проблемы модернизации. Однако ее эффект мог иметь исключительно среднесрочную перспективу. Национальное согласие достигается во имя какой-то более высокой ценностной цели, а потому имеет подчиненное значение. Однако высшего делового ориентира государственной властью предложено не было. Сегодня испанское национальное согласие обнаруживает симптомы кризиса. Прежде всего они выражаются в росте этнического сепаратизма. Новая национальная идея Испании формируется в дискурсе решения проблемы синтеза испанизма и новой европейской идентичности.

Парадоксальным образом интеграция Европы преподносится в Испании не как проявление глобализационных процессов, а напротив, как формирование барьеров для глобализма. Европейская цивилизационная консолидация понимается как ответ на вызов американизации мира. Газета «Эль Паис» дает на этот счет следующее разъяснение: «Единая Европа смягчает удары глобализации и полагает выиграть на пространствах, на которых проигрывают национальные правительства».

Национальная идея в странах Латинской Америки: латиноамериканская идентичность

Идентичности формируются по принципу «матрешечного» сосуществования. Отождествление себя с собственной нацией — не единственный тип идентификации. Более широкой по отношению к национальной является цивилизационная идентичность, более узкой — региональная и этническая.

Дифференциация ценностных уровней идентичностей выглядит особо иллюстративно на примере Латинской Америки. Она представляет собой самую молодую из мировых цивилизаций, генезис которой еще не завершен. В достижении политического единства латиноамериканских стран видел основную цель реализуемого им освободительного проекта Симон Боливар[36].

Этой установкой определялось утверждение принципов федералистского устройства новообразованных государств. Федерация, полагал С. Боливар, более открыта к ассоциативному расширению, чем унитарная система. Изначально закладывался принцип сочетания ценностей государства: нации и цивилизационной латиноамериканской интегративности. Отсюда специфические названия: Соединенные провинции Ла Платы, Соединенные провинции Венесуэлы, Соединенные провинции Центральной Америки, Соединенные штаты Колумбии. На конфедеративной основе не единожды происходило объединение имеющих суверенный статус государств. Был период (1823-1839), когда все пять республик Центральной Америки: Гватемала, Гондурас, Никарагуа, Панама и Сальвадор — оказались в составе единой конфедерации.

Само понятие Латинская Америка является французским изобретением середины XIX в., соотносящимся с проектом Наполеона III по созданию мировой католической империи. Замысел, как известно, провалился, не в последнюю очередь ввиду непринятия его американскими народами.

Сами латиноамериканцы обратились к идее Латинской Америки лишь в дальнейшем, реагируя на актуализировавшийся в конце XIX — начале XX вв. вызов колонизационной экспансии со стороны США. Латиноамериканцы в данном случае был эквивалентен «антиянкизму».

Идея цивилизационной общности латиноамериканцев нашла отражение даже в конституционном законодательстве стран региона. Значительная часть конституций предоставляла особые льготы для латиноамериканцев — уроженцев других государств при предоставлении национального гражданства. В соответствии с Основным законом 1950 г., население Сальвадора провозглашалось «частью Центральноамериканской нации». Сальвадорскому государству вменялось в обязанность «содействовать полностью или частично восстановлению Республики Центральной Америки». Та же задача — «восстановление

союза Центральной Америки» — номинировалась и в конституции Гватемалы 1956 г.[37]

Когда-то представлявшая собой полуколониальный придаток США сегодня Латинская Америка берет на себя миссию форпоста антиглобализма. Фидель Кастро и Че Гевара воспринимаются как общепризнанные культовые силы новой латиноамериканской идентичности. Инерционный недоучет роли Латинской Америки в глобальной геополитической архитектуре будущего очевиден.

Осознание латиноамериканского цивилизационного единства сочетается с развитием национальных идентичностей. Особое мобилизующее значение апелляция к национальному единству приобрела в период индустриализации 1930-х — 1950-х гг. Положение о примордиализме нации было внесено в эти годы в конституции едва ли не всех латиноамериканских государств: Аргентины, Венесуэлы, Гватемалы, Доминиканской республики, Колумбии, Коста-Рики, Панамы, Парагвая, Сальвадора, Уругвая, Чили, Эквадора. Формула о высшем ценностном приоритете национальной жизни («нация превыше всего») составила основу идеологического самоопределения.

Страновая специфика идеологии в значительной степени определялась этнической структурой общества. Так, в странах с существенной долей индейского населения получила распространение доктрина «индеанидад». Традиции жизни индейцев определяются в ней как ценностные основы национального государства. Природная адаптивность индейской культуры противопоставляется экологически разрушительной ургийности «белого человека». В Боливии, где индейцы составляют более 70% населения страны, доктрине «индеанидад» придан статус государственной идеологии. Призывы восстановления древнеиндейской государственности формулируются также в Мексике, Гватемале, Перу, Эквадоре, Чили. Образ последнего инкского правителя Тупаку Амару стал своеобразным знаменем индейского патриотизма. По имени вождя за национально-патриотическим движением в ряде стран региона было закреплено название «тупамарос».

Сегодня в качестве национальных идеологем в Латинской Америке генерируются концепты «национального социализма», «постдемократической модели», «диктатуры с народной поддержкой». Все они указывают

на специфичность организации власти в латиноамериканских государствах, связанную с особым статусом национального вождя — народного президента. О том же в другом терминологическом дискурсе высказывался в свое время С. Боливар. Боливаровский «президентализм» представлял собой особый характерный для Латинской Америки тип «авторитарной республики». Применительно к российскому политическому контексту теория об особом пути формирования латиноамериканской государственной власти может представлять особый интерес[38].

В Латинской Америке в отличие от ряда европейских государств этническая и национальная идентичности нетождественны. Будучи историческим продуктом трансокеанских миграций, латиноамериканцы представляют собой пестрый этнический конгломерат. Отсюда амбивалентность решаемых латиноамериканскими государствами задач — обеспечение, с одной стороны, национального единения, с другой — прав народов на этноидентификацию. Эта двойственность нашла отражение на уровне конституционного законодательства. Так, в конституции Эквадора содержится положение о плюрокультурности и мультиэтничности эквадорского народа. При этом от предложения по использованию понятия «многонационального государства» эквадорцы отказались. Конституция Бразилии гарантирует поддержку со стороны государства «проявлениям народной, индейской, афро-бразильской культуры и других культур, которые участвуют в национальном культурном процессе». Индейскому населению страны предоставляется право не только на обучение родному языку, но и на использование собственных традиционных образовательных методик. Управленчески реализуется, таким образом, принцип латиноа-мериканизма — «единство в многообразии».

3.1.5. Национальная идея в странах Востока Национальная идея Японии

Межпоколенческая трансляция высших цивилизационных ценностей осуществляется, как правило, в форме закрепления традиций. Такой интегральной традицией для Японии являлся синто. Он представлял собой не просто религию в ее обычном понимании, а систематизированный и иерархизированный ценностный свод. Национальная

идея Японии является по существу способом осмысления синтоистской традиции.

Задачу выявления ее высших смыслов и их программно-теоретического оформления и имплементации решала сложившаяся еще в начале XIX в. Школа национальных наук. Именно ее разработки составили в дальнейшем идеологию модернизированного имперского государства. Центральное место в принятой доктрине отводилось концепту «истинного пути». «Истинным путем», утверждали представители Школы, следуют только Япония и японцы. Все остальные народы отклонились от примордиальной традиции, избрав ложные ориентиры развития. Исключительность положения Японии объяснялась богоизбранностью страны и непрерывностью обеспечивающей преемство традиции императорской династии. В отдельных редакциях учения использовался также аргумент об особой расово-этнической природе японцев (концепт о макогоро — «японском сердце» противоположном каракогоро — «китайскому сердцу»)[39].

Высшее положение в номинируемой Школой национальных наук ценностной иерархии отводилось культу императора. Если в рамках не-оконфуцианской теории разрабатывалась проблема легитимности отстранения императора от политической власти, то в неосинтоистской, напротив, о божественной легитимизации его статуса. Выстраивалась модель теократической империи, высший суверен которой — микадо совмещал в своей персоне политические и жреческие функции.

Такое положение определялось не только традиционным правом. «Единство ритуала и управления» было законодательно закреплено специальным указом от 5 апреля 1868 г. Японское юношество воспитывалось в убеждении, что высшим проявлением доблести и национального духа является смерть во имя императора.

По сей день в Японии действует традиционная система календаря, летоисчисление в котором осуществляется по годам правления микадо. Так 2009 год является двадцатым годом эпохи императора Акихито. На всех официальных бумагах, финансовых и банковских документах Японии требуется указание даты именно японской летоисчислительной традиции. Верность национальному календарю — один из механизмов укрепления национальной идентичности. В России же, как известно, светский календарь и православный представляют две различные си

стемы. Отсюда в частности, следует «кощунство» новогоднего празднования, приходящегося на строгий рождественский пост.

При вступлении на престол каждый японский император принимает девиз своего правления (нэнго), служащий основным политическим ориентиром царствования. Этот девиз выступает официальным календарным обозначением эпохи. Исторические примеры нэнго позволяют рассматривать их как особый управленческий инструмент определения основной цели осуществляемой политики: «Защита правосудия», «Получение гармонии», «Культура», «Правление искусства», «Просвещенное правление», «Великая справедливость», «Просвещенный мир», «Мир и спокойствие» и др.

Официально принятой идеологией Японии конца XIX — первой половины XX вв. была концепция кокутай, разработанная еще в до-мэйдзийский период. Суть ее в понимании государства как живого организма, как живого целого. Данная идея базировалась на синтоистском мировоззренческом представлении о всеобщей универсальной зависимости и связи «всего со всем»[40].

Национально-государственная общность утверждалась как трехуровневая ценностно-онтологическая иерархия. Первый уровень трансцендентный — боги и император. Второй уровень: народонаселение — японцы, идентифицируемые как потомки богов. Третий уровень: территория — Японские острова, рассматриваемые как творение богов. Отсюда триадная сакрализация госудурства: императора (принцип «власти»), народа (принцип «крови») и страны (принцип «почвы»).

Изданная многотысячными тиражами книга «Основные принципы кокутай» (первый тираж увидел свет в 1937 г.) стала своеобразным японским идеологическом катехизисом. Главная цель политики кокутай заключается в достижении состояния гармонии. Принцип традиционалистски понимаемой гармонизации здесь определяющий. Идея «слияния сердец» — это не только поэтический образ, но и вполне конкретный целевой ориентир национально-государственного строительства. «Не борьба, — пояснялось в «Основных принципах кокутай», — является основной целью, а гармония: все приносит свои плоды, а не умирает, разрушаясь».

Распространенная в отечественной историографии трактовка Мэйдзи исин как буржуазной революции совершенно игнорирует ее ценностное содержание. Эквивалентом европейскому понятию революция (revolution) в Японии выступают две противопоставляемые по смыслу философские категории: исин и какумэй. Под последней понимается генетически чуждое системе ее преобразование.

По оценке В.Э. Молодякова, концепт какумэй был заимствован у Китая, где в конфуцианской традиции обозначал насильственный переход «Мандата Неба» от одного императора к другому[41].

Другое дело — категория исин, связанная с философией вечного возвращения», обновления системы посредством восстановления ее фундаментальных оснований. Не смена национальной парадигмы, а именно идеал духовного восстановления составил идеологию мэйд-зиисинского периода японской истории.

Национальная ценностная саморефлексия в послевоенной Японии определялась вызовом поражения в войне. О степени постигшей страну мировоззренческой катастрофы свидетельствуют массовые самоубийства японцев как реакция на известие о капитуляции. Оккупационные власти проводили целенаправленную политику разрушения японской национальной идентичности. Дезавуировались в гротескной тональности история и традиции страны. При поддержке американцев широкими тиражами издавались такие книги, как «Теория ненормальности японцев». Максимально выхолощенной в ценностном отношении оказалась написанная под американскую диктовку новая японская конституция. В общем ситуация в идейно-духовной сфере мало чем отличалась от той, которая сложилась в 1990-х гг. в России.

Тем показательнее выглядит опыт Японии, сумевшей противостоять разрушительным иноцивилизационным тенденциям и восстановить казалось бы утрачиваемые национальные идентификационные потенциалы. Теория кокутай по понятным причинам не могла быть использована в качестве государственной идеологии. Нужен был новый мобилизующий нацию идеологический проект. Ответом на этот запрос стало формирование в 1960-е гг. идеологии нихондзирон — «учения о японцах».

Основной пафос выдвинутой теории заключался в доказательстве уникальности японской цивилизации во всех составляющих ее компонентах. Программа развития выстраивалась с опорой на фактор национальной культуры. Направление нихондзирон вызвало появление

ряда соподчиненных ему концептов: «рисовой цивилизации», «груп-пизма», «общества семьи», «вертикального общества», «крови японцев», «мозга японцев» и т. п.

Рисоводство, требующее совместной деятельности значительного числа людей, рассматривалось как одно из исторических факторных оснований склонности японцев к групповой консолидации. В этом отношении им противопоставлялись европейцы, изначально связанные с более индивидуализированными видами хозяйственной деятельности.

На принципе понимания производственной корпорации как «единой семьи» (кадзоку) основывалась внедряемая в общественное сознание новая философия труда. Именно в специфичности трудовой этики видят сегодня многие исследователи основной фактор «японского экономического чуда».

Пропагандистский эффект идеологии нихондзирон был таков, что японцы в массе своей понимали собственную производственную деятельность прежде всего как «служение национальному государству». Успехи в конкуренции с американскими фирмами были восприняты как реванш японской нации за Хиросиму[42].

Кризис национального самосознания в Японии преодолевался в значительной мере посредством специальной государственной политики в сфере образования. Уже с начала 1950-х гг. через образовательную систему реализовывалась слабо совместимая с внедряемыми американцами либеральными установками концепция «моральнопатриотического воспитания». Само образование переосмысливалось с позиции трансляции духовных ценностей. Акцент делался на «усиление духа нации и оживление национальной морали». В средних школах вводился в обязательном порядке специальный час «морального воспитания».

Программный характер имел подготовленный в 1965 г. Центральным Советом по образованию документ «Образ идеального японца». В нем утверждалась необходимость воспитания японцев в духе патриотизма и уважительного отношения к национальным символам. Высшим символом единства японской нации является фигура императора. В соответствии с программными установками в Японии проводилась

широкомасштабная кампания хитодзукури, что дословно переводится как «делать человека»[43].

В 1980-е — 1990-е гг. новый курс решения задач морального воспитания реализовывался в рамках провозглашенной в декабре 1983 г. премьер-министром Я. Накасонэ политики «открытого национализма». Выдвижение этой идеологемы означало прямой разрыв с риторикой либерализма.

Взамен принятого в 1947 г. под давлением американских властей закона в 2006 г. в Японии был принят новый Основной закон об образовании. В нем, в отличие от прежней американизированной версии, акцентированное внимание уделено содержанию патриотического воспитания, взаимодействию в воспитательных целях семьи и школы, формированию чувства любви к «малой родине», следованию национальным традициям, выработке в подрастающем поколении необходимых нравственных качеств.

Развилка путей развития для Японии в период модерна представляла собой выбор между полюсами автаркии и вестернизации. Первый вариант заключался в императиве «изгнания варваров», второй — в полной некритичной экстраполяции западных ценностей. «От первого, — резюмирует японский ценностный выбор современный российский японовед В.С. Мо-лодяков, — хватило ума отказаться, второго хватило сил избежать».

Во взаимоотношениях с внешним миром был избран принцип золотой середины, выражаемый через формулу «японский дух — европейская наука», или в другом варианте «восточная мораль — западная технология». Именно такого синтезного оптимизационного подхода в отношении к иностранному не хватало, как правило, всем поколениям российских реформаторов.

Национальная идея Китая

Китай — древнейшая из существующих ныне цивилизаций. Опыт ее в этой связи требует особого осмысления в плане исторической жиз-неустойчивости. Одной из обнаруживаемых традиционных скреп китайского государства выступает национальная идея.

Именно Китаю, наряду с его прочими мировыми изобретениями, принадлежит первенство в открытии феномена общегражданской

идеологии. Древнейшими идеологическими доктринами в истории человечества могут считаться конфуцианство, легизм и, с определенными оговорками, даосизм. Их идентификация в качестве национальных идей опровергает распространенную точку зрения об идеологии как исключительном продукте эпохи модерна (индустриализма, буржуазного общества). Соответственно и завершение модернистской фазы развития не означает объективности деидеологизации.

Специфичность структуры китайского общества заключается в особой значимости института кланов (родовых объединений). Если для западных стран клановость рассматривается чаще всего в качестве препятствия общественному развитию, то для Китая — это естественная форма цивилизационного бытия. Кланы по сей день играют структурообразующую роль для китайского социума. Понимая их принципиальное значение как фактора жизнеусточивости общественного организма, коммунистические власти Китая никогда не выдвигали задачи разрушения клановой системы. Для сравнения, в СССР велась активная борьба с такого рода традиционалистскими институтами, классифицируемыми в качестве пережитка докапиталистических формаций.

Кланы в Китае выступают носителями ценностных традиций китайского народа. Они представляют собой связующее звено между государством и индивидуумом. В этом смысле клановая система обеспечивает интеграционный потенциал китайского государства, являясь одной из важнейших цивилизационных скреп Китая.

Вступление в эпоху модерна выдвинуло перед Китаем, как и перед другими государствами, задачу самоопределения гражданской нации. Прежде всего это выразилось в политике консолидации государствообразующего народа хань. Сегодня он составляет 92% китайского населения. Однако еще столетие назад единого этноса хань фактически не существовало. В него объединялись политической волей государства весьма различные этнические группы. Существенные различия диалектов десятков групп, объединенных как хань, по сей день проявляются даже на уровне лексики и грамматики. И сегодня в повседневном быту китайцы общаются в основном на диалектических наречиях.

Этнически китайский народ был гораздо более гетерогенным, чем русский. Однако китайцам удалось за двадцатое столетие добиться этнического сплочения, тогда как в то же самое время русский этнос оказался окончательно расколот на великороссов, белорусов и украинцев. Одним из главных инструментов китайской консолидации была целе направленная политика поддержки общепринятой версии официального языка — путунхуа[44].

Идея государства-нации Китая была впервые теоретически сформулирована основателем партии Гоминьдан Сунь Ятсеном. Оценка его как «Конфуция в реальной политике» отражает идеологическое преемство по отношению к конфуцианской национальной традиции сформулированной им новой доктрины. Будучи по вероисповеданию протестантом -конгрегационалистом, он привносил в традиционный китайский ценностный арсенал категории и понятия, характерные для западного модерна. Разработанное Сунь Ятсеном учение «о трех народных принципах» по сей день является государственной идеологией республики Тайвань. К ней же относится апелляция в преамбуле Конституции КНР. Три народных принципа: национализм, народовластие и народное благосостояние — соотносятся, соответственно, с факторами национальной суверенности, идущего снизу государственно-политического управления и основанного на социалистической эгалитарности экономического развития (культура, политика, экономика).

Консолидация хань стала первым этапом проекта формирования единой китайской нации. На втором — реализовывалась задача объединения вокруг государствообразующего народа других находящихся на периферии государства этносов. Третий съезд Гоминьдана официально декларировал программу сплочения «400-миллионного народа в одну государственную нацию». Для обозначения этого формата консолидации использовалось понятие «чжунхуа миньцзу» или «нация Китая». Сегодня его содержание модифицируется в направлении распространения не только на граждан КНР, но и этнических китайцев, проживающих за пределами родины (хуацяо). Их деятельность в политической, экономической и культурной сферах в значительной степени теперь координируется из Пекина. Непосредственными координаторами выступают Комитеты по делам зарубежных китайцев при Госсовете КНР и Ассоциация зарубежных китайцев. С 1991 г. проводятся Всемирные конгрессы китайских предпринимателей, позиционируемые как китайский аналог форумов в Давосе. Параллельно организуются такие акции как Всемирный форум представителей китаеязычных средств массовой информации. Российские программы взаимодействия с соотечествен

никами за рубежом не идут в этом плане не в какое сравнение. Зарубежные китайские общины официально рассматриваются в КНР как фактор реализации новой мировой миссии Китая. Если называть вещи своими именами, то они составляют внешнюю армию в стратегии китайского геополитического наступления[45].

В последнее время получила распространение точка зрения о культурной интравертности Китая. Согласно ей, будучи ориентирован исключительно на себя, он не несет, подобно США, угрозу глобальной внешней экспансии. Однако интравертностью характеризуется только один компонент китайской цивилизации — культура. По всем другим сторонам цивилизационного существования — идеологии, экономике, геополитике — Китай развивается в направлении достижения статуса мировой сверхдержавы.

Сообразно с конфуцианской традицией Китай самопрезентуется как Поднебесная или Срединная империя. Посредством этих наименований акцентировано проводится мысль о китайском национальном превосходстве. Ментальная травма имперскому самосознанию китайцев была нанесена в XIX в. превращением Поднебесной в полуколонию западных государств. Производной от нее на уровне народной памяти стала интенция истребления «белых варваров» («боксерское восстание»).

Память об этноциде имеет принципиальное значение для национального самосознания. Известны трагедии народов армян и евреев. Мотивы психологической травмы этноцида содержатся в памяти и других народов. Такого рода травма присутствует в национальной саморефлексии и Китая. Для китайцев — это память об «опиумных войнах». Символом европейских зверств выступает находящаяся по сей день в разрушенном состоянии летняя резиденция цинских императоров Юаныпиньюань на территории современного Пекина. Китайские власти сознательно не ведут ее восстановления, сохраняя в качестве свидетельства культурной ксенофобии Запада.

Рефлексия на колониальное прошлое нашла отражение в Конституции КНР. По сей день, по мнению исследователей, стратегия развития Китая в значительной мере подспудно мотивируется идеей «отмщения за почти 100-летнее унижение со стороны империалистических государств, в том числе России».

При Мао Цзэдуне идеология китайского экспансионизма была представлена в незакамуфлированном виде. Она выражалась в концепте «бумажного тигра», согласно которому победа в грядущей мировой войне будет на стороне КНР как державы, имеющей численное людское превосходство над противниками. «Бумажными тиграми» представлялись США и СССР, чья ядерная мощь, по мнению китайского руководства, существенно преувеличивалась. Будучи абсурдной в военно-стратегическом отношении эта идеологема имела высокий мобилизационный потенциал, вселяя в сознание населения КНР чувство уверенности в способности противостоять любому сопернику[46].

В современном Китае идея внешней экспансии представлена в большей степени в виде экономического наступления. С официальной трибуны говорится о «новом великом походе». Известны конкретные валовые показатели и даты завоевания КНР первенствующего положения в мировой экономике. Осуществляемое Китаем внешнеэкономическое наступление было определено председателем Цзян Цзэминем как «главное поле битвы». Установка «идти вовне» стала новым девизом китайской политики. Так что представление об интравертности Китая не соответствует ни идеологическим, ни политическим реалиям его исторического и современного развития. Между тем территориальные претензии, выдвигаемые в различных китаеязычных СМИ в отношении России, варьируют в масштабе от 1,5 млн до 5,88 млн кв. км.

Государственная идеология КНР закреплена Конституцией. В современном Китае принята доктрина социализма с национальной китайской спецификой. Идея специфичности социалистической модели в КНР получила обоснование еще в рамках маоизма. Однако при Мао акцент делался в большей степени на социализме, чем на национальной специфике. Маоизм был идеологией ультралевого толка, знаменем леворадикальных сил в различных странах мира. Маоистская «культурная революция» — это принципиальный разрыв с национальными традициями страны. Конфуцианские и даосские накопления культуры подлежали категорическому искоренению. Из исторического прошлого Китая ценностно приемлемыми для маоистов оказались только идеология легизма и осуществляемая на ее основе политика правления императора Цинь Ши Хуана.

Сегодня в КНР главный лозунг — не построение коммунистического общества, а «великое возрождение нации Китая». В сохраняющей актуальность идеологеме социализма с китайской национальной спецификой произошла переориентация на вторую составляющую идеологической конструкции. Социализм воспринимается уже не как цель, а как средство обеспечения величия нации.

Национальная идея Индии

С самого момента создания суверенного индийского государства экспертами в один голос предсказывался его скорый распад. Пестрота Индии по этнокультурным, религиозным, лингвистическим, социальным особенностям делала, по их представлению, пустой надежду на сплочение населения под воздействием национальной идеи. Для формирования государственной идеологии отсутствовало главное условие — единая индийская идентичность.

Исторически цельного государства Индии до новейшего времени не существовало. Даже при англичанах, насильственно объединивших страну под властью британской короны, продолжало функционировать 526 различного рода вассальных княжеств. Национальный суверенитет означал не только обретение независимости от Великобритании, но и вызов традиции княжеской политической автономности.

Лингвистическую разобщенность отражают результаты переписи населения 1961г., зафиксировавшей 1652 языка. Такая языковая вариативность исключала, казалась бы, возможности внутренних коммуникаций, сдерживала внутреннюю миграционную динамику, при том, что внешняя в то же время была довольно высока. Сегодня государственными языками Индии конституционно признаны ассамский, бенгали, гуджарати, хинди, каннада, нашмири, конкани, малаялам, манипури, маратхи, непали, ория, пенджаби, санскрит, синдхи, тамильский, телугу, урду.

Тем не менее, несмотря на все видимые дезинтеграционные перспективы, Индия уж более чем полстолетия существует в качестве единого государства, усиливая год от года потенциалы жизнеспособности и геополитический вес в международном распределении сил. Парадоксальность самосохранения индийского государства актуализирует задачу исследования идейно-ценностных механизмов его функционирования[47].

Важнейшей из национальных скреп, предотвращающей социальные взрывы, является сакрализованная мифологически и идеологически индийская традиция. Несмотря на все технологические инновации

современный социум Индии — это общество традиционного типа. На уровне национальной идеологии государства развивается концепт об особом индийском пути соединения идущих из глубины веков традиций и передовых достижений высокой науки. Действительно, парадоксальным выглядит тот факт, что при общем уровне грамотности в 59,5% индийские школьники завоевывают первые места на международных научных олимпиадах, а индийские ученые не единожды становились лауреатами нобелевской премии[48]. Смысл реализуемой Индией национальной доктрины заключается в доказательстве принципиальной возможности развития при сохранении институтов традиционного общества, даже таких как каста.

Индия идеологически позиционируется в мировом пространстве скорее не как геополитический центр силы, а в качестве своеобразного сакрального полюса мира. Традиционно государственные деятели инкорпорируют в свои публичные выступления цитаты и ссылки из древнеиндийских священных текстов. Авторитет, таким образом, ищется не в современности, а в наследии прошлого. Из древней индуистской традиции взяты национальные эмблемы индийского государства — трехголовый лев и колесо закона. Многоэтничному населению Индии внушается мысль о причастности к особому внутренне цельному сакральному континууму. Наряду с «малой культурной традицией» отдельных этносов целенаправленно формируется «большая культурная традиция» общеиндийской цивилизационной идентичности. Осуществляется ремифологизационная пропагандистская трансформация сюжетов «Рамаяны» и «Махабхараты».

Идея сакральности Индии отражена в особом мессианском проекте духовного просветления мира. Проводится мысль об универсальной общечеловеческой значимости традиционных индийских ценностей. Именно «эти ценности, — провозглашал премьер-министр А.Б. Ваджпаи, — должны стать основополагающим для всего мира. Об универсализме индийского цивилизационного наследия говорил и президент страны Абдул Калам. Что же до современных идущих с запада материалистических универсалий, то они характеризуются как проявление духовного неведения — авидъи. «Величие — наше прошлое, но также и будущее», — так формулируется на уровне государственной власти стратегия индийского пути движения вперед.

В Индии выработана особая, не характерная для западного нацио-ведения, идеология государственного единения. Формулой ее являются слова Рабиндраната Тагора: «Единство в многообразии». К этим словам часто апеллируют как к национальной идее Индии[49].

Глубокий философский смысл заключается в базовом концепте, что более жизнеустойчивой является система, состоящая из гетерогенных компонентов. Многообразие понимается не как препятствие для национального государства, а как его потенциал, основание внутренней силы. Унификационизм, по мнению индийских идеологов, напротив, лишает общественный организм жизненных перспектив. Эта мысль в значительной степени перекликается с разработанной русскими мыслителями Н.Я. Данилевским и К.Н. Леонтьевым теорией «цветущей сложности».

Различия религий на Западе традиционно преобразуются в конфликтные отношения. В такой ситуации Индия не имела бы шансов на выживание. Однако индийский подход к религиям выстраивается на совершенно ином философском фундаменте. Он выражается в идее о множественности путей богопознания. Религии не противоречат, а дополняют друг друга. Отсюда проявляемое еще со времен царя Ашоки (III в. до н. э.) стремление к созданию системы глобального религиозного синтеза.

В современной Индии данная мысль получила обоснование в трудах президента страны Сарвепалли Радхакришнана. Развитие философской и религиозной мысли, полагал он, должно привести к формированию универсальной религии и морали, основанием которых будет служить учение адвайта-веданта. Сам факт занятия высших государственных должностей президента и премьер-министра видными мыслителями, сравнительно редкий для современных государств, является для Индии традиционным. По нему можно, в частности, судить об отношении в индийском обществе к знаниям и значимости для национального самосознания архетипа «мудреца».

Конечно, в реальной политике взаимоотношения этно — конфессиональных групп далеки от идиллии. Однако идеологическая основа преодоления традиционной конфликтогенности религий и этносов фактически создана. Симптоматично, что два последних президента Индии представляют этнические меньшинства тамилов (Абдул Калам, являющийся к тому же мусульманином) и сикхов (Пратибха Патил).

Для Индии характерна идеология множественности социальных идентичностей. Чем более каждый отдельный человек социализирован, тем устойчивее общественная система в целом. Напротив, освобождение от групповых идентичностей делает индивидуума эгоцентричным существом, противопоставляющим свои личные интересы интересам общества. Множественность возможных социальных идентификаторов личности отражена в табл. 3.1.1[50]. Каждая из групп имеет собственный сакрализованный посредствам традиции ценностномировоззренческий арсенал.

Таблица. 3.1.1

Социальные идентификаторы современного индийского общества

Вид связи

Групповая идентичность

Кровнородственная

Племя

Родо — профессиональная

Каста (джати)

Псевдородственная

Деревенская община Мохалла

Сословная

Варна

Религиозно-статусная

Дважды рожденные.

Единожды рожденные

Класстерная

Пучок Джати

Религиозная

Религиозная община

Культурно-лингвистическая

Этнос

Региональная

Административный округ

Социально-классовая

Классы

Корпоративная

Корпорации (бюрократия, студенчество, армия и т. п.)

Общественная

Добровольные ассоциации

Политическая

Партии

Общегражданская

Индийский народ (индийская нация)

Один и тот же человек может иметь, таким образом, до 14 социальных идентификаторов одновременно. Групповое ценностное начало явно доминирует над индивидуумным.

Отталкиваясь от специфики индийского «группизма», Дж. Неру разработал идеологию «кооперативного социализма». Положение о социалистическом строе нашло закрепление в Конституции Индии[51].

Несмотря на распространенное представление об универсальности кастового устройства в традиционных сообществах в древней Руси оно не прижилось. Отсюда отмечаемое многими иностранцами специфически русское смешение ремесел.

Кастовость в ее классическом виде есть проявление специфически индийских национальных ценностных ориентиров. Через касты воплощается идея жесткого разделения функций и образа жизни каждого человека. Императив «все сообща» характерен для России, но для Индии ментально неприемлем. При всеобщности утрачиваются функции частного, происходит смешение карм. Национальные индийские танцы всегда индивидуальны. Коллективной танцевальной традиции типа русского хоровода в Индии не сложилось. Еще один индикатор национальной ментальности — это традиция приема пищи. Коллективная трапеза в России соотносится с русским коллективизмом. Для индусов совместный прием пищи равносилен «свальному греху». «А ядать иные покрываются платом, чтобы никто не видел его», — записал в своих путевых заметках по Индии Афанасий Никитин.

Другая особенность индийского быта, удивившая русского путешественника, жесткое разграничение функций правой и левой руки. В России различие право-левой семантики непринципиально. Одна из базовых для восточных цивилизаций ценность ритуала «лево-право» в русской культуре отсутствует. Даже беглое сравнение менталитета русского и индуса позволяет констатировать, что Россия не может быть идентифицирована в качестве цивилизации Востока, так же как она не является и Западом.

Таким образом, все ведущие государства мира выстраивают свое успешное жизненное существование на основе национальной идеи. Национальная идея выступает в качестве наиболее интегративного собора высших государственных ценностей. Предпринятый обзор позволяет утверждать, что без национальной идеи государство в долгосрочной перспективе не выживает.

  • [1] Мишле Ж. Народ. М„ 1965. 2 Рубинский Ю.И. Национальная идея в политической культуре Франции // Национальная идея: история, идеология, миф/ отв. ред. ЕЮ, Семигин. М., 2004. С. 20.
  • [2] Боден Ж. Шесть книг о государстве //Антология мировой политической мысли: В 5 т. Т. 2. М.» 1999. С. 689-695.
  • [3] Перну Р, Клэн М.-В. Жанна д'Арк. М., 1992; Райцес В.И. Жанна д'Арк. Факты, легенды, гипотезы. Л., 1982. 2 Рубинский Ю.И. Национальная идея в политической культуре Франции // Национальная идея: история, идеология, миф/ Отв. ред. Г.Ю. Семигин. М., 2004. С. 24. 3 Там же. С. 14.
  • [4] Виллар Ж., Виллар К. Формирование французской нации (X — начало XI в.). М., 1957. 2 Пресняков А.Е. Княжее право Древней Руси. М., 1996. 3 Рубинский Ю.И. Национальная идея в политической культуре Франции И Национальная идея: история, идеология, миф/ отв. ред. Г.Ю. Семигин. М., 2004. С. 15-16.
  • [5] Hall H.G. Richelieu's Desmarets and the century of Louis XIV. Oxford — New York, 1990. 2 Рубинский Ю.И. Указ. соч. С. 16. 3 Там же. С. 14.
  • [6] Кропоткин П.А. Великая французская революция. 1789-1793. М., 1979; Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1938; Манфред А. Великая французская революция М., 1983; Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону, 1995. 2 Рубинский Ю.И. Указ. соч. С. 16.
  • [7] Международно-правовая идеология французской революции: Идея суверенитета и самоопределения наций у жирондистов и якобинцев И Советское право. 1929. № 3; Батыр К.И. Декларация прав человека и гражданина 1789 г. И Советское государство и право. 1980. № 2. 2 Мир в цифрах — 2007. М., 2007. С. 10; Мировой альманах фактов. 2008. М. 2008. С. 551.
  • [8] Голль Ш. Мемуары надежды. М„ 2007. С. 7. 2 Рубинский Ю.И. Национальная идея в политической культуре Франции И Национальная идея: история, идеология, миф/ отв. ред. Г.Ю. Семигин. М., 2004. С. 25-28.
  • [9] Лапицкий М.И. «Американская мечта». От «плавильного котла» к «салатнице»// Нац. идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 41. 2 Кинг МЛ. Есть у меня мечта. М„ 1970. С. 4.
  • [10] Лапицкий М.И. «Американская мечта». От «плавильного котла» к «салатнице»// Нац. идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 48. 2 Шлезингер А.М. Циклы американской истории. М., 1992. С. 30. 3 Легойда В.Р. Религиозность в безрелигиозную эпоху. Христианская эсхатология и подмена ее поисками новой универсальной «гражданской религии» (на примере совр. политического и общественного устройства США) // Альфа и Омега. М., 2000. № 1-4.
  • [11] Gaustad T.S. The Great Amakening in New England. N.Y., 1957. 2 Шлезингер A.M. Циклы американской истории. M., 1992. С. 29. 3 Там же. 4 Гаджиев К.С. США: протестантизм — религия американского образа жизни И Очерки истории западного протестантизма. М., 1995. 5 Шлезингер А.М. Циклы американской истории. М., 1992. С. 30-31.
  • [12] Там же. С. 31. 2 История США. 1877-1918. Т. 2. М., 1985. С. 160-161. 3 Шлезингер А.М. Циклы американской истории. М., 1992. С. 32.
  • [13] История США: Хрестоматия/сост. Э.А. Иванян. М., 2005. С. 148-153.
  • [14] Шлезингер А.М. Циклы американской истории. М., 1992. С. 38. 2 Там же. С. 32. 3 Кукарцева М.А. Философия истории в США второй половины XX века. М., 1999. 4 Шлезингер А.М. Циклы американской истории. М., 1992. С. 7.
  • [15] Там же. С. 18-19. 2 Согрин В.В. Идеология в американской истории от отцов-основателей до конца XX века. М., 1995. 3 Шлезингер А.М. Указ. соч. С. 19-21. 4 Согрин В.В. Указ. соч. 5 Шлезингер А.М. Циклы американской истории. М., 1992. С. 26. 6 Там же. С. 27.
  • [16] Найденова И.С. Современные стандарты обучения истории в школах США И Преподавание истории в школе. 2009. № 5 С. 61-62 2 The Writings of Thomas Paine. Wash., 1894. Vol. 1; Laslett P. The World We Have Lost: Further Explored. L., 1971.
  • [17] Zangwill I. The Melting Pot. N.Y., 1909. P. 41. 2 Чертина З.С. Этничность в США теория «плавильный котел» // Американский ежегодник 1993.М., 1994. С. 153. 3 Лапицкий М.И. «Американская мечта». От «плавильного котла» к «салатнице» И Нац. идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 44.48.
  • [18] Commager Н. The Empire of Reason. Garten City, 1977. P. 173,174. 2 Червонная C.A. Этнический фактор в политической системе И Политическая система США. Актуальные изменения. М., 2000. С. 260.
  • [19] Лапицкий М.И. «Американская мечта». От «плавильного котла» к «салатнице» И Нац. идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 58. 2 Высоцкая Н.А. От «универсума» к «плюриверсуму»: смена культурной парадигмы в США // Американский характер. Очерки культуры США. Традиции в культуре. М., 1998. С. 320. 3 Лапицкий М.И. Указ. соч. С. 58. 4 Adams J. Т. The Epic of America. Boston, 1931.
  • [20] Лапицкий М.И. «Американская мечта». От «плавильного котла» к «салатнице» // Нац. идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 41-43. 2 Герцен в воспоминаниях современников. М., 1956; Издания Вольной русской типографии (Герцена и Огарева) в Лондоне. М., 1983. 3 Бокарев В.В. Социальные взгляды, общественно-политическая и творческая дея тельность Дж. Леннона в период «Молодежной революции» на Западе (1966-1973 гг.): дис.....канд. ист. наук. М., 2009.
  • [21] Гергилов Р.Е. Война до и после. М., 2007. 2 Мадер Ю.П. Английская идея И Национальная идея: история идеология, мир. М„ 2004. С. 64.
  • [22] Петрушевский Д.М. Великая Хартия Вольностей и конституционная борьба в английском обществе во II половине XIII века. М., 1918. 2 Петрушевский Д. М. Восстание Уота Тайлера. М., 1937. 3 Быков А.А. Вильгельм Оранский. М., 1894.
  • [23] Малаховский К.В. Кругосветный бег «Золотой лани». М., 1980. 2 Мадер Ю.П. Английская идея И Национальная идея: история идеология, мир. М„ 2004. С. 81-82.
  • [24] Бисмарк О. Мысли и воспоминания / под ред. А.С. Ерусалимского. М., 1940. 2 Галкин А.А. Метаморфоза немецкой национальной идеи// Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 108-109.
  • [25] Ульянов Н.И. Происхождение украинского сепаратизма. Нью-Йорк, 1966. 2 Галкин А.А. Метаморфоза немецкой национальной идеи И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 110-113. 3 Бисмарк: Дипломатия и милитаризм. М., 1968.
  • [26] Галкин А.А. Метаморфоза немецкой национальной идеи И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 115. 2 Шмит К. Понятие политического. Вопросы социологии. М., 1992. С. 1,38,39,40; Галкин А.А. Метаморфоза немецкой национальной идеи // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 122. 3 Галкин А.А. Метаморфоза немецкой национальной идеи И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 123.
  • [27] Роттштейн Ф.А. Из истории прусско — германской империи. М„ 1948. С. 216; Галкин А.А. Метаморфоза немецкой национальной идеи И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 115.
  • [28] Рат цель Ф. Народоведение (Антропогеография) И Классика геополитики, XIX век. М., 2003. 2 Яхимович З.П. Национальная идея и ее роль в генезисе и трансформациях итальянской государственности и нации в Х1Х-ХХвв. И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 134. 3 Кроче Б. Антология сочинений по философии. СПб., 1999; Кроче Б. Теория и история историографии. М., 1998.
  • [29] Лопухов Б.Р. История фашистского режима в Италии. М., 1977.
  • [30] Джентиле Д. Введение в философию. СПб, 2000. 2 Яхимович З.П. Национальная идея и ее роль в генезисе и трансформациях итальянской государственности и нации в Х1Х-ХХвв. И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 133. 3 Фриче В. М. Литература эпохи объединения Италии. М., 1916. 4 Яхимович З.П. Национальная идея и ее роль в генезисе и трансформациях итальянской государственности и нации в Х1Х-ХХвв. И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 136. 5 Грамши А. Тюремные тетради. В 3-х ч. Ч. 1 М., 1991. С. 390,392; Яхимович З.П. Национальная идея и ее роль в генезисе и трансформациях итальянской государственности и нации в Х1Х-ХХвв.//Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 144.
  • [31] Григорьева И.В. Исторические воззрения Антонио Грамши. М.,1986. С. 230; Россели К. Либеральный социализм. М.,1990. С. 87, 160-161; Яхимович З.П. Национальная идея и ее роль в генезисе и трансформациях итальянской государственности и нации в Х1Х-ХХвв. // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 134. 2 Яхимович З.П. Национальная идея и ее роль в генезисе и трансформациях итальянской государственности и нации в Х1Х-ХХвв. // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 130. 3 Лопухов Б.Р. История фашистского режима в Италии. М., 1977; Белоусов Л.С. Муссолини: диктатура и демагогия. М., 1993; Барабанов О.Н. Италия после холодной войны: от «Средней державы» к «Миру протагонистов». М., 2002; Яхимович З.П. Национальная идея и ее роль в генезисе и трансформациях итальянской государственности и нации в XIX-XXbb. // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 143-144,151.
  • [32] Бецольд Ф. История Реформации в Германии: т. 2. СПб., 1900; Смирин М. М. Германия эпохи Реформации и Великой крестьянской войны. М., 1962. 2 Арский И.В. Реконкиста и колонизация в истории средневековой Каталонии И Культура Испании. М., 1940. 3 Бургете А.Р. Философия католической церкви на службе испанского фашизма. М., 1954.
  • [33] Данилевич И.В. От «идеи Испании» к национальному согласию И Нац. идея: история, идеология, мир. М., 2004. С. 153-156,172; Проблемы испанской истории. М.: Наука, 1979. С. 91; Витюк В.В., Данилевич И.В. Испанская церковь, государство и гражданское общество в период фрнкизма и демократической перестройки // Гражданское общество: история, теория, современность. М., 1999. 2 Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II: в 3 ч. М., 2003-2004. 3 Семенов С.И. Преображения «нации» в Латинской Америке И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 201.
  • [34] Семенов С.И. Преображения «нации» в Латинской Америке И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 201-203, 206. 2 Там же. С. 204-205.
  • [35] Пожарская С.П. Воскрешение монархии в Испании: почему это оказалось возможно? И Политическая история на пороге XXI в. М., 1995. 2 Хенкин С.М. Испания после диктатуры. М.,1993. 3 Данилевич И.В. От «идеи Испании» к национальному согласию И Нац. идея: история, идеология, мир. М., 2004. С. 177.
  • [36] Альперович М., Слезкин Л. Образование независимых государств в Латинской Америке. М., 1966; Лаврецкий И. Боливар. М.» 1966. 2 Семенов С.И. Преображения «нации» в Латинской Америке // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 197; Боливар С. Избранные произведения. М., 1983.
  • [37] Конституции государств американского континента: т. 3. М., 1959. С. 162; Конституции государств американского континента: т. 1. М., 1957. С. 279; Семенов С.И. Преображения «нации» в Латинской Америке И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 210. 2 Созина С.А. Тупак Амару — великий индейский повстанец. М., 1979. 3 Семенов С.И. Преображения «нации» в Латинской Америке // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 209.
  • [38] Семенов С.И. Преображения «нации» в Латинской Америке // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 196. 2 (Конституция зарубежных государств. М., 2002. С. 517-518; Семенов С.И. Преображения «нации» в Латинской Америке И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 214.
  • [39] Молодяков В.Э. Япония: от «национальной науки» к «рисовой цивилизации» И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 223-224; Синто: путь японских богов: т. 2. СПб., 2002; Михайлова Ю.Д Мотоори Норинага. Жизнь и творчество. М., 1988; Из истории общественной мысли Японии XVII-XIX вв. М., 1990. 2 Молодяков В.Э. Япония: от «национальной науки» к «рисовой цивилизации» // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 224,231.
  • [40] Григорьева Г.П. Японская художественная традиция. М.» 1979.С. 71. 2 Молодяков В.Э. Япония: от «национальной науки» к «рисовой цивилизации» И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 227. 3 Сила-Новицкая Т.Г. Культ императора в Японии. Мифы. История. Доктрины. Политика. М„ 1990. 4 1,0 Молодяков В.Э. Япония: от «национальной науки» к «рисовой цивилизации» И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 238.
  • [41] Молодяков В.Э. Япония: от «национальной науки» к «рисовой цивилизации» И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 230. 2 Молодяков В.Э. «Мэйдзи исин» — консервативная революция И Проблемы Дальнего Востока. 1993. № 6.
  • [42] Dale P.N. The Myth of Japenese Uniqueness. N.Y.,1990; Yoshino K. Cultural Nationalish In Contemporary Japan: a Sociological Enquiry. N.Y.-London, 1992; Молодяков В.Э. Япония: от «национальной науки» к «рисовой цивилизации» // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 242-245; Молодяков В.Э. В поисках своего лица (размышления о национальной самоидентификации японцев) // Япония: снова на марше? М., 2001 2 Пляукшта Ю.Н. Концепция морально-патриотического воспитания в современной Японии. М. 2009. С. 19. 3 Там же.
  • [43] Молодякова Э.В. Политика в сфере образования // Япония. Послевоенная государственная политика: вызовы и ответы. М., 1998. С. 248. 2 Накасонэ Я. Политика и жизнь. Мои мемуары. М., 1993. 3 Пляукшта Ю.Н. Концепция морально-патриотического воспитания в современной Японии. М., 2009. С. 22. 4 Молодяков В.Э. Япония: от «национальной науки» к «рисовой цивилизации» // Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 233.
  • [44] Решетов А.М. Китайцы (хань) в свете теории этноса И XXVIII научная конференция «Общество и государство в Китае». М., 1998. С. 265-270. 2 Сунь-Ятсэн. Три народных принципа («Сань минь чжун»). М., 1928; Сенин И.Г. Общественно — политические и философские взгляды Сунь Ят-Сена. М., 1956; Куз-мин И.Д. Конфуцианство и эволюции идеологии Гоминьдана. Л., 1975; Матвеева ЕС. Отец республики: Повесть о Сунь Ят-Сене. М., 1975; Сунь Ятсен. Избранные произведения. М., 1985.
  • [45] Гелъбрас В.Г. Китайская Народная Республика: возрождение национальной идеи И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 256-258. 2 Мышлаевский А.З. Военные действия в Китае. 1900-1901 гг. Ч. 1. СПб., 1905. 3 Селищев А.С., Селищев Н.А. Китайская экономика в XXI веке. СПб., 2004. С. 8-9. 4 Гелъбрас В.Г. Китайская Народная Республика: возрождение национальной идеи И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 256.
  • [46] Бурлацкий Ф.М. Мао Цзэдун: «наш коронный номер — это война, диктатура». М.: Международные отношения, 1976. 2 Гелъбрас В.Г. Китайская Народная Республика: возрождение национальной идеи И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 254-256, 259, 3 Румянцев А. Маоизм, Истоки и эволюция «идей Мао Цзэдуна» (Об антимарксистской сущности маоизма). М., 1972; Бурлацкий Ф.М. Мао Цзэдун: «наш коронный номер — это война, диктатура». М.: Международные отношения, 1976.
  • [47] Куценков А.А. Индия: идея «на вырост» И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 260-280; Клюев Б.И. Религия и конфликт в Индии М., 2002. С. 84; Петров В.Н. Народонаселение Индии. Демографическая характеристика. М., 1976.
  • [48] Мировой альманах фактов 2008. М., 2008. С. 423. 2 Ваджпаи А.Б. Индия на пути в будущее. Сборник речей и выступлений (март 1998 — сентябрь 2001). М., 2001. С. 59; Куценков А.А. Индия: идея «на вырост» И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 266. 3 Ваджпаи А.Б. Индия на пути в будущее. М., 2001. С. 119.
  • [49] Клюев Б.И. Религия и конфликт в Индии. М., 2002. С. 83. 2 Леонтьев К.Н. Поли. собр. соч. и писем: в 12 т. СПб., 2000. 3 Радхакришнан С. Индийская философия: т. 1-2. СПб., 1994; Литман А.Д. Сарвепа-ли Радхакришнан. М., 1983.
  • [50] Куценков А.А. Индия: идея «на вырост» И Национальная идея: история, идеология, миф. М., 2004. С. 275.
  • [51] Шаститко П. Социализм Дж. Неру // Азия и Африка сегодня. 1994 № 26; Неру Д. Взгляд на всемирную историю. М„ 1981. 2 Хождение за три моря Афанасия Никитина. М.-Л., 1958. С. 19. 3 Гачев Г.Д. Космо-Психо-Логос. М., 2007. С. 326-338.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >