ПЕРСПЕКТИВЫ ЖИЗНЕННОГО МИРА ЧЕЛОВЕКА

Резкое развитие науки и общества ставит на повестку дня проблему адаптации человека и его картины мира к утверждающейся сложности жизненного мира, который, в свою очередь, характеризуется нелинейностью развития, увеличением сложности качества и условий жизни. Исследователи зафиксировали такие особенности жизенного мира, как текучесть1, ускользание2, макдональди-зация3, риски4, кентавризмы5, играизация6, симулякризация7 и т.д. Британский социолог Дж. Урри обозначил такие особенности жизенного мира, как мобильность людей, капиталов, образов, информации в глобальном масштабе, технологический и коммуникационный рост, появление глобальных микроструктур, действующих на принципах самоорганизации8.

В условиях усложняющегося жизненного мира индивид, находясь в пограничном9 положении постоянного принятия ответственности за себя, либо вырабатывает адекватные адаптации и имеет возможность влиять на свою жизнь, либо из пограничного маргинального состояния переходит в состояние люмпенизированное. И здесь понимание люмпена шире, чем прежде, это состояние безвремения, места отсутствия. Риски, страхи и ожидания современного общества свидетельствуют о массовом пребывании людей на границе динамичных и статичных пространств. К статичным могут быть отнесены пространства, в которых человек деиндивидуализирован, «макдональдизирован», пребывает в состоянии небытия, пустоты. Динамичное пространство, наоборот, требует постоянного подтверждения собственной самости, уверенности и активности, собирания и структурирования пространства10.

Для более глубокого понимания процессов, происходящих в современном жизненном мире, необходим анализ основных факторов, вызывающих те последствия, о которых было сказано выше, и возможных направлений управления этими процессами.

Глобализация, информатизация и цифровизация как катализаторы трансформации жизненного мира

События и процессы, происходившие в конце XX в., дали основания констатировать «конец знакомого мира»11 и начало «нового неизведанного мира», где все становится подверженным изменениям: и культура, и общество, и информационная среда, и воспитания, и этика. Понятие «турбулентности», которое раньше использовалось для описания неупорядоченного нелинейного, вихревого движения газовых и жидкостных потоков, вызванное увеличением их скорости, стало широко применяться в текстах, описывающих экономические, политические и социальные процессы. Мы живем в турбулентном мире и к нему надо как-то приспосабливаться. Отсюда тревога и страх, которые ощущают многие люди, даже если они живут во вполне благополучных странах.

Обычно виновниками этой турбулентности называют глобализацию и информатизацию12. Другие исследователи добавляют цифровизацию. На наш взгляд, эти процессы, к анализу которых мы обратимся чуть позже, являются лишь катализаторами другого, главного процесса, суть которого заключается в революционном переходе человечества к новой культуре организации жизни. Таких революций в истории человечества было несколько. Обозначим лишь те, которые имеют отношение к теме наших размышлений. Прежде всего, речь идет о переходе от традиционной (архаической) культуры к культуре индустриального и постиндустриального общества13. Именно здесь проявили свою катализирующую роль глобализация и информатизация. До появления этих процессов каждое сообщество могло организовывать свою жизнь на тех началах, которые поддерживались элитами и достаточно большим количеством населения. Информацию о жизни других сообществ можно было скрывать или умело препарировать. Сейчас миллиарды людей могут лично наблюдать за тем, что происходить в соседних странах, и делать выводы об эффективности различных жизненных культур. Разумеется, все не так просто и прямолинейно, но вектор изменений уже очевиден. Глубинные процессы, происходящие в недрах человеческой цивилизации, вызывают глубокие потрясения и массовые пережива-14 НИЯ .

Однако прежде, чем перейти к анализу хода противостояния тех культур и проблем, возникающих в процессе этого противостояния, рассмотрим особенности глобализации и информатизации, которые и определили остроту противостояния.

Глобализация

Россия, несмотря на очевидное сопротивление части политических и экономических элит, втягивается в глобальные процессы, в том числе и информационные. Это означает, что мы вынуждены менять многие традиционные схемы жизнедеятельности. Это означает, что многие происходящие в России процессы невозможно понять без соотнесения с мировыми процессами15. При этом очень важно в самом начале этой главы констатировать, что глобальные проблемы самым непосредственным образом связаны с повседневной жизнью людей, поскольку глобализация оказывает беспрецедентное давление на наше поведение и наши нравственные принципы. Мы опутаны вездесущей паутиной, которая, с одной стороны, ограничивает нашу подвижность, с другой — передает наши малейшие вибрации на огромные расстояния. Наша повседневная деятельность влияет на жизнь людей и животных на другом конце света; поступок одного человека может вызвать мировой пожар, как это случилось в Тунисе после самосожжения Мохаммеда Буазизи, положившего начало «арабской весне», или после признаний жертв сексуальных домогательств, запустивших движение #МеТоо16.

О глобализации как о феномене обычно говорят, когда те или иные формы деятельности социальных субъектов разворачиваются в планетарном или квазипланетарном масштабе, когда активность эта предполагает глобальный уровень организации и координации и, в то же время, характеризуется определенным уровнем взаимозависимости. Конкретные примеры глобализации, а точнее — интенсификации процессов глобальной взаимосвязи, имеются в различных областях. К ним относят динамику мировой финансовой системы, расширение активности транснациональных корпораций, появление глобальных коммуникационных сетей, небывалый ранее масштаб преодоления людьми национальных границ (за счет потоков рабочей силы, туризма и др.), возникновение властных институтов и сообществ, полномочия которых оказываются шире возможностей национальных государств как таковых17.

Для начала немного истории. Считается, что первые черты глобализации появились еще в эпоху античности, когда Римская империя завладела Средиземноморьем, способствуя переплетению различных культур. Впоследствии бурный толчок процессам глобализации дало развитие рыночных отношений, а потом и эпоха географических открытий18.

В XX в. процессы глобализации шли в ускоренном темпе. В первую очередь этому способствовала научно-техническая революция: развитие технологий морских, железнодорожных и воздушных перевозок, создание телеграфа и телефона. Поспособствовало ускорению процессов глобализации и устранение барьеров для международной торговли, например, серия соглашений между развитыми и развивающими странами, которые в итоге вылились в создание ВТО19.

На сегодняшний день в вопросах определения характерных черт глобализации и, следовательно, самой ее дефиниции царит вполне устойчивое единомыслие. В качестве примера стандартного определения можно процитировать результаты исследовательского проекта университета Бремен, в котором под глобализацией понимается «рост интенсивности и охвата переходящих границы отношений обмена и интеракций, будь это экономические трансакции, культурные и неформальные процессы обмена или циркуляция загрязняющих окружающую среду материалов»20. Другое определение, М. Кастельса, подчеркивает обретение человеческой деятельностью планетарного характера: «Под глобальной экономикой мы понимаем экономику, которая работает сообща в реальном времени в планетарном масштабе. Это экономика, в которой потоки капиталов, рынков труда, информации, сырья, менеджмента и организации интернационализируются и становятся полностью взаимозависимыми»21.

На теоретическом уровне идеи глобализации — правда, без использования этого понятия — содержатся в работе И. Канта «К вечному миру». За много лет до опустошительных мировых войн и постоянно маячащей на горизонте человечества ядерной войны И. Кант описывал идеальный международный порядок. По мысли И. Канта, ни люди, ни народы, коль скоро они ставят целью совместное общежитие, не должны находиться в «естественном состоянии», но должны устанавливать гражданско-правовое состояние между собой. Тем, что некто вступает в гражданско-правовое состояние, то есть обязуется не нарушать чужих прав, он дает гарантии безопасности, которые вправе требовать и от другого. По отношению к государствам такое состояние означало бы существование союза народов, который И. Кант обозначает как федерацию свободных государств, отличая его от устройства государства народов. «Этот союз имеет целью не завоевание власти для какого-либо государства, а исключительно лишь поддержание и обеспечение свободы государства для него самого и в то же время для других союзных государств, что, однако (как это относится и к людям в естественном состоянии), не вынуждает их подчиняться публичным законам и обусловленным ими принуждениям»22. Не скрепленное силовыми санкциями, это состояние, тем не менее, полностью бы отвечало идее права, которая, по И. Канту, заключается в добровольном, исходящим из свободы согласия на подчинение закону. Идеал вечного мирного союза предполагает, собственно, лишь то, что государства находятся на такой высоте правового сознания, когда ни одно из них добровольно не выходит из гражданско-правового состояния, то есть все вместе они образуют «суррогат гражданского общественного союза»23.

И. Кант усилил тезисы Г. Греция о нормах международного правового порядка и рядом с понятием международного права поставил право всемирного гражданства. Это право вытекает из того, что люди и государства могут рассматривать себя как принадлежащие всему человечеству и «граждане общечеловеческого государства». Это право И. Кант конкретизирует (и ограничивает) лишь обязательством гостеприимства, которое, вписываясь в традиционные не-писанные правила человеческого поведения, способствуют развитию сношений людей между собой и впоследствии будут «все более и более приближать род человеческий к всемирно-гражданскому устройству»24. Но это дополнение (обязательства гостеприимства) не является несущественным: оно исходит из представления о высшем достоинстве и свободе человека как исходном пункте правового порядка.

И. Кант подчеркивает, что всеобщая приверженность всемирногражданскому праву является необходимым условием возможности союза государств, направленного к вечному миру, ибо «нарушение права в одном месте чувствуется во всех других»25. Только при обеспечении универсальности этого принципа такое состояние становится реальным. Другая предпосылка — наличие в государствах республиканского устройства, под которым И. Кант (противопоставляя его демократии) понимает реализацию принципов свободы и равенства граждан в государстве, а также осуществление разделения властей. Поскольку философ практически отождествляет республиканское устройство с правовым (конституционным), постольку очевидно, что вне полной реализации правового устройства внутри обществ (правовой общественный договор граждан) недостижимо правовое состояние между обществами (правовой федеративный союз между государствами)26.

Таким образом, представление об универсализме гражданско-правового состояния во всемирном масштабе, лежащее в основании идеи о вечном мире, вполне может служить идеалом, с которым ассоциируется понятие «глобализация». История последних десятилетий неожиданно подтвердила прозрения И. Канта хотя бы в тенденции: с того момента, когда костяк культурных государств приобрел демократическое устройство (здесь взгляды И. Канта должны быть скорректированы), когда интенсивные взаимодействия привели эти государства к большей степени взаимной интеграции и вызвали укрепление международного правового порядка, когда традиционный кодекс международного права был дополнен представлениями о правах человека как высшем правовом основании всемирно-гражданского права, — с этого момента мирное сотрудничество народов, отвергающих возможность взаимной войны, становится все большей и большей реальностью27.

Через много лет после И. Канта практика экономических, политических и социальных процессов побудила ученых обратить свое внимание на необходимость осмысления различий между прежней организацией мира, опиравшейся на систему национальных государств, и новой, предполагающей развитие транснациональных объединений, а в перспективе — создание горбального мира. Как показано в работе М. Кистриной28, термин «глобальное» появился в середине 1960-х гг., когда В. Мур ввел в оборот понятие «глобальная социология»29, а М. Маклюэн — словосочетание «глобальная деревня»30. Мощный импульс исследованиям в этом направлении дали работы И. Уоллерстайна и его последователей, которые с середины 1970-х гг. разрабатывали теорию мир-системы или мир-экономики31. В эти же годы активно разрабатывалась концепция мировой системы (мирового общества). Кроме В. Мура, следует упомянуть работы Дж. Неттла и Р. Робертсона32, Дж. Бартона33. Первоначально дискуссия строилась вокруг понятий «мировое», «международное», «интернационализация». В социологии дискурс глобализации возникает в середине 1980-х гг., когда это понятие стал разрабатывать и популяризировать Р. Робертсон34. С конца 1980-х гг. большинство поисков в области теории изменений сосредоточено на новом генеральном направлении — разработке теорий глобализации. В 1990 г. выходит программный сборник статей «Глобальная культура»35, в котором опубликованы работы ведущих теоретиков И. Уоллерстайна, М. Арчер, Р. Робертсона, М. Фезерстоуна, А. Аппадураи, Б. Тернера и др. С этого времени одна за другой появляются фундаментальные монографии о глобализации, написанные Л. Склэром36, Р. Робертсоном37, О. Ианни38, М. Уотерсом39, А. Аппадураи40, У. Беком41 и др.

В 70-х гг. XX в. было осознано, что если в прошлом мировое сообщество было простой совокупностью независимых частей, то в новых условиях оно стало превращаться в единый организм, в собрание функционально взаимозависимых частей, функционирование которых взаимосвязано. Теперь изменение в одной части означает перемены в другой. Мир превратился в единое целое, которое состоит из человечества и техносферы, измеряемой масштабами Земли. В этих условиях антропогенные нагрузки на природу превысили все допустимые пределы, и она стала деградировать вплоть до полной непригодности к проживанию. Соответственно, глобальные и экологические проблемы в принципе не могут быть решены в рамках национальных «квартир», тем более, что и окружающая природная среда, общемировое биосферное наследие едино на всех жителей Земли и не признает национальных границ. Носившиеся с начала все тех же 70-х гг. в воздухе идеи: «Мы все в одной лодке» и «Космический ко рабль Земля» — создали интеллектуальную атмосферу, которая, помимо объективно разраставшегося экологического кризиса, вынуждала рассматривать глобальное пространство как единый организм. Исходя из этого, ущерб природе, а значит, здоровью и безопасности человека в одном ее уголке негативно отразится на других.

В ходе глобализации, обострения экологического кризиса и в условиях ядерного века вдруг приобрело актуальность понятие глобальной безопасности, которое еще 100 лет назад было лишено всякого смысла. Разразившийся в дальнейшем кризис биполярной системы и утверждение многополярности еще более укрепили в новом видении безопасности. Если ранее увеличение безопасности одного государства осуществлялось за счет уменьшения безопасности его соседа, то теперь, в условиях глобальной нестабильности, увеличение безопасности одной страны способствует увеличению безопасности другой, безопасности разных держав более не противоречат друг другу, а корреспондируются. Глобальная же безопасность складывается из суммы национальных безопасностей. Было осознано, что главной отличительной чертой современной цивилизации является нарастание угрозы самоуничтожения, когда средства жизнеобеспечения социальной системы функционируют таким образом, что превращаются в средства ее разрушения42. Осознание единства общечеловеческой судьбы и, одновременно, личностное, человеческое измерение безопасности — ключевые достижения Римского клуба.

Таким образом, именно в 70-е гг. XX столетия понятия «глобализации» и «экологизации» совместились.

В ходе развернувшейся в эти годы дискуссии о перспективах мировой цивилизации и глобальной культуры выявились разные точки зрения. Сторонники одной из них, абсолютизируя интеграционные тенденции в мире, прогнозировали появление глобальной культурной ойкумены и единой планетарной цивилизации с единым разумом и общей шкалой ценностей. А. Печчеи, основатель Римского клуба, разрабатывал модель социального глобализма, в основе которой лежал «новый гуманизм», то есть примат гуманистических императивов над ценностями материального производства. Римским клубом была поставлена задача создания эффективной системы глобального управления, подчиненная требованиям экологически устойчивого и безопасного развития. Глобализация понималась в рамках социального глобализма как предпосылка совместного выживания и единства общей судьбы человечества. Ее результатом должно было стать создание такого мирового экономического и политического порядка, который бы отвечал общечеловеческим ценностям, первейшей из ко торых является удовлетворение насущных потребностей в равной степени ВСЕХ жителей планеты. Были выдвинуты идеи подписания планетарного соглашения, которое бы позволило создать в международных отношениях правовую основу подобного порядка. Данный правопорядок предполагал полицентричное управление планетой в рамках многополярного мира, полюса которого, согласно распространенной в то время теории конвергенции, постепенно должны были сближаться. Плюрализм, толерантность, коллегиальность в принятии политических решений легли в основу модели глобального управления, названной коллективистской (коммунитарной).

Социальный глобализм требовал сделать акцент на социокультурных и этногенетических последствиях глобальных перемен. Встала задача формирования единого глобального этоса, созданного на основе уникальных для разных этнических групп и народов «культурных кодов с формированием общезначимых культурно-ценностных установок, обусловленных реакцией индивидов на глобальные вызовы»43. Между тем предполагалось их мирное сосуществование и развитие через диалог, и в тех случаях, когда этнос, его культурная идентичность находились под угрозой, глобальное сообщество должно было способствовать его сохранению.

Установление упорядоченного миропорядка теоретиками Римского клуба виделось сквозь призму решения вопроса о «мировом правительстве». Четкость тенденции постепенной гомогенизации мира и тревожные симптомы того, что государство перестало контролировать происходящие в мире процессы, казались объективной предпосылкой данного процесса: «Сейчас не стоит больше вопрос о том, будет или не будет мировое правительство к 2000 г. Вопрос, который надо ставить, заключается в том, каким образом будет образовано это правительство: за счет катаклизма, эволюции или целенаправленной деятельности, будет ли оно тотальным отрицанием насилия или основанным на демократии участия»44. Теоретики Римского клуба, таким образом, понимали, что «мировое правительство» — обоюдоострое оружие, которое может служить и во благо, и во вред мировой цивилизации, и выступали за его модель, основанную на социал-глобализме и «новом гуманизме».

(Впрочем, стоит напомнить, что многие мыслители, осознавая становящиеся все более тесными связи между народами и мечтая о мире без войн и армий, развивали концепцию создания всемирного государства, общепланетного сообщества. Например, В.И. Вернадский разрабатывал концепцию всемирной сферы разума как неизбежного будущего человечества45. Перспективу человечества в создании общепланетного сообщества, всемирного гражданства в той или иной форме видели И.В. Гете, И. Кант, П.Я. Чаадаев, А. Эйнштейн. Например, можно вспомнить мечты и предложения А. Эйнштейна по формированию всемирного правительства46. Некоторые современные российские ученые также утверждают, что если посмотреть на развитие человечества, легко можно увидеть постепенно усиливающиеся связи между различными странами и народами. Развитие средств коммуникации, желание народов понять друг друга, гуманное начало человеческой природы в далеком будущем приведут к образованию всемирного государства. И интеграция нашей страны в мировое сообщество просто неизбежна47).

Сторонники другой концепции считали, что глобализация приведет к возникновению метацивилизации, но последняя выступит лишь «общим знаменателем», не поглощающим и не вытесняющим локальные этнические и культурные различия.

Сторонники третьей точки зрения полагали, что мировая цивилизация и глобальная культура — не более чем футурологический плод утопического сознания. Были и до сих пор есть исследователи, которые скептически относятся к идее глобализации. Они полагают, что говорить о глобализации преждевременно, поскольку «большая часть наиболее впечатляющих проявлений этой тенденции, по сути, локальна и проявляется преимущественно в зоне постиндустриальных стран и в тончайшем слое интернет-электронных связей, протянувшихся от них в другие части мира»48. По мнению У. Бека, в регионах мировой экономики протекают процессы не глобализации, а интернационализации. Это проявляется в том, что мировая торговля и зарубежные инвестиции в основном развиваются внутри Америки, Азии и Европы, а также между высокоразвитыми странами, представляющими эти пространства.49 А.И. Уткин считает, что глобализация является лишь политически востребованной концепцией50. В. Иноземцев тоже критикует проект глобализации как не вполне отражающий реальные процессы, разворачивающиеся в сегодняшнем мире. Контролируя мировое производство технологий и сложных высокотехнологичных товаров, обеспечивая себя необходимой промышленной и сельскохозяйственной продукцией, обладая относительной независимостью от поставок энергоносителей и сырья, постиндустриальный мир вошел в XXI в. автономным образованием51.

Близких позиций придерживаются и те, кто считает, что в качественном отношении глобализация представляет собой заурядное явление: под новым термином скрываются давно известные процессы роста взаимозависимости и формирования единого мирового пространства, лишь претерпевающие количественные изменения и приобретающие иные формы. На различных этапах все мирной истории их основой были, например, экспансия Римской империи; колониальные завоевания, ставшие следствием великих географических открытий, научных и технологических революций и распространения рыночных отношений; освоение наиболее удобных и экономически выгодных коммуникаций между народами и континентами, подобных Великому шелковому пути.

Ситуация коренным образом изменилась в 90-х гг. XX в. Произошли события, которые существенно изменили облик мира:

  • 1) развернулась информационная революция;
  • 2) бурная экспансия транснациональных корпораций привела к сокращению влияния национальных государств в международной экономической жизни;
  • 3) крах коммунистического блока оставил в прошлом биполярный мировой порядок;
  • 4) государства, развивающиеся на постиндустриальной основе, обеспечив себе абсолютное превосходство над аграрно-индустриальным миром, сами встали на путь локализации, все более явно образуя замкнутую и самодоста-
  • 52 точную систему .

Смысловое наполнение понятия «глобализация» изменилось. Категории нового гуманизма и мирового правительства исчезли из научного дискурса. Некоторые исследователи стали использовать понятие «глобализация» для обозначения интенсивной борьбы за установление мирового порядка; скачкообразного роста числа и влияния международных организаций, ослабления суверенитета национальных государств; роста международной торговли; интенсивных миграционных процессов; экспансии западной культуры во все регионы мира и т.д.

Например, Р. Робертсон предлагает понимать под глобализацией процесс всевозрастающего воздействия на социальную действительность отдельных стран различных факторов международного значения: экономических и политических связей, культурного и информационного обмена и т.п.53 М. Делягин, один из первых в России исследователей рассматриваемого феномена, полагает, что глобализация характеризуется такими чертами, как «разрушение административных барьеров между странами, планетарное объединение региональных финансовых рынков, приобретение финансовыми потоками, конкуренцией, информацией и технологиями всеобщего мирового характера. Важнейшей чертой глобализации является формирование в масштабах всего мира не просто финансового или информационного рынка, но финансово-информационного пространства, в котором во все большей степени осуществляется не только коммерческая, но и вся деятельность человечества»54. По мнению В.М. Межуева, под глобализацией следует понимать «усиливающуюся взаимозависимость национальных государств и регионов, образующих мировое сообщество, их постепенную интеграцию в единую систему с общими для всех правилами и нормами экономического, политического и культурного поведения»55.

Обобщение разных точек зрения позволяет выделить несколько конкурирующих между собой теорий глобализации:

  • 1) теории, отождествляющие глобализацию с процессом модернизации;
  • 2) теории, рассматривающие глобализацию в русле миросистемного подхода;
  • 3) теории, интерпретирующие глобализацию как процесс формирования «мироцелостности»;
  • 4) теории, описывающие глобализацию как взаимодействие цивилизаций56.

Впрочем, есть и такие исследователи, которые по-прежнему видят в национальном государстве единственную реальность современного мира. Вот лишь одна цитата из бесконечного ряда ей подобных: «Удовлетворение национальных интересов происходит в рамках процессов взаимодействия государств на международной арене, а также различных социальных сил внутри их. Эти процессы носят характер противоборства и сотрудничества, что в целом позволяет рассматривать их как разновидность борьбы за существование. Последняя вызывает прямое и косвенное соревнование между государствами и заставляет их так или иначе учитывать интересы друг друга. В экономической сфере это соревнование носит характер конкуренции, а во внеэкономических сферах — характер военно-политического и культурно-информационного противоборства. Формы и направленность такого противоборства и сотрудничества определяются национальными интересами. Поскольку ресурсы, направляемые на развитие, для государств различаются лишь частично, то столкновение их интересов перманентно. Именно эти столкновения в ходе удовлетворения национальных интересов порождают угрозы национальной безопасности. Угроза национальной безопасности — это опасность, определяемая деятельностью, препятствующей удовлетворению национальных интересов»57.

В настоящее время, помимо множества эмпирических наблюдений относительно процессов глобализации и их политических оценок, сформировалось несколько методологических подходов систематического изучения глобализации. Каждый из них восходит к определенному философскому видению сущности этих процессов.

1. Эпоха глобального экономического роста.

Первый из подходов определяет результат нового качества экономических отношений в мире. Это в целом оптимистическое видение вещей опирается на позитивную оценку происходящих изменений и представлено рядом ведущих ученых и политиков: Р. Дарендорфом, Ф. Нушелером, О. Лафонтеном, Б. Клинтоном, Б. Гейтсом и др.58 Глобализация, согласно этой точке зрения, есть интенсификация экономического развития, позитивно воздействующая на все прочие сферы общества. Новой оказалась тенденция к сжиманию и концентрации времени и пространства, действующую как революционизирующий экономику фактор производительности. Иначе говоря, глобализация есть новый уровень процветания. Ключевыми для понимания глобализации с этой точки зрения видятся конструктивные качественные изменения в смысле научно-технического прогресса, укрепления демократии во всем мире, повышения благосостояния людей и их культурного уровня и т.д. Глобализация дает возможность ликвидировать казавшиеся прежде непреодолимыми проблемы человечества: сократить количество международных конфликтов, включить в процесс технологического развития развивающиеся страны, победить бедность. Глоба-лизация дает шансы, о которых человечество прежде не могло мечтать . Благодаря ей жизнь человечества в целом становится более управляемой и гармоничной. Проблемы же, которые она несет, будут устранены с ее же помощью благодаря разумной социальной инженерии, то есть активного воздействия на рамочный порядок общества.

Уже из изложения этих тезисов очевидны как чрезмерно оптимистическая оценка, так и односторонний подход к анализу процессов глобализации. Хотя экономика является мотором глобализационных процессов, из ее перспективы никак нельзя оценить всех последствий, инициированных ею в других подсистемах общества. Ограничен и теоретический потенциал этих концепций, исходящих, как правило, из панэкономических установок неолиберализма. Другие подходы отмечены скорее беспокойством, чем оптимизмом.

2. Эпоха глобального мультикультурного общества.

С позиций другого подхода глобализация представляет собой особое качество межкультурных и геополитических отношений. Она означает новый этап истории, сменивший порядок фрагментации колониальных держав в довоенное время и эпоху мирового противостояния во времена холодной войны. Новые проблемы, которые она несет, не проще, чем прежде. Глобализация стирает культурные границы, которые устанавливались тысячелетиями. Глобализация разрушает идентичность, которая будет восстановлена другим путем. Ярким представителем этой линии анализа является С. Хантингтон. Глобализация означает для него, главным образом, рост конфликтности в мире: мир становится ареной конфликтов более мелких систем — культурно-этнических циви лизаций (С. Хантингтон насчитывает их восемь)60. Экономическое развитие в ходе глобализации изменяет геополитическую карту, что чревато множеством новых конфликтов, главный из которых лежит на границе между западной и незападной цивилизациями. Большое значение придается в этом подходе проблемам распределения ресурсов в условиях их недостатка, проблемам передела власти и т.д. Множество приверженцев этого направления концентрируются на анализе возникших геополитических конфигураций: однополюсного мира, геополитического треугольника, многополюсного мирового порядка и т.д.61 Спор идет во многом относительно того, будет ли новый порядок конфликтным или мирным. Понятия цивилизационного конфликта и нового политического порядка являются здесь доминирующими.

В той или иной степени к этой позиции примыкают постмарксисты, которые полагают, что следует отказаться от либеральной иллюзии, что глобализация будет способствовать созданию глобальной культуры, в рамках которой будут мирно сосуществовать частные культурные системы. На самом деле мир пронизан и будет пронизан одним и тем же антагонизмом, вписанным в сердце-вину глобального капитализма62.

3. Глобализация как системная трансформация социума.

С точки зрения третьего подхода глобализация является разрушением традиционного системно-политического порядка, базирующегося на принципах государственного суверенитета и национально-культурной интеграции. Представителей этого направления более всего беспокоит стремительное ослабление традиционных инструментов политического управления и возникающий отсюда вакуум власти. В результате мир начинает развиваться сам по себе, «ускользая» от попыток его разумно упорядочить и направить. Так, популярный в Германии социолог У. Бек в рамках своей концепции «общества риска» характеризует глобализацию как процесс деполитизации и дерегулирования обществ63. Власть в новых условиях разрушения традиционного политического пространства получают совершенно новые исторические актеры, такие как транснациональные корпорации, международные и неправительственные организации, интересы и действия которых очень часто не могут быть поставлены под общественный контроль. Уходят в небытие основные достижения западной цивилизации — «социальное государство», «общество благосостояния», на основе которых достигнута консолидация обществ первого мира. Очевидно, что представители данного направления наиболее чутко реагируют на изменения в политической области. Глобализация ассоциируется у них с новыми угрозами, такими как экологический кризис, проблема третьего мира и т.д. В рамках этого подхода, представленного весьма авторитетными учеными64, предмет наибольшего интереса составляет определение и установление «границ глобализации», вне которых глобализация может стать саморазрушением человечества. Они ищут «пределы роста», в рамках которых глобализация несет конструктивный характер и позитивный потенциал. Впрочем, доминирующей темой в кругу этих идей являются деструктивные процессы глобализации и возможности политического воздействия на этот ход.

4. Глобализация как разрушение культур и традиций.

С позиций четвертого подхода глобализация видится в крайне негативном свете. Это точка зрения решительных противников глобализации65. Она в особенности присуща представителям наиболее фундаменталистски и экстремистски настроенных кругов. Но недооценивать ее нельзя, учитывая, что антиглобалистское движение питается преимущественно из этого источника. Эта позиция успешно доводится до общего сведения с помощью свойственных этим силам экстремистских методов66. В основании такой позиции лежит архаическая идентификация культурной традиции и религиозно-космического порядка. В процессах глобализации видится никак не меньше, чем рука разрушителя божественного устройства. Перераспределение сил и ресурсов в мире, встреча с чужими культурами воспринимается как результат заговора мировой закулисы, как прямое пришествие в мир сил зла. Соответственно, для борьбы с ними позволены все средства, включая террористические. Важно иметь в виду, что наступление глобализации рисуется в апокалиптических тонах не только маргиналам-террористам, но и самым широким слоям населения различных, в том числе цивилизованных, стран, тем, кого глобализация задевает своими разрушительными последствиями и кто воспринимает ее как неведомую, но легко — вплоть до персоналий — идентифицируемую силу67.

Отношение к глобализации

Помимо концептуальных различий, среди исследователей глобализационных процессов отчетливо наблюдаются различия в отношении к этим процессам. Обычно выделяются четыре позиции.

1. Восторженно позитивная, сторонники которой убеждены в том, что, несмотря на временные трудности, глобализация победит во всем мире и принесет с собой всеобщее развитие. Очень часто сторонники этой позиции увязывают идею глобализации с идеей сингулярности, то есть стремительного развития нано-, био-, информационных технологий.

  • 2. Умеренно позитивная, сторонники которой полагают, что глобализация не решит всех проблем человечества, но будет способствовать развитию демократии и более справедливому решения глобальных проблем.
  • 3. Относительно негативная, сторонники которой указывают на то, что основные выгоды от глобализации получат высокоразвитые страны, которые будут определять в будущем судьбу менее успешных стран и народов. Понятно, что ущемленные страны и народы будут требовать своей доли мировых богатств, что вызовет нескончаемые войны.
  • 4. Радикально негативная позиция антиглобалистов, которые указывают на то, что различные народы и государства входят в глобализацию значительно различающимися по своему экономическому, военно-стратегическому и информационному потенциалу. И этот разрыв между ними не сокращается в глобализирующемся мире, а, напротив, растет. Возникает увеличивающийся разрыв между богатым Севером и бедным Югом. В ходе такой глобализации мир остается разобщенным и внутренне конфликтным, разделенным на активные, господствующие и относительно пассивные элементы. Такой образ современного мира отрицает конструктивную роль в процессе глобализации якобы подчиненных элементов и позволяет списать на глобализацию имеющиеся экономические, политические и культурные трудности и проблемы. Среди них: разрушение природной среды, экономические беженцы, глобальные финансовые спекуляции, мировые компьютерные преступления, международная преступность, международный терроризм, угроза утраты национальной и культурной идентичности народов и мн. др.

Антиглобалисты утверждают, что миром правит теневое мировое правительство из влиятельных финансистов, которые, обладая несметными активами, управляют ими безответственно и неэффективно, не считаясь ни с чьими интересами. Поэтому антиглобалистское движение, как уже было показано выше, выступает против усугубления противоречий в экономической, социальной, политической сфере, связанной с засильем транснациональных корпораций и усилением их негативного влияния. Кроме этого, они достаточно последовательно выступают против различных международных образований, финансовых торговых институтов, призванных повышать открытость национальных экономик, таких как МВФ, Всемирный банк, Всемирная торговая организация и др.

В той или иной степени критика процессов, подпадающих по понятие «глобализация», содержится в работах серьезных ученых. Так, например, Ю. Хабермас дает неоднозначную оценку процессам глобализации, указывая на то, что она порождает новые социальные патологии. Вырастающие из становя щихся тесными пространств национальных государств подсистемы социума в ходе глобализации приобретают мировую размерность и таким образом постепенно ускользают из-под политического контроля обществ. Угроза политическому суверенитету государств исходит отныне не только от других государств, но и от системных закономерностей, скрывающихся под маской «нового мирового порядка»68. Побуждаемое к «приспособлению» и к изменению ситуации в смысле улучшения конъюнктуры или снижения «социальных издержек» национальное государство еще способно в среднесрочной перспективе удерживать позиции страны в международной конкуренции, но ничего не может противопоставить общему измерению порядка, происходящему за его спиной69.

Грядущему «развертывающемуся» модерну Ю. Хабермас противопоставляет концепцию «управляемого модерна», который предполагает основательный пересмотр парадигм существующего политического порядка. В конечном счете это означает способность подчинить текущие процессы единому — пусть даже на планетарном, космополитическом уровне — волеобразованию, разумеется, не в форме некоего мирового правительства и даже не в форме государственных объединений, а в виде организующегося в мировом масштабе гражданского общества. Поэтому свой призыв Ю. Хабермас адресует, прежде всего, не к элитам, а населению: «Институциональные инновации не возникнут в обществах, даже если их политические элиты вообще способны к подобной инициативе, если они не найдут резонанс и поддержку в прежде реформированных ценностных ориентациях их населения. Поэтому первыми адресатами подобного “проекта” являются не правительства, а социальные движения и неправительственные организации, то есть активные члены преодолевающего национальные границы гражданского общества»70.

Стоит привести большую цитату из 3. Баумана, который считает, что глобализация и локализация выступают как движущие силы; формы выражения новой поляризации и стратификации жителей планеты на глобальных богачей и локальных бедняков:

«Глобализация и локализация могут быть двумя сторонами одной медали, но две части населения планеты живут на разных сторонах и видят лишь одну сторону — точно так же, как люди на Земле видят и наблюдают лишь одну сторону Луны. Одни могут жить на всей планете, другие прочно привязаны к определенному месту... Глокализация являет собой в первую очередь новое распределение привилегий и бесправия, богатства и бедности, перспектив и безнадежности, силы и бессилия, свободы и закабаления. Можно сказать, что глокализация есть процесс новой всемирной стратификации, в ходе которой выстраивается новая, охватывающая весь мир и самовоспроизводящаяся социокультурная иерархия. Различия и коммунальные идентичности, двигающие вперед и делающие “неизбежной” глобализацию рынков и информации, порождают не разнообразных, а одних и тех же партнеров. То, что для одних — свобода выбора, для других — не знающая пощады судьба. Поскольку число этих других неудержимо растет и поскольку они все глубже погружаются в отчаяние, вызванное бесперспективностью существования, то можно с полным правом утверждать, что глокализация есть не только концентрация капитала, финансов и всевозможных ресурсов, дающих свободу выбора и эффективного действия, но и в первую очередь концентрация свободы действий... Свобода (действий и прежде всего движения капитала) есть та теплица, в которой богатство растет быстрее, чем когда-либо до этого; но если богатство приумножается, оно будет больше давать и другим, говорят утешители. Однако бедняки планеты, новые и старые, наследственные и порожденные компьютером, вряд ли узнают свое отчаянное положение в этом фольклоре»71.

Об этом же говорит известный финансист Дж. Сорос: «Во-первых, это все более увеличивающийся разрыв между богатыми и бедными как внутри стран, так и среди стран. По общему признанию глобализация — не игра с нулевой суммой: выгоды от нее превосходят все затраты, иначе говоря, прирост богатства не просто достаточен для компенсации неравенства и прочих негативных эффектов глобализации, он выше всех затрат. Проблема в том, что победители не собираются выплачивать какие-либо компенсации проигравшим ни внутри стран, ни на уровне государственных отношений. В результате разрыв между богатыми и бедными странами продолжает расти. На земле 1 % населения, составляющего группу богатейших, получает столько же, сколько приходится на 57 % населения, относящегося к группе беднейших. Нельзя сказать, что все это результат глобализации, но она практически ничего не сделала для исправления ситуации»72. Еще более жесткие оценки дают российские исследователи73.

Чтобы как-то примирить разные подходы к оценке глобальных процессов, Р. Робертсон предложил теорию «глокализации». Согласно развиваемым им взглядам, глобализационные процессы могут и должны принимать форму, отражающую местные особенности, обычаи, традиции. Отсюда появление таких социологических понятий, как «локализация» и «глокализация». Локализация направлена на сохранение и развитие традиционных ценностей. Глокализация (сочетание значения антонимов «глобальный» и «локальный») предполагает соединение глобального с локальным, всемирных центров с периферией; то есть сближения всемирного и местного74. Локальное и глобальное, утверждает

Р. Робертсон, не исключают друг друга75. Напротив: локальное нужно рассматривать как аспект глобального. Глобализация, помимо прочего, означает также стягивание, столкновение локальных культур, которые должны получить новое определение в этом столкновении локальностей.

Точка зрения Р. Робертсона и теория «глокальных» культур получили развитие в работах А. Аппадураи, который теоретически обосновывает относительную автономию самостоятельность и внутреннюю логику этой глокальной культурной экономики. В этой связи А. Аппадураи среди прочего говорит о процессах движения людей, определяющих характер неспокойного, меняющегося мира, в котором мы живем; это туристы, иммигранты, беженцы, эмигранты, иностранные рабочие и другие подвижные люди или группы людей; процессах движения технологий, не признающих государственных границ; процессах движения минующих национальные преграды громадных денежных сумм через валютные рынки, национальные биржи и спекулятивные сделки с огромной скоростью, процессах мгновенной пересылки «электронных картинок» и т.п.

Еще дальше пошли создатели концепции «неоглобализма», в рамках которой формируется постсовременная концепция мироцелостности. Суть этой концепции — «мир один, но не един», афористически выраженной М.Я. Гефтером еще в 80-х гг. прошлого века, — предполагает видение глобального целого как образования, где его локальные компоненты необходимо соотнесены посредством всеобщих, прямых и обратных связей, где процессы глобализации и регионализации развертываются одновременно и взаимонеобходимо, где глобальное формирует региональное, а региональное — глобальное.

Оригинальный подход к анализу глобализционных процессов, который можно назвать этическим, предложил К. Апель. По его мнению, главной особенностью глобализации является превращение человечества в неограниченное коммуникативное сообщество. Из такого понимания вытекают приведенные ниже признаки глобализации.

1. Планетарная этика. К конститутивным определениям коммуникативного сообщества принадлежит то, что оно является единым и, соответственно, планетарно глобальным. В нем становится возможным единый глобальный мега-дискурс, конкретизированный в бесчисленных иерархиях практических дискурсов общественности. Существенной чертой при этом является то, что это человеческое сообщество в идеале является неограниченным, то есть в нем преодолеваются все реальные — временные, пространственные, физические, институциональные и пр. — помехи коммуникации76.

  • 2. Универсальная этика. Каждый возможный участник становится тем самым полноценным участником дискурса, интересами которого невозможно пренебречь. Тем самым создается методологическая основа для решения проблемы партикуляризма, которой в философской дискуссии о глобализации отводится важное место. Уже было сказано о том, что идеал «неограниченного коммуникативного сообщества» выполняет функцию «предельного понятия», какую в платонизме, например, играет идея Блага, а в марксизме — идея совершенного бесклассового общества. Идеал совершенного коммуникативного сообщества имеет ту особенность, что критерием совершенства здесь не является объективное субстанциальное (= партикулярное) статичное состояние, которым может быть, например, гармоничность общественных отношений (в марксизме), завершенность автопоэтической системы (Луман) и т.д. Сообщество является коммуникационным только при том условии, если его члены являются — в динамическом смысле — полноценно коммуницирующими личностями, если их интересы могут быть свободно выражены и принимаются во внимание в совместном дискурсе.
  • 3. Этика достоинства и прав личности. Выдвигая требованием равенство всех в коммуникации, К. Апель тем самым ставит во главу угла личность, ее права и интересы. Институциональная система коммуникативного сообщества имеет при этом служебное значение: она должна обеспечивать беспрепятственное осуществление дискурсов и выполнять служебную цель удовлетворения коммуникационных потребностей личности. Аппроксимативное приближение к идеалу коммуникативного сообщества означает все большую модификацию системно-институциональных факторов в направлении утверждения ценности человеческой личности и ее свободы в равенстве коммуникации.
  • 4. Это не означает ограничение компетенций институциональных субъектов международного дискурса, то есть коллективных представителей граждан, таких как государства, организации, сообщества. В той мере, в какой институты организуют дискурсы внутри охватываемых ими сообществ и представляют их результаты через каналы институциональных дискурсов, для них открываются возможности создания иерархии дискурсов на международном уровне, где уже может реализовываться представление о справедливости в отношениях между народами. Императив дискурсивной этики: каждый народ имеет право на собственную культуру, каждый народ должен иметь в международном диалоге равное право голоса, составляет основу этики планетарного коммуникативного сообщества77.

Таким образом, можно констатировать, что, несмотря на откровенный скепсис политических элит и обывателей многих стран по поводу глобализации, скепсис, который явно проявился в избрании президентом США Д. Трампа, массовой поддержке брекзита и некоторых других фактах, идеи и практика глобализации никуда не исчезают.

Информатизация и цифровизация

Нынешний этап человеческой истории характеризуется определенными тенденциями, которые активно обсуждаются в гуманитарных дисциплинах. Речь идет о «динамике социальной и культурной мобильности, территориальных передвижениях, потоках информации, свободно пересекающих географические, политические, социальные границы и управляемых лишь универсальными правовыми установлениями и обобщенными обменными средствами»78. Сегодня общим местом стало декларирование того, что в сфере коммуникации и информации произошел настоящий прорыв: впервые в истории произошло резкое увеличение числа людей, имеющих беспрепятственный и неограниченный доступ к огромным блокам информации. Все эти факторы — сокращение расстояний, облегчение процесса сообщения с внешним миром, ускорение социальных процессов, свободный доступ к информации — квалифицируются многими как высшие достижения цивилизации. Именно поэтому информатизация стала драйвером многих социальных процессов.

О значении информатизации для судеб человечества говорили в 2003 г. в Женеве, а затем в 2005 г. в Тунисе на Всемирных встречах на высшем уровне по вопросам информационного общества. В работе женевского этапа приняли участие делегации высокого уровня из 175 стран, в том числе почти 50 глав государств и правительств и вице-президентов. Всего во Всемирной встрече на высшем уровне по вопросам информационного общества и связанных со Встречей на высшем уровне мероприятиях приняли участие более 11 тыс. человек. Была поставлена цель — ликвидация цифрового неравенства путем расширения доступа к Интернету в бедных странах79. Был провозглашен как праздник Всемирный день электросвязи и информационного общества. Еще более амбициозные цели были сформулированы в ходе тунисского этапа Всемирной встречи80. После Тунисской встречи в 2005 г., начиная с 2006 г., вплоть до 2017 г. саммиты WSIS проходили ежегодно, как правило, в полузакрытом режиме. Вопросы информатизации обсуждаются на Давосском форуме и других мировых площадках.

Среди многочисленных толкований информатизации на сегодняшний день наиболее полным представляется такой взгляд на информатизацию, который описывает ее как системно-деятельностный процесс овладения информацией как ресурсом управления и развития с помощью средств информатики, ставящий перед собой цель создания информационного общества и на этой основе — дальнейшего продолжения прогресса человеческой цивилизации.

По мнению ряда авторов, информатизация включает в себя три диалектически взаимосвязанных субпроцесса:

  • 1) медиатизацию — процесс совершенствования средств сбора, хранения и распространения информации;
  • 2) компьютеризацию — процесс совершенствования средств поиска и обработки информации, а также
  • 3) интеллектуализацию — процесс развития способности восприятия и порождения информации, то есть повышения интеллектуального потенциала общества, включая использование средств искусственного интеллекта81.

Анализируя процесс информатизации всех сфер общественной жизнедеятельности, о которых шла речь выше, исследователи выделили пять этапов этого процесса, которые получили название информационных революций, связанных с кардинальными изменениями в сфере производства, обработки и обращения информации. Считается, что первая информационная революция связана с изобретением письменности, что привело к гигантскому качественному скачку: появилась возможность фиксировать знания на материальном носителе, тем самым отчуждать их от производителя и передавать знания от поколения к поколению. Вторая информационная революция (середина XVI в.) вызвана изобретением книгопечатания (Иоганн Гутенберг). Появилась возможность тиражирования и активного распространения информации, возросла доступность людей к знаниям. Изобретение книгопечатания радикально изменило индустриальное общество, культуру и организацию деятельности. Третья революция (конец XIX в.) обусловлена изобретением электричества, благодаря которому появились телеграф, телефон, радио, позволяющие оперативно передавать и накапливать информацию в любом объеме. Четвертая революция (середина XX в.) связана с изобретением вычислительной техники, появлением персонального компьютера, сетей связи и телекоммуникаций. Стало возможным накапливать, хранить, обрабатывать и передавать информацию в электронной форме. Возросли оперативность и скорость создания и обработки информации, увеличилась скорость передачи поиска и получения информации. Сегодня мы переживаем пятую информационную революцию, связанную с формированием и развитием трансграничных информационно-коммуникационных сетей, охватывающих все страны и континенты, проникающих в каждый дом и воздействующих одновременно и на каждого человека в отдельности, и на огромные массы людей. Суть этой революции — интеграция в едином информационном пространстве программно-технических средств, средств связи и телекоммуникаций, информационных запасов или запасов знаний как единой информационной и телекоммуникационной инфраструктуры. Активнейшим образом развивается трансграничная информационная сеть Интернет82.

Так понимаемая цифровая цивилизация может быть представлена с помощью следующей схемы (рис. 7.1)83.

Схема цифровой цивилизации

Рис. 7.1. Схема цифровой цивилизации

В качестве прогноза можно предположить, что дальнейшее развитие цифровизации всех информационно-коммуникационных процесс обеспечит переход какой-то части человечества в фазу сингулярной революции. Понятием «сингулярность» обозначается такой период ближайшего будущего, когда скорость технического развития будет настолько высока и изменения окружающего мира будут настолько фундаментальны, что это кардинально изменит все наше существование за очень короткое время. Так, директор по инженерным разработкам Google, известный изобретатель Р. Курцвейл — наиболее яркий сторонник концепции технологической сингулярности, которая предполагает, что к 2035-2040 гг. прогностические кривые развития науки и новых технологий станут почти вертикальными, то есть скорость развития в единицу времени станет неимоверно высокой и будет расти по экспоненте и дальше. Произойдет это на основе искусственного интеллекта и применения информационных технологий во все большем числе сфер. Технический прогресс выйдет из-под контроля людей, которые просто будут не в состоянии следить за развитием, происходящем в бешеном темпе. Развитие техники неизбежно ведет к созданию сущностей с интеллектом, превышающим человеческий. Наука может достичь такого прорыва разными путями (и это еще один довод в пользу того, что прорыв произойдет):

  • • компьютеры обретут «сознание», и возникнет сверхчеловеческий интеллект (в настоящее время нет единого мнения о том, сумеем ли мы создать машину, равную человеку, однако, если это получится, несомненно, вскоре затем можно будет сконструировать еще более разумные существа);
  • • крупные компьютерные сети (и их объединенные пользователи) могут «осознать себя» как сверхчеловечески разумные сущности;
  • • машинно-человеческий интерфейс станет настолько тесным, что интеллект пользователей можно будет обоснованно считать сверхчеловеческим;
  • • биология может обеспечить нас средствами улучшения естественного
  • 84 человеческого интеллекта .

Упомянутый выше К. Шваб полагает, что тот уровень развития коммуникационной системы, который мы обозначаем как сингулярная революция, предполагает развитие таких направлений, как облачные технологии, Интернет вещей, искусственный интеллект, большие данные, виртуальная и дополненная реальность, цепочка блоков («блокчейн») и ее важнейшее приложение — крипто-валюта, различного рода компьютерные платформы, создающие экономику совместного потребления, и др. По мнению К. Шваба, многие из перечисленных инноваций только зарождаются, но вскоре наступит тот переломный момент, когда они «начнут развиваться, наслаиваясь и усиливая друг друга, представляя из себя переплетение технологий из мира физики, биологии и Цифро-v. 85 вых реалии» .

Недалекое будущее видится экспертам следующим образом:

  • • 10 % людей носят одежду, подключенную к сети Интернет;
  • • 90 % людей имеют возможность неограниченного и бесплатного (поддерживаемого рекламой) хранения данных;
  • • 1 трлн датчиков, подключенных к сети Интернет;
  • • первый робот-фармацевт в США;
  • • 10 % очков для чтения подключены к сети Интернет;
  • • 80 % людей с цифровым присутствием в сети Интернет;
  • • производство первого автомобиля при помощи 3D-печати;
  • • первое правительство, заменяющее перепись населения источниками больших данных;
  • • первый имеющийся в продаже имплантируемый телефон;
  • • 5 % потребительских товаров создано с помощью технологии 3D-печати;
  • • 90 % населения используют смартфоны;
  • • 90 % населения имеют регулярный доступ к сети Интернет;
  • • бесплатные автомобили составляют 10 % от общего количества автомобилей на дорогах США;
  • • первая пересадка печени, созданной с использованием технологии 3D-печати;
  • • 30 % корпоративных аудиторских проверок проводит искусственный интеллект;
  • • правительство впервые собирает налоги при помощи цепочки блоков (технологии блокчейн);
  • • более 50 % домашнего интернет-трафика приходится на долю приложений и устройств;
  • • превышение количества поездок/путешествий на автомобилях совместного использования над поездками на частных автомобилях;
  • • первый город с населением более 50 тыс. без светофоров;
  • • 10 % всемирного внутреннего продукта хранится по технологии цепочек блоков (технологии блокчейн);
  • • первый робот с искусственным интеллектом в составе корпоративного совета директоров86.

В докладе «The Evolving Internet» («Растущий интернет») компаниями Cisco и Monitor Group предложено четыре возможных сценария развития Интернета до 2025 г. Согласно одному из них глобальная сеть, превращаясь в критически важный для человечества фактор, продолжит двигаться по траектории быстрого развития87. Три других сценария исходят из возможности реализации серьезных рисков и угроз развитию сети (неблагоприятный экономический климат, угрозы безопасности, потеря устойчивости и управляемости сети). Появился даже термин «Splinternet», используемый для описания раскола и разделения Интернета из-за различных факторов, включая технологии, политику и национализм88.

Впрочем, дело не только в Интернете. Об иных возможных проблемах наступающего будущего размышляют многие ученые. Вот лишь два примера.

Существует технология «CRISPR/Cas9», которая позволяет создавать генетически модифицированные организмы: например, такие грибы, которые не темнеют на воздухе. Недавно сделали еще помидор, который не требует самоопыления. Можно сделать генетически модифицированных людей. Пока что людей не сделали, но сделали генетически модифицированные эмбрионы. Первые работы в этом направлении были проведены с помощью технологии «CRISPR/Cas9» в Китае. «CRISPR» вносит фундаментальные изменения в ДНК человека, позволяет делать то, что называется мутагенная цепная реакция. То есть обычно мы передаем своим потомкам только часть некоторых своих генов, но можно сделать такую генетическую модификацию, которая будет передаваться всем потомкам. Тот ген, который мы переносим, может перескочить с отцовской хромосомы на материнскую, с материнской на отцовскую и таким образом достаться всем потомкам организма89. Технология «CRISPR» дешевле и проще в использовании, чем другие методы генной инженерии. Сейчас и в Великобритании разрешено проводить дальнейшие исследования этой технологии. Таким образом, вопрос о создании генетически модифицированных людей — это просто вопрос времени.

Ю. Хабермас пишет о том, что размах биотехнологического вмешательства не просто поднимает сложные моральные проблемы, как это было до сих пор, но ставит вопросы совершенно иного рода. Ответы на них затрагивают этическое самопонимание человечества в целом. Прогресс биологических наук и развитие биотехнологий не только расширяют известные возможности действовать, но и позволяют осуществлять новый тип вмешательства в человеческую жизнь. То, что прежде было «дано» как органическая природа и, в крайнем случае, можно было «вырастить», сегодня превратилось в сферу целенаправленного вмешательства. Для искусственно созданных субъектов вследствие этого возникает новый вид отношения к самим себе, глубоко затрагивающего их органический субстрат. То, как эти субъекты захотят использовать богатые возможности новых игровых пространств принятия решения: автономно, соразмерно нормативным соображениям, принимающим участие в демократическом формировании воли, или произвольно, опираясь на субъективные предпочтения, умиротворяемые посредством рынка, — зависит теперь именно от самосознания и самопонимания данных субъектов. При этом речь вовсе не идет о культурно-критическом жесте протеста против вызывающего всеобщее одобрение прогресса научного познания, но единственно о том, затрагивает ли и если да, то как именно, рост этих научных достижений наше самосознание

90

как ответственно поступающих существ .

Опираясь на выполненный выше анализ, можно предложить следующую схему развития информационно-коммуникационного универсума, соотносимую с определенным типом цивилизации (рис. 7.2).

Цивилизация Гуттенберга

-----—й Цивилизация рукописных текстов

Цивилизация

Устной речи

Рис. 7.2. Схема развития информационно-коммуникационного универсума

Следует отдавать себе трезвый отчет в том, что в условиях массового внедрения информационных и компьютерных технологий увеличилось количество не только позитивных, но и негативных методов воздействия средств электронной культуры как на отдельно взятую личность, так и на общество в целом. Размывание границ между «массовым» и «элитарным» стало отличительной чертой культурной парадигмы информационного общества, ориентированного на всеядность идей и не всегда обоснованные компромиссы моральноэстетических позиций. Компьютерные и телекоммуникационные технологии давно уже стали своеобразным инструментом информационной, политической и духовной экспансии, средством для создания новых социальных мифов.

Различные специалисты нередко отмечают следующий (неутешительный, на их взгляд) факт: социальная информатизация временами трактуется исклjoчительно как развитие информационно-коммуникативных процессов в обществе на базе образцов новейшей компьютерной и телекоммуникационной техники. Однако гораздо целесообразнее трактовать информатизацию общества как такое развитие, которое заключается в качественном совершенствовании, радикальном усложнении социокультурных систем, интенсификацией когнитивных процессов. Для того чтобы общество не теряло свои гуманистические ориентиры и ценности, информатизация должна быть в хорошем смысле «слита» со сложными процессами социальной интеллектуализации, которая в значительной степени повышает творческий потенциал развития личности и ее энергоинформационной среды91.

Важным вызовом является формирование глобальных коммуникационных сетей. Этот процесс характерен для большинства стран с развитой экономикой. В современном мире прекращается сосуществование относительно замкнутых, соединенных друг с другом лишь немногочисленными каналами локальных, региональных, национальных и континентальных коммуникационных систем; их место во все большей мере занимает глобальная коммуникационная сеть, основной структурной характеристикой которой является разделение на центр и периферию. Старые локальные, региональные и национальные коммуникационные центры, встраиваясь в новую глобальную сеть, подчиняются новой глобальной дифференциации. В новом глобальном мире обычная газетная редакция, радио- или телевизионная станция может добыть собственными силами, проанализировать и прокомментировать лишь ничтожную часть информации, интересующей целевую аудиторию. Ей приходится пользоваться сообщениями централизованных источников, каковыми являются ведущие национальные или международные информационные агентства. Таким образом, все редакции являются включенными в единую глобальную информационную систему, структурированную по принципу «центр — периферия». Редакционный журналист обеспечивается информацией и сообщениями со всего мира, однако сам он не имеет никакого влияния на продуцирование этой информации и этих сообщений. Журналист включен в коммуникационный процесс, который практически не поддается его контролю. Стандартизуется, например, новостной поток: информацинное агентство должно выдать потребителям строго определенное количество информационных сообщений за соответствующий промежуток времени, информация должна быть представлена в строго регламентированном порядке, отзывы к публикациям чаще всего модерируются. Стандартизуется и сам процесс восприятия информации.

Стремясь освоить возможности мирового информационного рынка, крупнейшие медиаконцерны в послевоенный период перешагнули национальные границы, их деятельность приобрела транснациональный характер. Наиболее крупные и экономически могущественные объединения, использующие новейшие коммуникационные технологии и огромные материально-финансовые ресурсы, сегодня доминируют на международном рынке новостей, их операции приобрели поистине всемирный размах. Сегодня на мировом рынке информации и коммуникаций ведущие позиции занимают могущественные корпорации, базирующиеся в основном в США. В этом же списке стоят такие крупнейшие американские компании, как CNN, The Walt Disney Company и Euronews.

В информационном пространстве появляются так называемые «глобальные новости», которые важны для жителей всех стран. Пример — американские выборы, прошедшие в ноябре 2016 г., по результатам которых победу одержал Дональд Трамп. Информационные ресурсы по всему миру — американские, европейские, азиатские — на протяжении нескольких дней были заполнены информацией о Д. Трампе: они приводили статистику выборов, биографию политика, рассказывали о его предвыборной кампании. В ночь выборов на многих российских площадках шла онлайн-трансляция несмотря на то, что событие происходило в другой стране. Также по всему миру освещаются церемонии вручения международных премий (Нобелевская премия, Премия Американской академии кинематографических искусств и наук «Оскар») или крупные спортивные соревнования (Олимпиада 2016 г. в Рио-де-Жанейро). Таким же охватом обладают новости о крупнейших терактах (взрыв в редакции Charlie Hebdo, теракт в Париже 13 ноября 2015 г.).

Объединение информационного поля неизбежно приводит и к объединению моделей СМИ. Несмотря на то, что в разных странах они различные, существуют определенные принципы и стандарты, по которым работают журналисты в Америке и в России, в Англии и в Израиле. В конечном счете это обусловливает и появление общих форматов в СМИ. Например, в 2012 г. в Америке с подачи The New York Times появился первый в мире лонгрид. Назывался он Snowfall: The Avalanche at Tunnel Creek («Снегопад: лавина в проходе Крик») и был посвящен группе горнолыжников, совершивших поход в Каскадные горы в США. При подъеме их застала лавина, из-за которой несколько человек погибли. Этот лонгрид породил так называемый формат «длинных форм», на пару лет захлестнувших мировые СМИ. Например, в России лонгриды начали выпускать такие издания, как Lenta.ru, «Коммерсантъ» и ТАСС.

Этот переход форматов особенно хорошо заметен на примере телевидения. Одна из наиболее знаменитых передач, которая транслируется по всему миру, модифицируясь в зависимости от страны, — телевизионная игра «Кто хочет стать миллионером?» Первая версия под названием «Who Wants to Be a Millionaire?» появилась в Англии в 1998 г. и к настоящему моменту уже завоевала весь мир. К этому списку можно добавить такие телепередачи, как «Голос» (вокальное телевизионное шоу, представляющее собой российскую адаптацию «The Voice of Holland» — «Голос Голландии»), «Фактор А» (российская версия британского проекта «The X Factor»}, реалити-шоу «Последний герой» (аналог американского «Survivor»), «Дом» (формат программы был приобретен у английской телекомпании Zeal), «Холостяк» (аналог американского проекта «The Bachelor», который реализуется в восьми странах мира). Более крупная вариация такого культурного обмена — схожие фильмы и сериалы. Одним из наиболее явственных прецедентов был российский телесериал «Не родись красивой», адаптация колумбийской теленовеллы «Yo soy Betty, la fea» («Я — Бэтти, дурнушка»), которая вошла в Книгу рекордов Гиннеса как самая успешная теленовелла всех времен. Ее аналоги вышли как минимум в 28 странах.

Все эти аспекты формируют единое глобальное информационное общество, чьи политические, технологические и правовые принципы были впервые сформированы в Окинавской хартии глобального информационно общества в 2000 г.92 Как отмечает Н. Панарина в работе «Глобализация и информационное общество», «очевидное усиление потребностей мирового сообщества в объективной, достоверной и своевременной информации об общественных процессах является одной из важнейших особенностей современного этапа глобализации, широкого применения глобальных информационных систем, поэтому вопросы правового обеспечения информационной безопасности приобретают особое значение, поскольку оказывают существенное воздействие на правовые, государственные и политические системы государств и на процесс построения информационного общества в России»93.

Еще один вызов — медиатизация социальных институтов. Речь идет о том, что в процессе взаимодействия социальных институтов с массмедиа происходит инкорпорирование схем и правил, характерных для деятельности средств массовой коммуникации, в систему правил, организующих действия и взаимоотношения людей в рамках определенного социального института; превращение социальных институтов в активных субъектов медиапространства, использующих медиаресурсы для создания благоприятных условий для своей деятельности; постепенный переход от сотрудничества со СМИ к управлению ими.

В условиях усиливающейся активности транснациональных медиакорпораций на мировом информационном рынке ряд государств мира и их национальные медийные организации стремятся выработать альтернативу растущему конкурентному давлению94.

Высокоразвитая индустрия кино в США делает возможным, таким образом, использовать ее и в политических целях. Известно, что многие американские фильмы продаются к прокату, к примеру, в Египте, Сирии, России и многих других странах за символическую цену, ибо более важным представляется завоевание максимально широкого сектора рынка идей и ценностей. Стремление к культурной самоидентификации нации и народа переплетается с тенденцией интернационализации культур, зачастую порождая острые политические коллизии.

Противоречия в сфере обмена информацией получили развитие в отношениях и между развитыми странами. Министр культуры Франции возглавил общенациональную кампанию против «культурной экспансии» США, «американизации» французской культуры. В результате были приняты специальные законы, регулирующие соотношение американских и французских фильмов в кинотеатрах, меры государственной поддержки национального кинематографа.

Одним из ключевых является и другое обстоятельство. Развитие мирового рынка и та существенная роль, которую при этом выполняют мировые коммуникационные конгломераты, идет параллельно с небывалым ранее распространением феномена потребления. Культура-идеология потребления буквально заявляет о том, что смысл жизни состоит в обладании вещами. Отсюда, только потребляя, человек может реализовать свои жизненные возможности, а для того, чтобы оставаться человеком, он должен постоянно потреблять.

Именно поэтому все больше информационного пространства на телевидении, радио, в печатных изданиях самых разных стран, в том числе и России, отводится для реализации глобальных маркетинговых стратегий. Это осуществляется как за счет собственно рекламных материалов, так и в опосредованной форме — с помощью самой различной художественной продукции.

Уже очевидны как позитивные, так и негативные эффекты глобализирующейся коммуникации.

Позитивные. Новые средства информации и коммуникации помогают преодолеть многие из физических препятствий для коммуникации (удаленность, недостаток времени); повышают возможности участников коммуникации довести до других и обосновать свою точку зрения, организовывать дискурсы и участвовать в дискурсах (увеличивают информационную емкость общества, снижают издержки обмена информацией); делают более прозрачными и даже в некоторых случаях снимают границы институтов и культур, продуцирующих конвенциональную мораль «субстанциальной нравственности»; повышают степени свободы личности и предоставляют большее, чем прежде, количество предпосылок для укрепления постконвенциональной морали.

Негативные. Глобализация разрушает «коммуникацию малых расстояний» — институты соседства, цельность местных общин; новые средства коммуникации являются эффективным ресурсом власти и доминирования, обладание ими позволяет исключать из коммуникации неугодных (неинтересных) участников, темы, точки зрения; разрушение сложившихся сообществ ведет к дезинтеграции обществ, распаду сложившихся нормативных систем и, в конечном счете, к деградации личности; освобождение от традиций и конвенциональных норм повышает степени произвола и анархии, чревато эгоизмом и аморализмом личности.

Очевидные изменения происходят и на личностном уровне.

  • 1. Современный человек включен во множество коммуникативных контактов, которые он старается поддерживать. «Без аккаунтов в нескольких социальных сетях с бесконечным потоком комментариев от знакомых и незнакомых людей, без нескольких мессенджеров с неостановимой перепиской представить себе современного человека просто не получается. Он и есть эти аккаунты, он — эта переписка, его главное занятие — постоянное, прерываемое пока разве что на сон общение. Прочие важные занятия — работа, еда, секс — от постоянного общения всерьез уже не отвлекают. Или даже предполагают его»95.
  • 2. Отмечается потеря ощущения социальной иерархии. Любой и каждый участник коммуникации убежден в своем праве вступить в коммуникацию с кем угодно и внести в мировую копилку любые, самые бредовые свои соображения. Современный человек спешит поделиться с целым миром каждой своей мыслью и каждым переживанием, не задумываясь о том, что мысли бывают нелепыми, а переживания иногда — слишком интимными.
  • 3. Повышается уровень агрессивности коммуникации, опосредованной цифровыми устройствами и несвязности, бессодержательности межличностной коммуникации без цифровых устройств.
  • 4. Меняется система взаимоотношений индивида с коммуникационными сетями. Характерная особенность контактов современной аудитории с любыми текстами — поверхностность и многозадачность. Под поверхностностью понимается специфическая форма самозащиты индивида от чрезмерного количества сообщений, пытающихся прорваться в его сознание. Впрочем, есть исследователи, которые полагают, что поверхностность связана не только с избытком актуальной информации, но и является фундаментальной характеристикой всей современной культуры96.

Не углубляясь в анализ этой гипотезы, отметим, что привычный для интернет-пользователя способ получения информации — переход со ссылки на ссылку для быстрого получения как можно большего количества разнообразных сообщений. Умение воспринимать несколько сообщений сразу не только исключает возможность сосредоточения, глубокого погружения, но и постепенно уничтожает саму способность к такому погружению. Способ взаимодействия с информацией, характерный для цифровой культуры, основывается на рассредоточенном внимании. Стратегия «скольжения по поверхности», выработанная современным типом культуры, дает возможность человеку воспринимать большие объемы информации, становясь не только способом взаимодействия с информацией, но и способом существования, поскольку в ситуации отсутствия «глубины» единственным способом заполнить пустоту оказывается именно это «скольжение по поверхности».

Что касается многозадачности, то совместное исследование консалтинговой компании BIGresearch и The Media Center (исследовательское подразделение Американского института прессы) показало, что 61,8 % американцев, ищущих информацию в Сети из дома, одновременно с этим смотрят телевизор. Радио нисколько не мешает работать в Интернете 52,1 % опрошенных. 46,9 % респондентов признались, что совмещают прослушивание радиопрограмм и чтение газет, а 17,7 % умудряются одновременно слушать радио и смотреть телевизор. У 65 % опрошенных регулярно или довольно часто включен телевизор во время чтения книг, у 74,2 % — во время чтения газет. Впрочем, доля совмещающих телесмотрение с иными видами умственной деятельности находится в прямой зависимости от жанра телепередачи, замечают авторы доклада. Если смотреть обычный кинофильм и читать при этом газету умудряются 64,3 % респондентов, то за поворотами сюжета полицейского детектива поверх газеты способны следить лишь 56 %. Читать газету во время показа комедии могут лишь 51,5 % респондентов97.

81 % современных детей и подростков, то есть каждые восемь из десяти, способны одновременно пользоваться сразу несколькими медиаканалами, например: смотреть телевизор и играть в видеоигры, и регулярно это делают. Это следует из очередного исследования фонда Kaiser Family Foundation «Медийная многозадачность среди американской молодежи: распространенность, парность, прогнозы». Лишь каждый пятый подросток (19 % опрошенных) заявил, что не потребляет медиаинформацию по нескольким каналам сразу98.

По данным этого исследования, дети, для которых было обычным делом работать на компьютере, куда чаще практикуют мультизадачность, чем их «некомпьютеризированные» сверстники. 64 % детей, которые используют компьютер, заявили, что практикуют во время работы мультизадачность. По данным аналитической компании Burst Media, подростки нередко даже умудряются делать домашние задания, совмещая процесс с просмотром телепередач или иным подобным видом деятельности.

«Медийная многозадачность часто воспринимается как нечто само собой разумеющееся, однако на самом деле эта особенность самым глубоким образом меняет способность потребителя воспринимать и помнить однажды увиденный контент и рекламные сообщения», — подчеркивает Дебра Аго Уильямсон, старший аналитик eMarketer и автор доклада «Многозадачные потребители: есть ли на самом деле с ними связь?» «В течение дня потребители используют так много медийных каналов, что исследователи уже начинают говорить о том, что двадцатичетырехчасовой день для таких людей превращается в нечто гораздо более длинное», — замечает она". По данным исследования, проведенного совместно Yahoo! и OMD, потребители сегодня в среднем «проживают» не 24, а 43 ч в сутки. В частности, 16 часов в этих «сутках» у них оказывается заполненным медиа- и технологическими каналами.

Технооптимисты и технопессимисты

Размышления о путях дальнейшего развития человечества стимулировали возникновение двух направлений в понимании возможностей современной цивилизации, опирающейся на информационные технологии: технооптимистов и технопессимистов.

Техноопт им ист ы

Технооптимисты, которых также иногда называют техиоцентристами или корникопианцами (от cornicopia — «рог изобилия»)100, являются сторонниками классических теорий развития. Поэтому в целях преодоления кризиса предлагают форсированно применять науку, расширять техносферу путем создания основанных на искусственном интеллекте систем. Технооптимисты уповают на то, что согласно прогнозам ученых, например, футуролога Р. Курцвейла, в первой половине XXI в. произойдут четыре взаимосвязанные революции, которые станут главной движущей силой на пути к новому миру: 1) революция в гене тике; 2) революция в нанотехнологиях; 3) революция в робототехнике; 4) коммуникационная революция. Дальше идут совсем фантастические сюжеты про превращение людей в киборгов, формирование цивилизации сингулярности и прочие увлекательные истории, о которых уже говорилось выше.

Сам способ адаптации к окружающей среде, проявляющийся через развитие техносферы, не подвергается сомнению, как и дальнейшее существование и развитие техносферы как способа функционирования общества и типа взаимодействия со средой, речь может идти только о пределах ее распространения. Человек адаптируется во враждебной ему природной среде, главное — создать действенные механизмы адаптации через видоизменение среды обитания. Здесь корень экологических проблем выносится за пределы общества и помещается во «враждебной» окружающей среде.

Технопессимисты

Технопессимисты (экоцентристы) видят источник опасности не в природе, а в социальных системах деятельности. Ныне не природное влияние на общество усиливается, а наоборот — человечество сейчас фактически осуществляет контроль над биосферой, что является ему вызовом, поскольку его организация, основанная на ложном позитивном знании, не соответствует такому состоянию. В основе преодоления экологического кризиса должно быть социальное действие, можно преодолеть экологический кризис, лишь меняя политическую организацию общества.

По мнению технопессимистов, капиталистическая экономика по логике своего развития является источником большого количества рисков. В погоне за призраком экономического роста, уже полностью себя дискредитировавшим, и прельстившись неолиберальными ценностями, так понимаемый рынок игнори-реют опасности экологических рисков и вступает на путь, ведущий в тупик101.

Многие исследователи акцентируют негативные аспекты социально-политического, культурного и психологического воздействия цифровых платформ. К примеру, неомарксисты обращают внимание на то, как информационные технологии, в частности краудсорсинг, используются для эксплуатации человеческого труда102. Э. Кин, например, пишет о том, как Интернет убивает культуру, создавая «культ любительского» и способствуя росту непрофессионализма103. Е. Морозов обращает внимание на феномен слактивизма как веру в то, что серьезные проблемы можно решить с помощью одного лишь клика компьютерной мыши (то есть с затратой минимальных ресурсов), по сути нейтра лизуя человеческие ресурсы, которые могли бы быть с пользой применены для достижения тех или иных более благородных целей104. Пессимистичное понимание сетевой толпы предлагается и южнокорейским философом Б.-Ч. Ханом105: он вводит понятие «цифровой рой» (digi-talswarm), в котором отсутствует дух масс, способный подвигнуть общество на реальные перемены.

Другие авторы указывают на то, что анализ постиндустриальной культуры глобального мира обнаруживает очевидные расхождения деклараций и реальности. Базовая ценность компьютеризированного мира — не знание, а все та же собственность, обретение которой теперь непосредственно связано с интеграцией в системы манипулирования информацией, определяющей течение массовых процессов. Ошибочная трактовка актуальных тенденций — следствие редукции, в ходе которой информация и знание рассматриваются как синонимы. Не количество информации определяет восходящую эволюцию, а значимая информация (Н. Винер), трансформируемая в знание. Эффективный прогноз не может строиться преимущественно на технологической базе, эволюция культуры есть результат совокупности социальных, психологических и технологических процессов. Однако важнее другое. Поклонение золотому тельцу (которое не удалось искоренить ни Моисею, ни вождям и жертвам многих революций) благополучно развивается на «информационной» почве106.

Ряд исследователей отмечает, что, вопреки утверждениям о роли цифровых платформ в трансформации силовых взаимоотношений между институтами власти и индивидами, Интернет предлагает государственным институтам ранее неизвестные механизмы для контроля общества и манипуляции гражданами, начиная с новых моделей цифрового Паноптикона, приближающих нас к утопии «1984» Дж. Оруэлла, и заканчивая новыми инструментами мобилизации гражданских ресурсов для реализации задач институтов власти107. Отдельное внимание уделяется власти алгоритмов, позволяющих манипулировать человеком на базе постоянно собираемой о нем информации. Такие исследователи, как К. Санстейн108, акцентируют внимание на роли информационных технологий в формировании так называемых эхо-камер, способствующих укреплению социальной поляризации и возникновению незнакомых технологий ненависти. На фоне коннективных действий становятся возможными также «дисконнек-тивные действия»109. В теории сетевого индивидуализма обращается внимание на связь Интернета с распадом традиционных социальных структур и ростом человеческого одиночества. Наконец, ряд авторов развивает представления о том, что информационные технологии порабощают пользователей, превращая их в своего рода «гаджеты»110 и ослабляя их когнитивные способности111.

Технопессимисты напоминают слова классика социологии Э. Дюркгейма: «Совсем не доказано, что цивилизация нравственная вещь»112. С такой постановкой вопроса тесно связана сама проблематика прогресса, часто выступающего в смысловой связке с развитием цивилизации. «Прогресс — рискованное дело и двусмысленное понятие. Во всяком случае, может статься, что на его пути где-то впереди обрушился мост или дорогу перерезала расщелина»11'3. Технопессимисты доказывают, что совершенствование техносферы и способов коммуникации не имеет прямой соотнесенности с нравственным совершенствованием человека. Быстро меняющиеся события высоко технологичного века не успевают получать аксиологическую трактовку. Набирающее силу в общественной мысли направление алармизма пытается указать на то, что под угрозой может оказаться само существование человечества как вида.

Пищу для столь мрачных прогнозов дают, в том числе, и материалы исследований различных дисциплин: культурной антропологии, исторической социологии, культурно-исторической психологии, — которые утверждают, в частности, что часто социальные коллапсы (вплоть до полного разрушения и исчезновения) в процветающих цивилизациях случались, когда экстенсивное развитие опережало рост внутреннего разнообразия. «Эта зависимость названа законом техно-гуманитарного баланса', чем выше мощь производственных и боевых технологий, тем более совершенные средства культурной регуляции необходимы для сохранения общества»114.

Современная же ситуация, характеризующаяся приматом материальнотехнологической составляющей культуры над ее гуманитарной составляющей, пренебрежением к ценностной стороне, при соотнесении ее с положениями, выведенными новейшими дисциплинами, может быть описана как во всех смыслах пограничная.

Именно поэтому на протяжении всего XX в. в работах самых разных философов проходит мысль о необходимости поставить на повестку дня выработку новых гуманитарно-регулятивных концепций. О насущной потребности своего рода «новой аскезы»115 говорили Й. Хейзинга, Э. Фромм, А. Швейцер, К. Ясперс, В. Франкл и др. Ради сохранения человеческой цивилизации по мысли философов, озабоченных девальвацией традиционной морали, требуется обращение к традиционным ценностям, под которым понимаются ценности, выработанные и отфильтрованные человечеством. Необходимо пристальное внимание к «символическому капиталу или капиталу ценностей, что в просторечии называется моральным капиталом»116.

Очевидна связь между глобализацией, информатизацией и постмодернизмом.

Современный мир уже несколько десятилетий живет в эпоху «постмодернизма». Человека современной культуры — человека эпохи постмодернизма — отличает состояние чрезвычайной усталости от жизни. В самом деле, все уже было когда-то сказано, нарисовано, спето — все уже было. Умберто Эко по этому поводу очень удачно пошутил. Он сказал, что современному человеку перед тем, как объясниться в любви, надо обязательно указать источник цитаты: «Как сказал Шекспир, я люблю тебя!» Зачем двигаться вперед, если заранее известно, что ничего нового не будет? Прошлое — это груда камней, из которых можно сложить пятиконечную звезду, а можно — звезду Давида. А какая разница? Да никакой! «Все суета сует и погоня за ветром», игра в смыслы и формы — калейдоскоп.

Мировоззренческой базой постмодернизма стало глубокое разочарование в идеологии исторического прогресса, сформулированной французскими просветителями XVIII в. и основанной на идее рационального переустройства общества и человека. Философы постмодернизма (М. Фуко, Ж. Деррида) утверждают, что обещанное просветителями XVIII в. осуществление общественной утопии обернулось кошмарами революций и тоталитаризма потому, что ориентировало человечество и личность на незыблемую иерархию ценностей, на некий духовный центр, нравственный абсолют. Философия постмодернизма исходит из установки, что именно ориентация на абсолют постоянно воспроизводит тоталитарные структуры и тоталитарное сознание. Церковь с ее авторитетом и «властью ключей» антагонистична постмодернистскому мышлению. Приемлем только плюрализм. В связи с этим постмодернизм трактуется в общем виде как плюрализм и ориентация на фрагмент вместо целого.

Постмодернизм «раскрепощает» чувства, мысли и поведение человека. Постмодернистский «шизопроцесс», естественно, не клиника, не нечто патологически расстроенное и необратимое, а попытка вырваться из смирительной, или нормализующей, рубашки социальных кодов, которые делают жизнь человека сверхдетерминированной, во всем предопределенной, а посему нетворческой, неинтересной, малопродуктивной. «Шизо-индивид» вибрантен, а не дисфункционален как банальный (клинический) шизофреник. «Он свободный, безответственный, одинокий и веселый» — так, во всяком случае, представляют его Ж. Делез и Ф. Гваттари в своем совместном двухтомном труде «Капитализм и шизофрения» (1972-1980).

Постмодернизм отвергает как не свое классическую шизофрению (от нее лечат в больнице), приветствуя и поощряя «шизофрению постмодернистскую» — ту, которая сознательно отвергает репрессивные каноны культуры и религии, ускользает от «определенностей» любого типа, открыто заявляя об импульсах и желаниях, идущих из глубины человеческого существа. Доверившись собственным желаниям, отважившись принять их естественную логику, человек научится «жить в согласии» с природой, обществом и самим собой.

«Древесное мышление» (как бы от корня к ветвям, от начала к развитию...) не устраивает постмодернизм. Дерево держит философский дискурс в плену мифологического сознания с его организацией универсума, космоса по принципу «дерева мира». Мыслить «деревом» значит мыслить мифологично, при том что по форме все может выглядеть сверхрационально. У дерева есть корень, а значит глубина, в которой, по общему мнению, заключена сущность, субстанция, основа-детерминанта всего являющегося нам мира. Дерево также является символом вертикально-властной организации бытия. Власть (в том числе духовная) всегда древовидна, оно прямо-таки навязывает нам образы центра (ствол) и отходящие от ствола боковые ветви (вспомним слова Христа: «Я виноградная лоза, а вы — ветви...»). Дерево с его вектором роста (и движением соков) от корней до кроны олицетворяет собой генетически-стержневое, линейно-сквозное видение мира. Своим непрерывным дихотомическим ветвлением дерево к тому же конституирует бинаризм, логику бинарных оппозиций. Любая упорядоченность непременно приобретает древовидную конфигурацию. Деревом проросла, как полагают Делез и Гваттари, вся западная христианская культура.

В отличие от дерева «ризома» (постмодернистский стиль мышления) являет собой множество беспорядочно переплетенных отростков и побегов, растущих во всех направлениях. Не имеет она и связующего центра в виде какого-то единого корня. Это непараллельная эволюция полностью различных образований, происходящая не за счет дифференциации, членения, ветвления, а благодаря удивительной способности перепрыгивать (переползать) с одной линии развития на другую, исходить и черпать силы из разности потенциалов. Как трава, пробивающаяся между камнями мостовой, ризома всегда чем-то окружена и растет из середины, через середину, в середине.

Ризома в постмодернизме уподобляется сорняку, который стелется и переваливает через препятствия (борозды, канавы, ямы) именно из-за того, что его теснят, ограничивают, обступают со всех сторон культурные растения. И чем сильнее это давление, тем шире радиус действия данного сорняка, тем дальше он выбрасывает свои щупальцы-отростки, тем больше периферийной земли становится его жизненным пространством.

Место ризомы там, где трещины, разломы, пустоты, бреши и другие провалы человеческого бытия. Она их по-своему преодолевает. Для нее нет непроходимых границ, какими бы — естественными или искусственными — они ни были. Ризома учит двигаться по «пересеченной местности» бытия. Она умножает стороны, аспекты, грани исследуемой реальности, превращает круг в многоугольник.

Если дерево — символ космоса, то есть порядка, целого, то ризома — символ хаоса. Она представляет все существующее как неопределенное, ненадежное, текучее и мимолетное. А общая логика постмодернизма есть движение от объективного к субъективному. Происходит как бы дезобъективация и культуры, и религии, которые фиксируют процесс. Философия постмодернизма близка анархизму и ценностному плюрализму. Она «освобождает» человека от моральных обязательств, от принятия некоторых единых измерений правды, справедливости. Следствием подобной всеядности выступает отрицание абсолютной истины. Отсутствие такого критерия позволяет принимать все точки зрения, открывая простор для безграничного самоутверждения, на деле не придерживаясь ничьей позиции. В рамках постмодернистского сознания происходит неприятие вечности как традиции, вырабатывается безразличие к метафизическому завету о совпадении истины, добра и красоты. Церковь в лице постмодернистского менталитета имеет дело не просто с противоположным мнением, как, например, в случае с гуманизмом, а с некоей «религией антимира», разрушающей все вокруг своей пустотой и разрушающей саму себя.

Естественно, что постмодернизм накладывает свой отпечаток на ситуацию в экономике, политике, религии, языке, лишая их дисциплины и веры как главного принципа формирования жизненных структур. Так, желание иметь дело с необычным языком, экспериментаторство, попытка выскользнуть из традиции, делают постмодернистские литературные тексты косноязычными, невнятными, произведения искусства — абстрактными и малопонятными (контрапунктными). Обессмысливание человеческой речи — это тоже попытка разрушить мир, ибо язык не предмет выбора, а данность, резервуар культуры, к которому необходимо подключиться, чтобы соотнести себя с определенной традицией. Каждый народ, имея сходные пути материального и интеллектуального развития, упрямо сохраняет свой язык, в котором сокрыта его душа117.

Напряженные отношения складываются у постмодернизма с христианством. В рамках неоязыческой и либерально-агностической культуры трудно совмещать Христа, сказавшего «Я есть истина», с требованием плюрализма, отказавшегося от какой-либо истины. Бог отвергается равнодушием, потерей к нему интереса в постмодернистской идеологии абсолютной относительности. Идеи либерального плюрализма внутри самого христианства, несомненно, также имеют корни в постмодернистском влиянии.

Постиндустриальному обществу чужды «титанические» начинания, будь то «великие стройки коммунизма», «поворот рек», освоение целины или отправка человека в космос. И не в силу того, что они не нужны, а потому, что им не придается значения. Не существует ни одного пропагандистского лозунга, связанного со строительством Международной космической станции или экспериментами над «солнечным парусом», зато все люди старшего поколения помнят ВИА «Самоцветы» и песню «Строим БАМ».

Сегодня ничто не укладывается в схемы и не поддается классификации. Мы наблюдаем «мир коллажа»: фрагментарность и неопределенность, отрывки песен, фраз, короткие заголовки статей, реклама — смена цветовых пятен в калейдоскопе, обмен знаками. Эта тенденция к увеличению роли индивидуальности, демассификации личности, культуры и религии.

Российская ситуация постмодернизма благоприятна для создания красивых многообразных мифов, пользующихся очень хорошим спросом. Так, в литературе стали популярными эпосы типа «Нарнии» К. Льюиса и приключений хоббитов Д.Р.Р. Толкина и их эпигонов. Общие черты данных «произведений» — однотипность героев, схожесть сюжетных приемов. Наряду с появлением сказок о прошлом (именно о прошлом, потому что используются мотивы сказаний и преданий старины о колдунах, героях, драконах и пр.) поднялась также волна детективов-боевиков, рассчитанных на «легкое» чтение в общественном транспорте или в обеденный перерыв, где книга выполняет функцию сокращения времени, а не несения информации. В ближайшем будущем нам следует ожидать новую волну русского буддизма. Россия удивительно чувствительна к мифотворчеству. Достаточно упомянуть о российских фанатах Г. Гессе, Х.Л. Борхеса, X. Кортасара, не говоря уже о К. Кастанеде и Д.Р.Р. Толкине. Фанатов настоящих, с горящими глазами, они готовы чуть ли не жизнь отдать за идеи, которые для их автора были, скорее всего, послеобеденной интеллектуальной игрой. А после того как У. Эко написал свой «Маятник Фуко», на Урале возник орден тамплиеров — и не где-нибудь, а в среде партийнохозяйственного актива. Кстати, не оттуда ли пошла «уральская культурная революция», которая подарила нам «Наутилус», «Агату Кристи» и ряд политических деятелей? При этом «потребность верить» у постмодернистского человека сохраняется как то, от чего невозможно отлучить человека в принципе. Как же он удовлетворяет эту потребность?

Постмодернизм характеризуется недоверием к метанарративам. Постмодернисты убеждены в полнейшей интеллектуальной и исторической несостоятельности повествований о животворности («негасимый свет») разума, о благодетельности прогресса, о непреходящей ценности «свободы» и т.п. вещах. Точнее, он критически настроен по отношению к «мета» и «гранд», а не к самим по себе нарративам. В этом проявляется его исконная нелюбовь к «большому», его микрофилия, намеренно противопоставляемая макро- и мегафилии Модерна. Вообще же постмодернизм с успехом пользуется нарративной методологией. Не объяснением, не доказательством, а именно и только повествованием, рассказом о чем-то региональном, местном, локальном — словом, «микро». Нарративный дискурс или стиль философствования — это рассказ о том, что с вами произошло, что касается вас лично, к чему вы причастны, относитесь заинтересованно, ангажированно. Академическая абстрагированность, холодная рассудочность, логическая рафинированность, теоретическая чистота — все это для постмодернистской нарратологии неприемлемо, все это ею так или иначе преодолевается и отбрасывается.

Вся гносеология (эпистемология) Модернизма строилась и строится вокруг некоего инвариантного и универсально мыслящего «Я», в ориентации на единого и неделимого субъекта. Картезианское cogito, кантовское трансцендентальное единство апперцепции — наглядные тому подтверждения. Постмодернизм децентрирует и тем убивает субъекта познания, превращая его в место, топос, пересечение различных дискурсивных практик, в необозримое поле персональной идентичности, в «концептуальный персонаж», кочующий в поисках наслаждения по различным жизненным текстам.

Постмодернизм — радикальный разрыв с прошлым. Радикальный, но не тотальный. И чтобы это стало понятным, отметим, что постмодернистский радикальный разрыв с прошлым носит имплозивный характер. Имплозия — это уникальный исторический взрыв. Проистекает он не от недостатка, ограниченности, бедности, неполноты, а как раз наоборот — от переизбытка, развитости, богатства, переливания через край. Выражаясь по-другому, на Западе — родине постмодернизма — человек в полной мере вкусил плоды модерна, или индустриальной цивилизации, пресытился разумом, прогрессом, эмансипацией и потому возжелал чего-то большего. К этому его толкает сама жизнь, логика последовательного продвижения вперед, развитие уже развитой системы, превращающей любую аннексию (покушение на ее системность, целостность) в ту или иную коннексию. Выход на постмодернистскую перспективу есть не только его «want» («просто хочу», хотя и это тоже), но и «need» («я обязан», «мне необходимо»). Имплозия есть «взрыв внутрь» — на «переваривание» богатства, избыточности, на укрепление и динамическое позиционирование системы. В отличие от эксплозии, «взрыва вовне» — на разрушение, распад, детерриториа-лизацию системы.

Соотнося постмодерн (постмодернизм) с модерном (модернизмом), мы также выходим на проблему их историчности. Если ставить вопрос о времени в его привычной для нас последовательности, то постмодернизм следует располагать в будущем, а также на переходе от настоящего к будущему. Переход здесь даже предпочтителен, поскольку это отвечает некой общей установке постмодернизма — на переломы, просветы, вырезы, края, трещины, обрывы. Постмодернизм в высшей степени современен. В высшей — потому что намеренно забегает вперед, опережает время, потому что высота, расцвет его в будущем (середина XXI в. — по прогнозам). И потому, наконец, что исторически время постмодернизма (постмодерна) течет из грядущего. И это очень важно: если сторонники толерантности и мультикультурализма хотят учитывать развивающуюся ситуацию, быть как бы «на шаг» дальше в «глобальной деревне», то надо выбирать и использовать наиболее эффективные в условиях постмодернистской «глобальной деревни» СМК и их наиболее эффективно их использовать.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >