ЖИЗНЕННЫЙ МИР ЧЕЛОВЕКА КАК ИСТОЧНИК РЕСУРСОВ И ПРОСТРАНСТВО САМОРЕАЛИЗАЦИИ

Жизненный мир человека: концепции и модели

Жизненный мир: история понятия

Интуиция нормального человека убеждает, что окружающий нас мир существует на самом деле, и человек является частью этого мира. Эта интуиция является не только естественной, но и единственно возможной как для размышлений об этом мире, так и для действоваиия в нем. Разумеется, такую интуицию можно назвать наивной и утверждать, что на самом деле мир — это коллективная иллюзия, которую мы сами производим (любимый тезис некоторых философов). Но есть подозрение, что в таком иллюзорном мире живут иллюзорные люди. Безусловно, тезис об объективности мира никак не отменяет проблемы нашего понимания этого мира и места в нем наших пониманий, но это уже область логики и теории познания, в которую мы вторгаться не будем.

С этой точки зрения представляется перспективной система исходных постулатов, в рамках которой человек рассматривается как многослойная, многоуровневая противоречивая целостность, возникающая и развивающаяся в противоречивом единстве с миром, в который индивид «заброшен» без всякого согласия с его стороны. (Как известно, человек не волен выбирать ни родителей, ни время, ни место своего рождения.)

Человек как активное, деятельное существо «вживлен» в жизненный мир, который предстает как пространство, в котором протекает жизнь человека и которое представляет собой некое «здесь-бытие» (по М. Хайдеггеру), то есть всегда как-то расположено, «имеет место», простирается в определенных границах1.

Для обозначения этого мира, в котором пребывает человек, обычно используют понятие «действительность», с помощью которого обозначают абсолютно все, что является или может быть предметом отражения в сознании человека. Так, например, В.В. Красных пишет о том, что действительность — это всесущее, материальное и идеальное, реально существующее и воображаемое (в виде, например, воспоминаний о прошлом, мечтаний о будущем, плодов воображения и фантазий), принадлежащее сознанию и лежащее вне его (не за границами сознания, а именно вне его, то есть материальный мир, который мо жет восприниматься по пяти чувственным каналам). И если космос (Вселенная, универсум), понимаемый как все познанное и непознанное, все познаваемое и непознаваемое, индифферентен к процессу познания, не связан с сознанием и, следовательно, может включать в себя нерасчлененное ничто, то действительность, связанная с процессом познания, с сознанием, содержит нечто и что-то, а лежащее за границами сознания ничто входит в действительность только через указанные категории (нечто и что-то). Таким образом, элементами (фрагментами) действительности являются факты в самом широком смысле: от артефактов до ментефактов. Следовательно, в действительность оказываются включенными и «домоуправ» (работник ЖЭКа/ ДЭЗа), и «домовой». Мир художественной литературы при этом представляет собой, так сказать, «вторичную действительность», «виртуальную реальность», которая тоже является частью действительности. Из этого следует, что персонажи художественных произведений, населяя данную «вторичную действительность», созданную автором, также входят и в действительность «первичную». Иначе говоря, конкретный «домоуправ», с которым можно поговорить по телефону, — «элемент» действительности (это, очевидно, ни у кого не вызывает возражений), но и домовой, которого можно никогда в жизни не увидеть (и более того — в существование которого можно и не верить), и Остап Бендер, вынужденный стать в конце своей «карьеры» домоуправом, суть такие же «элементы» действительности, как и реальный работник ДЭЗа, несмотря на абсолютно различную природу данных феноменов2.

Не подключаясь к бесконечным спорам о том, что такое «действительность» и что такое «сознание», считаем возможным использовать для осмысления интересующей нас проблематики другой понятийный аппарат, опирающийся на такое понятие, как «жизненный мир». Говоря о жизненном мире, мы имеем в виду совокупность всех факторов и обстоятельств, в пространстве которых только и может жить и самоосуществиться человек и человечество. Что представляет собой этот жизненный мир? В какой мере и каким образом он определяет судьбу человека, а в какой мере зависит от человека? Каким образом человек получает информацию об этом мире и как человек взаимодействует с другими людьми в процессе совместного обживания жизненного мира? Без ответа на эти вопросы бессмысленно ставить все другие.

В сочинении Р. Авенариуса «Человеческое определение жизни» (189Г) естественно-научное определение мира уходит на второй план и возникает понятие «жизненный мир» для того, чтобы описать человеческие отношения, человеческую социальность и ту культуру, которая окружает его. Затем это поиятие было использовано культурфилософом Р. Ойкеном в работе «Познавать и переживать» (1912). В ней он противопоставляет понятие жизненного мира «целерациональному» понятию бытия.

Однако полноценное обоснование понятия «жизненный мир» дал Э. Гуссерль. Жизненный мир, по Э. Гуссерлю, состоит из суммы непосредственных очевидностей, которые задают формы ориентации и человеческого поведения. Такие очевидности выступают дофилософским, донаучным, первичным в логическом плане слоем любого сознания, являясь базисом, условием возможности сознательного принятия индивидом теоретических установок. Данные условия возможности совпадают с областью общеизвестных представлений, которые обладают характером «автоматических» неосознаваемых регу-з ляторов смыслополагания .

Если Э. Гуссерль связывал с жизненным миром мир априорных (дотеоре-тических) очевидностей, который открывается в результате вынесения суждений об объективном мире за скобки, то в дальнейшем в феноменологической социологии (начиная с А. Шютца) под жизненным миром стал пониматься интерсубъективный мир повседневной практической деятельности и культуры4. Для Шютца и его последователей жизненный мир — это наша непосредственная «интуитивная среда», где «мы, как человеческие существа среди себе подобных, переживаем культуру и общество, определенным образом относимся к окружающим нас объектам, воздействуем на них и сами находимся под их воздействием». Жизненный мир дан человеку в момент переживания, то есть в «чистом», субъективном опыте и предшествует рефлексии. В жизненном мире нет значений, а есть лишь чувства5. Это означает, что по отношению к этому миру вырабатывается особая, то есть естественная установка, которая означает наивную точку зрения находящегося в конкретной ситуации человека, принимающего окружающий мир на веру, не требуя доказательств. Это «круг уверенностей», к которым относятся с давно сложившимся доверием6. Другими словами, жизненный мир может рассматриваться как нечто объективное и противостоящее человеку, а может быть представлен как некая интерсубъективная иллюзия, воспринимаемая всеми, разделяющими эту иллюзию.

Говоря о жизненном мире, стоит вспомнить некоторые идеи К. Ясперса, который полагал, что мы живем и мыслим внутри некоего горизонта. Но сам факт, что существует горизонт, указывает на что-то, что находится по ту сторону горизонта. Так мы получаем понятие объемлющего. «Бытие, — пишет немецкий философ, — которое не есть ни только субъект, ни только объект, которое в расщеплении на субъект и объект присутствует и в том, и в другом, мы называем объемлющим. Хотя оно и не может стать адекватным предмету, мы в философствовании говорим, отправляясь от него и приближаясь к нему»7. Бытие, по К. Ясперсу, есть мир, мельчайшая часть которого составляет и сторону нашего существа; оно есть и трансценденция, то есть бытие, в которое мы не входим, но на котором мы основаны. Трансценденция обступает нас со всех сторон, постоянно взывая к нам. Мы его можем не услышать, но оно говорит с нами, оно не видимо, как видимы предметы эмпирического опыта, но оно пронизывает нас. Отказаться от трансценденции — значит замкнуть себя в эмпирическом мире вещей и самого себя знать только как эмпирическое существование. Но человек всегда больше того, что он знает о себе, больше, чем он есть в своей жизнедеятельности8. Другими словами, понятие жизненного пространства, несомненно, включает в себя и адаптационный смысл: эту часть социального пространства освоил человек и к ней приспособился.

Чрезвычайно широкое понимание жизненного мира предлагает Ю. Хабермас, включающий в его состав в качестве структурных компонентов культуру, общество и личность. Содержание жизненного мира составляют комплексы коммуникативных действий, нацеленных на кооперацию, взаимопонимание, обмен символами и значениями. Этот мир коммуникации создается субъектами, принадлежащими единому интерсубъективно разделяемому миру языкового сообщества. Его невозможно наблюдать (говорить о нем в третьем лице), в него можно только войти в перформативной установке (во втором лице). Жизненный мир, — поясняет Ю. Хабермас, — это резервуар, из которого участники коммуникации черпают убеждения, чтобы в ситуации возникшей потребности во взаимопонимании предложить интерпретации, пригодные для достижения консенсуса. В качестве ресурса жизненный мир конститутивен для процессов понимания. Культурой Ю. Хабермас называет запас знаний, из которого участники коммуникации, коль скоро они достигают взаимопонимания друг с другом относительно чего-то, обеспечиваются интерпретациями. Общество состоит из легитимных порядков, посредством которых участники коммуникации регулируют свою принадлежность к социальным группам и обеспечивают солидарность. К структурам личности Ю. Хабермас относит все мотивы и навыки, которые позволяют субъекту говорить и действовать и при этом обеспечивать собственную идентичность9.

Концепция эволюции жизненного мира Ю. Хабермаса, устанавливающая связь между знанием и действием на метатеоретическом уровне, привела его к созданию собственной теории социального действия. В современных условиях, по его мнению, можно выделить четыре идеальных типа социального действия (понятие «идеальный тип» наряду с самой типологией социального действия заимствованы у М. Вебера).

  • 1. Стратегическое действие — это действие, управляемое эгоистическими целями, при достижении которых принимается во внимание влияние поведения хотя бы одного иного индивида. Оно рационально в той мере, в какой субъект действия выбирает наиболее эффективное средство получения желаемого. Ю. Хабермас связывает данный тип социального действия с концепцией телеологического действия, которая находилась в центре философской теории начиная с Аристотеля. Онтологически и телеологическое действие, и стратегическое действие предполагают наличие одного мира — объективного. Исходя из этой модели рациональности участники стратегического действия относятся к другим действующим лицам как к объективированным средствам или препятствиям на пути к цели. Центральной задачей является выбор оптимальной модели действия из имеющихся альтернативных возможностей с целью достижения максимального результата; этот выбор основан на той или иной интерпретации ситуации. Данная концепция оказалась востребованной в экономических, социологических и социально-психологических теориях выбора (авторы, представляющие неоклассическое направление), а также в теории стратегических игр (О. Моргенштерн, ван Нейман).
  • 2. Нормативное действие — это социальное действие, целью участников которого является достижение взаимовыгодных экспектаций, осуществляемое посредством подчинения своего поведения разделяемым ценностям и нормам. «Нормативно регулируемое действие как концепт онтологически предполагает наличие двух миров — объективного и социального»10. Преследование эгоистических целей преодолевается социальными обязанностями или канонами. Участники нормативного действия должны рассчитывать объективные последствия личностных действий в плане их соответствия нормативным установкам. Нормативное действие рационально настолько, насколько оно соответствует социально принятым стандартам поведения. Эталон данного типа социального действия — такая социальная ситуация, в которой наличные стандарты поведения развивают общие интересы у участвующих. Нормативное действие, по мнению Ю. Хабермаса, парадигмалыю связано с работами Э. Дюркгейма и Т. Парсонса.
  • 3. Драматургическое действие. Целью этого типа действия является «представление самого себя» (не случайно, говоря о драматургическом действии, Ю. Хабермас неоднократно апеллирует к работам Э. Гофмана11 или создание публичного имиджа. Его выделение служит для демонстрации того, что даже самое простое социальное действие всегда окрашено индивидуальностью его субъекта. Данный элемент социального действия имплицитно аналогичен стратегическому типу, от которого он отличается лишь целевой направленностью. Рациональность и того, и другого типа одинакова по форме, но различна по критерию оценивания: эффективность стратегического действия оценивается количеством затрат; эффективность драматургического действия определяется его искренностью: роли, исполняемые актерами, должны соответствовать их действительным чертам характера; выражаемые им намерения должны быть аутентичными. Ю. Хабермас полагает корректным говорить о существовании двух миров — внутреннего и внешнего, наличие которых предполагает драматургическое действие. Драматургическая модель действия используется в феноменологически ориентированных описаниях взаимодействия; однако было бы преждевременным говорить о ней как о теоретически оформившемся подходе.
  • 4. Коммуникативное действие. Целью данного типа социального действия является свободное соглашение участников для достижения совместных результатов в определенной ситуации. Отношения участников предыдущих типов действия могут включать в себя координацию их усилий, однако сама координация не является выраженной целью. Лица, действующие стратегически, могут заставлять других способствовать достижению их цели, используя силу, власть, деньги и другие манипуляции. Нормативное и драматургическое действия отличаются от стратегического тем, что предполагают наличие некоторого молчаливого соглашения (к примеру, посредством языка) для координации действий, не выражая намерений достичь согласия относительно проблемных вопросов. (Именно поэтому Ю. Хабермас иногда рассматривает нормативное и драматургическое действия как подтипы коммуникативного действия.) Коммуникативное действие включает в себя эксплицитно выраженное усилие, направленное на достижение взаимопонимания относительно всех критериев рациональности, выдвигаемых мирами референции, и, следовательно, противостоит остальным, более ограниченным и менее рефлексивным типам действия. Поскольку «стабильность и согласие являются исключением в ежедневной практике, коммуникативное действие остается перманентной возможностью»12.

Методологический аспект теории коммуникативного действия разрабатывался Ю. Хабермасом в книге «Знание и Интересы» (1968), считающейся одной из наиболее сложных философских работ XX в., в публичных дискуссиях с Г-.Г. Гадамером и Н. Луманом. И Ю. Хабермас, и представители системного подхода в социологии (от Т. Парсонса до Н. Лумана), и герменевтическая философия различают два понятия: «система» и «жизненный мир»; однако понимание диалектики взаимоотношений этих категорий для каждого из обозначенных подходов кардинально отличается. В традиции системного подхода описание социальной действительности с позиции «внешнего наблюдателя», который концептуализирует социальное поведение в понятиях «непреднамеренных последствий» и акцентирует адаптационный аспект взаимоотношений «системы» и «жизненного мира». Герменевтический подход отталкивается от «агента» социального действия, вовлеченного в коммуникативную систему общепринятых значений и норм; именно поэтому субъект действия наделяется имманентным стремлением к достижению консенсуса. Для Ю. Хабермаса же и «система», и «жизненный мир» выступают как две логически и аналитически отличные функции действия, которые взаимопересекаются в социальной действительности; это — две перспективы рассмотрения социальных феноменов13.

В психологии понятие «жизненного мира» активно использовал К. Левин, который пытался понять, как внешняя реальность воздействует на психологический мир человека14. Речь идет о том, что абсолютно податливых и благоприятных сред для жизни и реализации творческих устремлений не существует. По терминологии К. Левина, это вопрос о жизненном пространстве индивида и его граничной зоне. Левин намечал в качестве одной из задач дальнейшего психологического исследования именно изучение граничных зон жизненного пространства (die «Grenzzone» des Lebensraums). Он предложил называть эту область исследования психологической экологией15.

Психолог Ф.Е. Василюк16 придал понятию «жизненный мир» строго психологический смысл. В его концепции жизненный, психологический мир человека содержит в себе особые феномены (в первую очередь трудность и боль), которые хотя и являются полностью психологическими и принадлежат исключительно жизненной реальности, но в то же время как бы кивают в сторону чего-то непсихологического, источником чего данный жизненный мир быть не мог. Через эти феномены в психологический мир заглядывает нечто трансцендентное ему, нечто «оттуда», но заглядывает оно уже в маске чего-то психологического, уже, так сказать, приняв психологическое гражданство, в ранге жизненного факта. И только своей тыльной стороной эти феномены настойчиво намекают на существование какого-то самостоятельного, инородного бытия, не подчиняющегося законам данного жизненного мира17.

Природные и интерсубъективные реальности в структуре жизненного мира

Поддерживая высказанные Ф.Е. Василюком прорывные идеи, считаем все же необходимым внести некоторые поправки.

Прежде всего, следует подчеркнуть, что жизненный мир состоит из двух подсистем: одна — это так называемый природный мир, который существует независимо от того, существуют или нет люди. Вторая подсистема объединяет объективно существующие, но вполне субъективные по своему происхождению и субстанции элементы, представляющие собой интерсубъективный продукт, созданный взаимодействием многих людей. Ю.Н. Харари пишет о том, что практически все самые важные двигатели истории интерсубъективны. Деньги, например, не имеют объективной ценности. Вы не можете закусить, утолить жажду или прикрыться от непогоды стодолларовой купюрой. Но пока люди верят в ее ценность, вы можете расплачиваться ею за еду, напитки и одежду. Деньги — не единственная сущность, которая утрачивает ценность, как только люди перестают в нее верить. То же случается с законами, богами и даже могучими империями. Вот они вершат судьбы мира, а вот их уже и след простыл. Когда-то в Средиземноморье Зевс и Гера были высшей властью, а теперь у них нет никакого авторитета, потому что никто в них не верит. Когда-то Советский Союз мог разнести в пух и прах всю планету, но был отправлен в небытие простым росчерком пера. В два часа пополудни на госдаче в Васкулях лидеры России, Украины и Белоруссии подписали Беловежское соглашение, в соответствии с которым Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекратил свое существование.

Люди с легкостью принимают мысль, что деньги — это интерсубъективная реальность. В большинстве своем они готовы согласиться и с тем, что античные боги, злокозненные империи и чужие культурные ценности — лишь плод воображения. Однако мы отказываемся признавать фикцией нашего Бога, нашу нацию и наши ценности, ведь они придают смысл нашей жизни. Нам хочется верить, что человеческие жизни имеют некую объективную значимость, и что мы приносим жертвы во имя чего-то более важного, чем порождения нашей фантазии. Но на самом деле жизни большинства из нас значимы только в той сети мифов, которые мы рассказываем друг другу.

Смысл возникает, пишет далее Ю.Н. Харари, когда множество людей совместно сплетают общую сеть мифов. Почему какое-то действо — скажем, венчание в церкви, пост в Рамадан или голосование в день выборов — кажется мне исполненным смысла? Потому что оно кажется таковым моим родителям, а заодно и моим братьям, моим соседям, жителям близлежащих городов и даже обитателям заокеанских стран. А почему все эти люди видят в нем смысл? Потому что с ними солидарны их друзья и соседи. Люди непрестанно укрепляют общие верования самовоспроизводящейся петлей. Каждый виток взаимного подтверждения туже стягивает паутину смыслов, и в конце концов вам ничего не остается, как уверовать в то, во что верят вокруг вас. Но через десятки, а иногда сотни лет паутина смыслов распадается и вместо нее плетется новая. Так развивается история. Люди плетут паутину смыслов и верят в них. Но рано или поздно эта паутина рвется, и, оглядываясь назад, мы не можем понять, как кто-то мог принимать все это всерьез. Крестовые походы, вдохновляемые надеждой попасть в рай, сегодня кажутся нам чистейшим безумием. Холодная война представляется безумием еще большим. Пятьдесят лет назад люди готовы были на жертвы, ослепленные верой в коммунистический рай. Через сто лет наша сегодняшняя вера в демократию и права человека может показаться столь же нелепой18.

Какая реальность — реальная?

Жизненный мир — о котором шла речь выше — воспринимается человеком как некая внешняя, от него не зависящая данность, существующая до и вне нашего восприятия и представляющая собой совокупность — или поток — событий, явлений и процессов, которые происходят в природном и социальном мирах, с участием или без участия людей. Для обозначения этой совокупности обычно используют понятие «реальность» или «действительность». (Иногда ее называют физической реальностью, что не совсем верно.) Эта реальность (видимо, стоит назвать ее «объективная реальность») воспринимается человеком, оформляется в его сознании в виде системы образов и понятий, которую целесообразно обозначить как «субъективную реальность».

Эти события, явления и процессы, именуемые реальностью, могут в какой-то — иногда в весьма сильной — степени затрагивать жизнь людей, а значит, интересовать их. Чтобы принимать эффективные (по какому-то критерию) решения по поводу этих событий, явлений и процессов, люди нуждаются в понимании их значения (в других терминах — смысла) для жизни. Процесс осмысления этих событий, явлений и процессов может происходить в процессе личного (индивидуального или группового) наблюдения за этими событиями, явлениями и процессами или в ходе получения информации от какого-то свидетеля (наблюдателя), который гарантирует подлинность своей интерпретации того, что он видел.

В силу ряда причин, иногда между наблюдателем и людьми, которых интересуют происходящие события, явления и процессы, появляется некий посланник (гонец, глашатай, переписчик), который транслирует сообщение свидетеля — наблюдателя. Такого посланника принято называть медиумом.

Таким образом, картина мира, которая замещает человеку реальный мир, состоит из трех «реальностей»:

  • 1) реальность, которую человек видит, чувствует, осязает лично;
  • 2) реальность, о которой ему поведал свидетель, очевидец, наблюдатель;
  • 3) реальность, о которой ему сообщил гонец, посланник, медиум, который сам ничего не видел, но ссылается на свидетеля, очевидца, наблюдателя.

Продукты личного наблюдения и переживания происходящих в действительности событий, явлений и процессов, соединяясь с теми образами, которые получены от свидетелей и наблюдателей, превращаются в некую целостность, которую стоит назвать «картина мира». (Иногда ее называют образ мира.)19

Введению в научный оборот и активному использованию категории «образ мира» мы прежде всего обязаны А. Леонтьеву, считавшему, что «проблема восприятия должна ставиться как проблема построения в сознании индивида многомерного образа мира, образа реальности»20. Термин «картина мира» в социальной психологии наиболее последовательно эксплицирован в исследовании Е. Артемьевой, в котором он понимается как структурированная совокупность образов объектов мира, систем субъективных значений21. Точнее говоря, это не просто образы объектов, а образы отношений к ним, синтезированные следы взаимодействий. Поэтому «картина мира» представляет собой не просто модель мира в сознании, а модель отношений к объектам мира, фиксированную в определенной точке онтогенетического развития субъекта.

Понятие «образ мира» разрабатывали в основном в контексте изучения проблем сознания (П. Флоренский, М. Бахтин, Ю. Лотман, М. Мамардашвили, С. Рубинштейн, Л. Выготский, А. Леонтьев, Д. Леонтьев, Е. Артемьева, С. Смирнов, К. Альбуханова-Славская, В. Зинченко, Б. Величковский и др.). Исследования велись по двум основным направлениям. Первое направление сконцентрировано на изучении того, как осуществляется познание и освоение человеком мира. Второе направление специализируется на исследовании смыслов существования человека в этом мире.

Крайне важно акцентировать внимание на том, что категории «образ мира» и «картина мира» позволяют рассматривать субъективную реальность как реальность многослойную, включающую как сознательные, так и несознательные элементы. Иными словами, образ — это результат, складывающийся в сознании субъекта; восприятие мира, которое, помимо объективных характеристик содержит и такие субъективные элементы, как эмоциональное отношение к воспринимаемому, основанное на прежнем опыте взаимодействия с ним. Субъективный прежний опыт субъекта концентрируется в «смысловом поле» образа мира — сложной, иерархизиро-ванной системы эмоциональносмысловых образований, которые актуализируются под влиянием стимула и сопровождают каждый акт восприятия тех объектов, относительно которых они уже сформировались. Основываясь на работах В. Петренко, «смысловое поле» образа мира можно определить как категориальную структуру сознания, то есть как систему наиболее глобальных, универсальных категорий, с помощью которых воспринимается и оценивается окружающий мир22. Функционирование смыслового пласта сознания, его категориальной структуры обеспечивает относительную стабильность образа мира, его инвариантность, позволяет стабилизировать процессы осуществления деятельности субъекта и вместе с тем не препятствует формированию новых содержаний и изменению картины мира под влиянием новых практик и накопления субъектом нового опыта.

Исходя из этих концептуальных предпосылок можно констатировать, что в индивидуальном и групповом образе мира должна присутствовать целостная модель отношений к миру, связанная со спецификой деятельности группового или индивидуального субъекта относительно различных аспектов социальной реальности. Указанные методологические позиции в изучении сознания дают основания определить субъективную реальность как образ социальной реальности, присущий определенному социальному субъекту (индивидуальному или групповому). Таким образом, субъективная реальность — это целостная, устойчивая система смысловых образований, которые отражают социальные объекты, явления и процессы в сознании индивидуального или коллективного субъекта и в которых зафиксировано эмоционально-смысловое отношение к ним, основанное на прежнем опыте и опосредующее также дальнейшее восприятие и взаимодействие с объектами и явлениями социальной реальности23.

Смысловые образования сознания существенным образом влияют на восприятие новой информации и ее оценку. Информация о тех или иных объектах и процессах социальной реальности, поступающая субъекту, пропускается сквозь систему смысловых конструктов, что обусловливает ее принятие или непринятие субъектом. В результате наделения этих объектов и процессов личностными смыслами относительно них формируются смысловые установки, влияющие на направленность и прогнозируемость поведения субъекта в значимых для него ситуациях.

При этом очевидно, что конкретная картина мира конкретного индивида не может слишком сильно отличаться от картин мира, которые считаются аутентичными в социальной среде данного индивида (иначе его объявят сумасшедшим). В свою очередь, эта среда включена в целостную социальную систему, которая в каждый данный момент имеет некую относительно устойчивую картину мира.

Еще более сложной становится картина, если взглянуть на проблему «множества реальностей» сквозь призму истории человечества. Как показано в работе А.А. Ковалева24, прослеживается явная связь между «тремя волнами» в развитии цивилизации, выделенными Э. Тоффлером26, и тремя типами реальности, порождаемыми человеком и не совпадающими с «первой реальностью». Эти «три волны» есть: 1) аграрная, появившаяся благодаря неолитической революции; 2) промышленная, порожденная промышленной революцией; 3) информационная, связанная с появлением электроники и электронных СМИ. И каждая из этих «волн» создает свою особую искусственную реальность в рамках ноосферы.

Уже в первобытной культуре возникают представления о существовании «иной реальности» — «мира потустороннего», это сакральный или мистикорелигиозный мир. Представления о «потустороннем мире» получают развитие во всех древних и средневековых цивилизациях, его описания мы находим в мифах, священных текстах и в художественной литературе. Эта реальность, населяемая духами и богами, ангелами и демонами, а также душами умерших людей, обладает множеством особых свойств, которые принципиально отличают ее от обыденной реальности, причем не только природной, но и культурнопрофанной.

М. Элиаде, один из крупнейших культурологов XX в., замечает: «В той или иной форме всегда существует прорыв между сакральным и профанным и переход от одного к другому, причем прорыв и переход составляют саму суть религиозной жизни»26. В связи с этим отметим, что согласно соответствующим поверьям некоторые живые люди могут входить на время в эту «иную реальность» или созерцать ее, аналогично — существа «иного мира» могут появляться или проявляться в обыденном мире и действовать в нем. Но еще важнее то, что эта «вторая реальность» оказывает весьма существенное влияние на всю обыденную жизнь большинства людей, определяя картину мира, в рамках которой они живут, их систему ценностей (высшей из которых становится обретение блаженства в загробном мире, так что земная жизнь начинает рассматриваться всего лишь как подготовка к загробной), мораль, право, обычаи и т.п. Представления о существовании этой «сакральной реальности» сохраняются и сейчас, хотя с приходом «второй», а тем более «третьей волны» цивилизации ее влияние на обыденную жизнь заметно уменьшилось.

В истории человечества на протяжении тысячелетий шло формирование еще одной реальности, порождаемой искусством, ее можно назвать «художественной». До Нового времени искусство было теснейшим образом связано с

«сакральной реальностью», чаще всего отображая именно ее. Но в эпоху Возрождения начинается десакрализация, «обмирщение» культуры, художественная культура постепенно приобретает светский характер, впоследствии этот светский характер стал доминирующим. И во «вторую волну» цивилизации «художественная реальность» вполне уже может претендовать на звание «третьей реальности», поскольку принимает заметно самостоятельный характер. Ее выдуманные персонажи обретают «кровь и плоть» и иногда даже начитают приниматься за существующих в «первой реальности» (классический пример: письма, которые до сих пор приходят Шерлоку Холмсу на Бейкер стрит, 221-6). Хорошо известны и многочисленные примеры влияния произведений искусства на жизнь людей, вспомним, например, о волне самоубийств в XIX в., которая прокатилась по Европе после выхода в свет «Страданий молодого Вертера» В. Гете. В XX в. особо сильное влияние на зрителей стало оказывать кино: не случайно различные представители общественности, психологи и педагоги неоднократно поднимали вопрос о недопустимости в фильмах сцен насилия, жестокости и т.п.

Но если на время отвлечься от религиозной и художественной реальностей и вернуться к обозначенной выше проблеме совмещения личного образа реальности с образами, полученными от свидетелей (очевидцев, наблюдателей), как напрямую, так и через медиумов, то неизбежно возникают по-крайней мере два вопроса.

Первый вопрос: насколько свидетель и медиум квалифицированны и добросовестны, чтобы можно было доверять их свидетельствам о действительности? Беглый взгляд на историю коммуникации показывает, что в прошлом уровень доверия любым медиумам был чудовищно высоким. И какую бы околесицу не нес очередной пророк или свидетель божественного провидения, а также всевозможные пифии, колдуны, шаманы и прочие медиумы, их слова воспринимались как непререкаемая истина. И только начиная с Ксенофана стала формироваться идея античного скептического сомнения. Затем скептицизм вновь возник в XVI-XVII вв. благодаря возрождению интереса к сочинениям античных скептиков и получил дальнейшее развитие в новоевропейском агностицизме. В этот период скептицизм, связанный с критическим отношением к догматизму в любой сфере, стал синонимом свободомыслия (М. Монтень, П. Бейль, Д. Юм). Но это — в мире высокой философии. А в жизни даже простое удостоверение личности появилось в Европе в эпоху Ренессанса. Известно, что паспорта получили легальный статус в 1460 г. Кроме того, в годы войн или эпидемий, вдобавок к паспортам (подорожным и пр.), путешественникам выдавались специальные сертификаты, удостоверяющие их личность, особые приметы, здоровье и поведение. В России некое подобие паспорта появилось только во времена Петра I. 6 июня 1724 г. был издан царский указ, прозванный в народе «плакат». По этому закону крестьянину разрешалось наниматься на работу «для прокормления» в своем уезде. Но для этого помещик (а если его не было — приказчик или приходской священник) должен был выдать ему «письменный отпуск». Для отхода в более отдаленные места необходимо было получить «пропускное письмо» у земского комиссара. Запись о выдаче «письма» заносилась в особую книгу. На оформление пропусков отводилось строго два дня. Не успел комиссар — ему же хуже: грозит «жестокое наказание». В «пропускных письмах» описывалась внешность крестьянина: «рост, лицо, непременные приметы», чтобы «кто другой, воровски получая оное», не мог им воспользоваться. Выдавались «письма» не более чем на три года. Поскольку документы, удостоверяющие личность, в XVIII в. не были достаточно надежными, лиц, осужденных за тяжкие преступления, клеймили. Клеймо — это своего рода удостоверение для избранных.

Сегодня, с появлением сначала массовых печатных изданий, а затем кинематографа и радиовещания, вопрос о роли свидетелей и медиумов вышел не авансцену общественного внимания и исследовательского интереса. Появилось отчетливое понимание того, что картина действительности, которую рисуют эти медиумы, сильно отличается от того, что происходит на самом деле. (Хотя рассказ о том, что происходит на самом деле — это всего-навсего продукт другого субъекта или других субъектов.)

Второй вопрос: насколько человек в принципе способен адекватно воспринимать внешний мир? По поводу этого вопроса идут жаркие споры более двух тысяч лет. Довольно давно было понято, что то, что мы видим и думаем о действительном мире, это некое представление, некий образ, который может быть более или менее близок к реальному положению вещей, но никогда не будет полностью совпадать. Знаменитая аллегория Платона о пещере как раз о том, что люди полагают, будто благодаря органам чувств познают истинную реальность. Однако уже Платону было попятно, что это лишь иллюзии. Не случайно Платон, анализируя принципы построения идеального государства, призывал изгнать из него представителей сферы искусства — художников и поэтов, мотивируя это тем, что умы граждан не должны быть наполнены воображаемыми образами и страстями; другими словами, древнегреческий мыслитель особое значение придавал силе иллюзий. Воздействие на сознание путем трансляции определенных образов и смыслов означает контроль — через контроль над тем, что мы чувствуем, к контролю над тем, что мы думаем.

Уже древние философы не сомневались, что никто и никогда не может охватить своим ощущениями всю действительность, поэтому субъективная реальность представляет собой набор каким-то образом скрепленных фрагментов действительности. И какие именно фрагменты считать реальностью, определяет вполне конкретный коллективный или индивидуальный субъект на основании каких-то ему известных критериев и индикаторов. Таким образом, субъективная реальность — это продукт согласия некоторого количества субъектов по поводу действительности.

Теория познания в философии Нового времени обращается к осмыслению природы реальности в контексте выявления материальной или имматериальной ее сущности. В учениях Р. Декарта, Ф. Бэкона и Дж. Локка реальность связывалась с познанием мира, а главной задачей человечества объявлялось совершенствование разумного познания реальности с помощью методических правил и осуществление разумного контроля над страстями и волей.

Переворот в подходе к рассмотрению реальности связан с именем Дж. Беркли, который предложил идею, согласно которой реальность есть ощущение. По мнению Дж. Беркли, все вещи существуют постольку, поскольку «Я» их воспринимает и познает. Вне моего разума и разума других людей вещь может существовать только в разуме Бога, который и выступает гарантом существования Вселенной. Таким образом, Дж. Беркли обосновал идею о том, что единственно доступное человеку знание — это знание своих собственных ощущений и образованных от них представлений. Такие абстракции, как, например, «материя», вообще бессмысленны, поскольку они находятся за пределами ощущений.

Дальше — больше. Начиная с Ф. Ницше познание реальности связывается с языком, приобретающим самостоятельное значение самодостаточного многослойного феномена. Становится очевидным, что для того, чтобы познать реальность, нужно изучить ее язык. Это послужило началом «лингвистического поворота» — перехода от философии сознания к философии языка.

Культурологи констатировали, что сам процесс восприятия и понимания событий, явлений и процессов в сильнейшей степени детерминирован той культурой, в которой формировались люди. Именно культура является теми очками, точнее — глазами, сквозь которые человек видит окружающий его мир. Поэтому очевидно, что любая картина мира — это специфическая картина мира, представляющая собой проекцию культуры на действительность. Здесь был получен ответ на второй заданный выше вопрос. Выяснилось, что медиум иногда принадлежит к той же культуре, которую исповедуют и свидетель

(наблюдатель), и благодарная аудитория, а иногда медиум представляет совсем чуждую культуру. Совсем интересная ситуация возникает, когда свидетель (наблюдатель), медиум и аудитория принадлежат к трем несовместимым культурам.

Все эти идеи не остались в философских энциклопедиях, а стали руководством для многих исследователей более поздних эпох. Системную атаку на теорию отражения реальности, а следовательно, проблему «правильной» или «неправильной» ее версии, представляемой СМИ, осуществили сторонники такого философского направления, как феноменология. Согласно Э. Гуссерлю и современной социальной феноменологии, степень реальности объекта зависит не от его собственных онтологических характеристик, а от структуры конечной области значений, в которую он включен. Поэтому можно говорить о множественности социальных конечных областей значений («жизненных миров») и их принципиальной несводимости друг к другу27.

Затем к этой проблеме обратились сторонники конструктивистского подхода, связанного с именами П. Бергера, П. Бурдье, Э. Гидденса, И. Гофмана, Т. Лукмана, Н. Элиаса и др. Суть данного направления заключается в том, что социальную реальность постигают как сконструированную, а не как «естественную», «данную» раз и навсегда. С конструктивистской точки зрения социальную реальность постигают как исторические и повседневные конструкции индивидуальных и коллективных акторов. Эти конструкции характеризуются определенной продолжительностью существования и не являются застывшими и неизменными во времени. Эти действия, будучи историческими, осуществляются и объективируются в некой внешней для субъекта сфере, которая своей данностью как бы оказывает «давление» на существующее, но в то же время открывает этому существующему будущее. В таком историческом процессе социальная реальность является одновременно и объективированной, и интерио-ризированной. С одной стороны, социальная реальность — это объективированный мир: индивиды и группы пользуются словами (языком), предметами, установками, институтами и т.д., оставленными предшествующими поколениями, и изменяют их, создают на основании их новые слова, предметы, институты. Эти внешние (объективированные) ресурсы влияют на действия субъектов и одновременно служат точкой опоры для этих действий. С другой стороны, социальная реальность помещена в субъективный, интериоризированный мир, образованный в основном формами ощущения, восприятия, представления и познания. Социализация и обучение делают возможной интериоризацию внешних миров, а индивидуальные и коллективные практики акторов обусловливают объективацию внутренних миров, то есть речь идет о двойном движении 28 интериоризации внешнего и экстериоризации внутреннего .

П. Бурдье определял свой вариант конструктивизма, развиваемый им с конца 70-х гг. XX в., как «структуралистский конструктивизм»: «С помощью структурализма я хочу сказать, что в самом социальном мире ... существуют объективные структуры, независимые от сознания и воли агентов, способные направлять или подавлять их практики или представления. С помощью конструктивизма я хочу показать, что существует социальный генезис, с одной стороны, схем восприятия, мышления и действия, которые являются составными частями того, что я называю габитусом, а с другой стороны, социальных структур и, в частности, того, что я называю полями»29. Таким образом, П. Бурдье, во-первых, различает объективные структуры, лежащие в основе субъективных представлений и содержащие структурные принуждения, влияющие на взаимодействия, а во-вторых, подчеркивает, что «эти представления должны быть усвоены, если хотят, чтобы с ними считались, в частности, в индивидуальной или коллективной повседневной борьбе, нацеленной на трансформацию или сохранение объективных структур»30.

Постепенно эти достаточно взвешенные суждения переформулировались у радикальных конструктивистов в идеи о том, что не существует никакой иной реальности, кроме создаваемой человеком, что вся реальность и суждения о ней — антропогенны, антропоморфны и аксиологичны. То есть не существует одинаковой для всех объективной и независимой от людей реальности. Так же, как не существует независимой от людей, одинаковой для всех объективной, «божественной» по своему статусу, истины. Согласно конструктивистам принципиальное отличие человека от других существ в том, что это не созерцательное и даже не просто активное или деятельное, а именно конструктивное, творческое и постоянно «самотворящее» себя существо. С этой точки зрения знание принципиально ие может соответствовать объективной реальности или «отражать» ее, поскольку единственный доступный индивиду «реальный мир» представляет собой конструкцию, порождаемую самим индивидом в процессе познания на основе своего сенсорного опыта. Это значит, что социальная реальность и социальное взаимодействие индивидов рассматриваются как совокупность мыслей, идей и ценностей и не могут быть сведены к материальным, в философском понимании, условиям31.

Сторонники такого подхода утверждают, что СМИ представляют аудитории события, факты не в виде неких эквивалентов оных, но как их знаки. Таким образом, медийные сообщения стали трактоваться как тексты, конструирующие медиареальность, иными словами, медиареальность предстала исключительно как текстовая реальность32. Главный интерес для сторонников этого подхода представляет не содержание медиатекстов, а вопрос о том, как аудитория декодирует эти тексты, владеет ли аудитория соответствующими кодами. Основной вывод, которые делают конструктивисты, заключается в утверждении, что аудитория воспринимает не события и факты как таковые, а их медиатизиро-ваиные значения. Знаковая реальность замещает, вытесняет непосредственный жизненный опыт переживания реального события. Другими словами, на место понятий «информационная картина дня, представленная СМИ», «событийная канва СМИ», «действительность через призму СМИ» и т.п., которые фиксировали связь медийных образов с самой действительностью, приходит понимание того, что медиареальность оперирует не образами, а именно знаками действительности, то есть опирается на принцип выбора и презентации только того, что соответствует и принадлежит доминирующим образцам, моделям поведения, принятым в данном обществе, смыкается с системой определяющих ценностей этого общества33. Практическим воплощением такого подхода стала так называемая гонзо-журналистика.

Суть такого подхода сформулировал еще У. Томас в известном высказывании, получившем название «теорема Томаса»: если люди определяют какую-либо ситуацию как реальную, она действительно становится реальной по своим результатам.

Дальнейшее развитие конструктивистского подхода логично привело к толкованию медиареалыюсти исключительно как сферы манипуляции медийными сообщениями как знаками, смысл которых — не в передаче факта свершившегося события, а в той форме, в которой оно транслируется СМК. При этом данная форма обусловливает интерпретацию события, то есть порождает его смысл, суть которого в выражении его значения в иерархической системе общества. Знаковая медиареальность отодвинула, заменила реальность жизненного опыта. Знаки-события замещают, вытесняют реальность. При этом для человека, живущего в потоке знаков-событий, представленных массовыми коммуникациями, эти события являются свершившимися и реальными в том случае, если они транслированы, то есть опосредованы массмедиа; иначе они остаются не включенными в картину мира этого человека, будут просто несуществующими для него. Для современного человека реальным, действительным является только то, что коммуникации делают доступными для восприятия, приближают к нему. И эта опосредованная СМК реальность вытесняет реальность, не опосредованную СМК. Особенно очевидным это положение стало, когда возникла возможность представления события СМК в режиме реального времени, что усилило эффект присутствия и «подлинности» представляемого события34.

Эти идеи были развиты постструктуралистами, которые видят в современном обществе борьбу за «власть интерпретации» различных идеологических систем. Постструктуралисты считают, что господствующие идеологии, опираясь на индустрию культуры и средства массовой информации, навязывают индивидам свой язык, то есть образ мышления, соответственно, ограничивая возможности индивида осознавать свое бытие, свой жизненный опыт, лишая его необходимого языка для понимания, интерпретации как самого себя, так и окружающего мира. Постструктуралисты исходят из того, что текст-сознание индивида растворяется в интертексте, определяемом стандартизированным, унифицированным языком господствующей идеологии. Именно поэтому медийная реальность, выражающая господствующие идеологии, выступает с точки зрения постструктуралистов столь всесильной и доминирующей в процессах понимания (интерпретации) субъектом окружающего мира и самого себя.

Еще дальше пошли постмодернисты, для которых знаковая реальность является единственной реальностью. По мнению Ж. Бодрийяра, «допущение реальности всегда было равнозначно ее созданию»35. Философ отмечает, что вся бытовая, политическая, социальная, историческая, экономическая и т.п. реальность изначально включает в себя симулятивный аспект гиперреальности; реальность сделалась игрой в реальность. Сегодня сама реальность гиперреалистична. Ж. Бодрийяр ссылается на то, что уже сюрреализм демонстрировал нам, что самая банальная реальность может стать сверхреальной («реальность превосходит вымысел!»). Иными словами, кодированная реальность является реальностью. Постмодернисты, говоря о реальности современного мира в целом, утверждают, что она стала гиперреалистичной, то есть в этой реальности события, история, культура представляют понятия, которые выработаны не на основе противоречивого реального опыта, а производятся как артефакты на основе элементов кода и технической манипуляции медиума». Все в этой реальности строится на процессе симуляции: модель конструируют, комбинируя разные черты или элементы реальности, и эта модель «разыгрывает» событие, ситуацию реальности. Как пишет Ж. Бодрийяр, «в массовых коммуникациях подобная процедура получает силу реальности: последняя уничтожена, рассеяна в пользу этой неореальности модели, материализованной самим медиумом»36.

Среди прочих признаков и свойства развития медиасреды необходимо проанализировать и такое принципиально важное, как стремление к презентации так называемой гиперреальности.

Под гиперреальностью (от др.-греч. одер — над, сверху и лат. realis — вещественный, действительный) представители семиотики и философии постмодернизма подразумевают совокупность феноменов симуляции действительности, а неспособность человеческого сознания отличать реальность от фантазии, особенно в технологически развитых странах постмодернистской культуры. Данный термин был введен в научный оборот речи Ж. Бодрийяром, который саму эпоху постмодернизма обозначал именно как эпоху гиперреальности. Он обосновывал это тем, что ее характерной чертой является чувство утраты реальности.

В теории данного автора атомарными компонентами сферы гиперреальности являются так называемые симулякры, репрезентации чего-то несуществующего в объективной реальности; они же выступают и в роли ее продуктов. Гиперреальность — это искусственная, виртуальная реальность, обладающая «избытком» (гипертрофированностью или пафосностью) объективно действительности. Данный избыток, по мнению Ж. Бодрийяра, оказывает на подлинную реальность крайне разрушительное воздействие37. Гиперреальность — это такая реальность, которая выступает в виде картинки самой себя по определенному заказу, словно замыкаясь в себе, весьма порочно симулируя неограниченные мощности семиозиса, не отсылая ни гипертекстуально, ни семантически к реально существующим и развивающимся объектам, явлениям и процессам. Главной целью репрезентируемой гиперреальности является подмена реальности в определенных идеологических, коммерческих или прочих интересах конкретных референтных или стремящихся к повышению своей влиятельности

38 социальных групп .

Среди негативных последствий развития гиперреальности на протяжении XX в. и в начале XXI столетия следует отметить то, что адекватная реальности диалектика вещей и соответствующих знаков оказалась во многом утраченной. Данный эффект получил в науке название эмансипации знака или симуляции, которая в немалой степени характеризует современную эпоху. Если реальность производит что-либо, то гиперреальность всего лишь симулирует, убеждает или разубеждает в чем-либо. Если реальность пытается соотноситься с вечными природными и социальными закономерностями, шлифовать до блеска лучшие формы культуры и браковать худшие из них, то сфера гиперреальности, опять же, генерируется и обновляется сугубо в чьих-то интересах. Истина, как соответствие человеческих знаний действительности (если руководствоваться, как минимум, определением Аристотеля), — это непримиримый оппонент коммерческих и политических симулякров.

Ж. Бодрийяр вполне обоснованно утверждал в своих трудах о том, что актуальный для современной эпохи непрерывный поток информации создает некий «белый шум», разрушающий здоровую реальность, обволакивая оригиналы и генерируя неоправданно большое количество копий и симулякров, которые и формируют замещающую реальность сферу. В определенном смысле гиперреальность представляет собой некоторый аналог по отношению к марксистской надстройке. Прискорбно, но факт: то обстоятельство, что общество и «личность» уже давно обитают в гиперреальности, это своего рода несправедливая дань эпохе глобализации и постмодерна. При этом в ходе гуманитарного анализа надо мыслить достаточно широко и с опорой на определенные прецеденты. Выясняется, что процесс подмены или наложения гиперреальности на реальность знаменует собою, по большому счету, этап преломления двух эпох (модерна и постмодерна) в сознании людей, тотальной подмены понятий о «реальности».

Множественные варианты симуляций того, что никогда реально не существовало, приводят к формированию так называемой альтернативной истории, которая ничем не лучше уже известных способов документальной фальсификации. Современные теоретики «вульгарного» либерализма впадают при этом в другую крайность — призывам к полной аннигиляции коллективистских ценностей и смыслов. Организаторы разнообразных фестивалей фэнтези и ролевых игр также грешат тем, что, начиная с, казалось бы, безобидного досугового времяпрепровождения на свежем воздухе, доходят до погружения своих недальновидно мыслящих сторонников в новые витки ядовытых иллюзий и вздорного коленопреклонения перед выдуманными и беспочвенными «традициями».

Сплошь и рядом бросается в глаза техническое безумие совершенного и сверхточного воспроизведения образов, звуков и прочих элементов, крайне редко сопровождаемое передышкой для хотя бы примитивной рефлексии индивидов. Бесконечная репродукция, микродетализация объектов, трансформация таковых в модельные серии также характеризуют активную составляющую гиперреальности. Как отмечал Ж. Бодрийяр, несмотря на их исходную полноценность, реальные объекты с течением времени дереализуются и абсорбируются симулякрами. Крайне острую проблематику в этой связи представляет собою затянувшаяся «холодная война» между Россией и США.

Гиперреальность как совокупность «подлинных подделок» (термин У. Эко) давно заполонила весь рынок сбыта товаров и услуг, где даже самая неискушенная негативная оценка происходящего со стороны свежеиспеченных экспертов может представляться глотком свежего воздуха, фрагментарным восстановлением связи с богатыми традициями критического мышления.

Единственным выходом из сложившейся череды проблем, провоцируемых бурным развитием современных массмедиа, представляется реанимация здоровых человеческих ценностей (Добра, Любви, Справедливости, Истины, Сострадания и т.д.) в пику ущербному технократическому развитию общества. Одни только вузы классического академического типа и религиозные институты, представляющие традиционные, доказавшие свою состоятельность религии, с этой задачей справиться не способны. Необходимо консолидированное участие политической и культурной элит в деле облагораживания и информационного катарсиса каждого гражданина и общества в целом. На этом пути отнюдь не зазорно и восстановление института цензуры, но не в узком политическом, а в общекультурном смысле. Необходимо запрещать трансляцию чего-то очевидно пагубного для массового и индивидуального сознания и как можно интенсивнее распространять позитивные образцы мышления, речи и поведения. Данное обстоятельство нисколько не будет нарушать свободу человеческой воли, поскольку опыт антипримеров на сегодняшний день слишком велик и многообразен.

На наш взгляд, все эти суждения — от Беркли до Бодрийяра и их многочисленных сторонников — несмотря на то, что в них зафиксированы любопытные особенности современного медийного процесса — чрезвычайно тривиальны. Во все времена, вплоть до самых первобытных, любые сообщения всегда имели знаковую природу и всегда использовались для манипуляции сознанием и поведением людей. И во все времена громадное большинство людей не имели никакой возможности проверить подлинность предъявляемых событий. Особенно если речь шла о принципиально непроверяемых явлениях типа разнообразных чудес. И, тем не менее, сквозь знаковую, манипулятивную природу образов действительности всегда просвечивала сама действительность. Есть основания с учетом наработок конструктивистов и постмодернистов вновь вернуться к вопросу о взаимосвязи той реальности, которая существует до и вне наших ощущений (а также до и вне Бога) и тех образов, в которых эта реальность предстает в сознании людей.

Второй ответ проще, прозаичней и, как нам кажется, гораздо ближе к той самой объективной реальности, которой — по мнению Дж. Беркли и его сегодняшних последователей — не существует. Соглашаясь с большей частью инвектив в адрес картины мира, рисуемой массмедиа, должны заметить — не в оправдание, а в объяснение — что медиапространство в целом и картина мира, создаваемая массмедиа, находятся под жестким контролем бизнеса, государственных структур, идеологов и политиков. Вряд ли стоит спорить с утверждением, что качество медиапродукта определяется не журналистами и ведущими теленовостей и ток-шоу, а теми, кто содержит массмедиа и оплачивает работу журналистов и телеведущих. Чаще всего подбор кадров обозревателей-аналитиков производится из числа тех, кто имеет доступ к узкому «внутреннему кругу» политиков, и тех, кто таким образом получает статус экспертов, поэтому и содержание дебатов, дискуссий в медиапространстве крайне редко предполагает включение альтернативных мнений и оценок.

Повышенное внимание программ новостей к «власть имущим», институтам и интересам истеблишмента заведомо воспроизводит и транслирует сложившиеся ценности — «социальный порядок» и «национальное лидерство», закрепляя образ общества, лишенного видимого социального разнообразия, где политика представляется в виде некоего внутреннего дела властвующей элиты. Определенный фокус в изложении и интерпретации событий задает «умеренный» взгляд на общество, что особенно проявляется в требованиях перемен, которые в целом поддерживают сложившуюся систему социальной иерархии. Исследования показали, что, несмотря на кажущуюся «объективность» экономических проблем, их интерпретация в средствах массовой информации также носит идеологический характер. Как отмечают исследователи, большинство экономических новостей касается в той или иной форме подробностей из жизни бизнес-сообщества, но редко имеет раздел, посвященный потребителям или проблемам труда. Сложившаяся практика является результатом прямого и непосредственного сговора медиамагнатов, журналистов и бизнес-элиты, это пример того, насколько сама практика, принятая в сфере продукции массмедиа, подвластна идеологическому влиянию, воспроизводя преобладающие дискурсы, ориентированные на интересы «верхов общества»39.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >