Человеческая природа и коллективное поведение

R.E.

Недавние попытки применить в исследовании человеческого поведения методы, ранее использовавшиеся для изучения поведения животных, глубоко повлияли на точку зрения не только психологии, но также социальной психологии и социологии. Психология, став объективной - иначе говоря, бихевиористской, -вывела на передний план так называемую внешнюю реакцию. В связи с этим сознание либо вообще оказалось выведено за пределы рассмотрения, либо было низведено до уровня случайного звена в цикле событий, который начинается с физиологических рефлексов и завершается актом (Терстоун называет его «психологическим актом» ).

Исследователи поведения животных занимаются в своих лабораториях, по сути дела, тем, что помещают животных в экспериментальные условия, а затем подталкивают их к нужному действию. Мышь, помещенная в лабиринт, пытается найти из него выход. Скромного дождевого червя, которого, как сообщалось в одной местной газете, пытался обучить некий гарвардский профессор, побуждали голодом и близостью пищи найти простейший и наименее мучительный путь к ее получению. В таких условиях животное в каждом конкретном случае реагировало не на отдель

ный стимул, а на ситуацию; реакция же была не реакцией какого-то отдельного рефлекса или инстинкта, а реакцией организма в целом. Другими словами, ответом на ситуацию является не реакция в собственном смысле слова, а, если нам позволят провести такое различие, акт. Реакция предполагает существование рефлекса, привычки, условного рефлекса или паттерна, в которых ответ на стимул уже предопределен. Акт, в свою очередь, предполагает новую настройку, координацию и интеграцию существующего физиологического механизма.

Организм отличается от простой агрегации индивидов или частей способностью к слаженному действию, т.е. предрасположенностью частей действовать при определенных условиях как единое целое. Структура организма, унаследованная или приобретенная, облегчает такое согласованное действие. К социальному организму это относится в такой же степени, как и к биологическому. Фундаментальные различия между организмами - качество, позволяющее нам расставлять их в прогрессивные ряды, - определяются разными степенями, в которых образующие их части интегрированы и организованы для осуществления корпоративного действия. Следовательно, организм, в отличие от простого скопления его частей, конституируется, согласно Чайлду, паттерном действия (action-pattern), контролирующим и координирующим реакцию частей так, что поведение организма приобретает характер акта.

«Мы говорим об организмах как об индивидуумах, имея в виду, что каждый организм представляет более или менее определенные и дискретные порядок и единство, иными словами, паттерн, который не только определяет его структуру и связи между его частями, но и позволяет ему действовать в отношении окружающего мира как единое целое... Организмическое поведение, следовательно, есть поведение организма в целом, в отличие от поведения отдельных его частей... С другой стороны, интеграция поведения не ограничивается индивидуальным организмом. Организмы могут интегрироваться в социальные группы различных типов и размеров, и в таких группах поведение образующих их индивидов более или менее интегрировано в социальное поведение группы»[1].

В целом социальная группа ведет себя подобно организму, а различия между группами можно описать через паттерны действия, определяющие поведение каждой из них. Фундаментальное различие между городом и деревней с точки зрения социологии

заключается не просто в размере этих агрегатов или в численности составляющих их индивидов, а в той степени, в какой эти разные агрегаты интегрированы и организованы для согласованного действия. Отсюда следует, что при изучении социальной группы, как и при изучении биологического организма, точкой отсчета является, собственно говоря, не структура, а деятельность. Характер общества сообществу придает не его структура, а его способность к согласованному действию.

Способность к корпоративному действию, разумеется, облегчается структурой, но от самой нее она не зависит. Толпа становится обществом не просто потому, что группа лиц собралась в данный момент времени в каком-то конкретном месте, а в силу того, что эта агрегация индивидов способна к действию. В толпе действие может происходить при минимальной организации или вообще без всякой организации, за исключением той, которую Лебон назвал «психологической организацией».

Действие первично; но в результате действия создается паттерн действия. Этот паттерн действия, как можно заметить на примере толпы, часто бывает крайне хрупким и эфемерным и может существовать без сколько-нибудь четко определенной организации. Постоянство паттерна действия зависит вместе с тем от наличия структуры, разделения труда и некоторой степени специализации составляющих группу индивидов. Когда роль индивидов в действии группы фиксируется в привычке, и особенно когда роли разных индивидов и их специальные функции получают признание в обычае и традиции, социальная организация выходит на новый уровень стабильности и постоянства, который обеспечивает возможность ее передачи следующим поколениям. Тем самым жизнь сообщества и общества может выйти за временные границы жизни составляющих его индивидов.

Все виды институтов и социальных структур могут рассматриваться как продукты коллективного действия. Война, голод, революция, борьба с внешним врагом и против внутренней дезорганизации -любые обычные проблемы жизни сообществ и коллективов, требующие коллективного действия, - могут создавать социальный паттерн, который за счет повторения закрепляется в привычках и в конце концов институционализируется в обычаях и традициях.

Взятые в аспекте индивидуального организма или индивидуального члена сообщества, это функционирование социальной группы и эта эволюция общества и институтов проявляют себя как реакция, аккомодация и в конечном счете биологическая адаптация индивида к хабитату, т.е. к физической среде и социальному окружению. В этом хабитате индивид с течением времени становится персоной и, возможно, гражданином.

Те же силы, которые сообща создают характерную социальную организацию и принятый моральный порядок данного общества или социальной группы, определяют одновременно, в большей или меньшей степени, характер составляющих это общество индивидов. Индивид наследует от своих предшественников и от длинного ряда своих животных предков определенные возможности, которые в разной форме реализуются в процессе его ассоциации с другими людьми, особенно в период детства и отрочества. В какой степени реально осуществятся эти возможности и какие конкретные формы в итоге они примут, определяется не просто общими условиями, которые каждое общество и каждое социальное окружение навязывают своим членам, но еще больше тем, насколько в данном обществе развилось разделение труда. Именно разделение труда, помимо прочего, определяет степень зависимости индивида от социальной организации, членом которой он является, и степень его инкорпорации в нее.

Еще Адам Смит признавал, что наиболее разительные различия между индивидами обусловлены разделением труда. Это не значит, что данные различия не были внутренне заложены в самих индивидах, существуя в качестве возможностей, однако развились они благодаря разделению труда и той дисциплине, которой общество требует от своих членов.

«Различные люди отличаются друг от друга своими естественными способностями гораздо меньше, чем мы предполагаем, и само различие способностей, которыми отличаются они в своем зрелом возрасте, во многих случаях является не столько причиной, сколько следствием разделения труда. Различие между самыми несхожими характерами, между ученым и простым уличным носильщиком, например, создается, по-видимому, не столько природой, сколько привычкой, практикой и воспитанием. Во время своего появления на свет и в течение первых шести или восьми лет своей жизни они были очень похожи друг на друга, и ни их родители, ни сверстники не могли заметить сколько-нибудь заметного различия между ними. В этом возрасте или немного позже их начинают приучать к различным занятиям. И тогда становится заметным различие способностей, которое делается постепенно все больше, пока, наконец, тщеславие ученого отказывается признавать хотя бы и тень сходства между ними. Но не будь склонности к торгу и обмену, каждому человеку приходилось бы самому добывать для себя все необходимое для жизни. Всем приходилось бы выполнять одни и те же обязанности, производить одну и ту же работу, и не существовало бы тогда такого разнообразия занятий, которое и породило значительное различие в способностях...

Так как возможность обмена ведет к разделению труда, то степень последнего всегда должна ограничиваться пределами этой возможности, или, другими словами, размерами рынка... Существуют профессии, даже самые простые, которыми можно заниматься только в большом городе»[2].

Человеческое общество между тем характеризуется прежде всего не разделением труда, а фактом социального контроля. Иначе говоря, наиболее отличительные свойства человеческой природе и человеческому обществу придают не неосознанные конкуренция и кооперация индивидов в пределах человеческой среды обитания, а скорее сознательное участие в общей задаче и общей жизни, становящееся возможным благодаря речи и существованию фонда общих символов и значений. У низших животных нет ни слов, ни символов; для них не существует ничего, что было бы, в нашем смысле, наделено значением. У низших животных, если воспользоваться термином Дюркгейма, отсутствуют «коллективные представления». Они не организуют шествий и не носят знамен; они поют и иногда, говорят, даже танцуют, но никогда не отмечают праздников; они приобретают привычки, которые иногда передаются как своего рода социальная традиция, но у них нет обычаев, и для них нет ничего священного или законного. Но прежде всего животные естественны и наивны и не заботятся, в отличие от людей, о своих репутациях и своем поведении. Им чужды моральные сомнения. Как пишет Уолт Уитмен, «они не мучаются и не жалуются на свою долю. Не проводят бессонных ночей, оплакивая свои грехи». И «на всей земле не сыскать такого, которое было бы благовоспитанным или несчастным».

Но именно этот тип поведения- нагоняющий на Уолта Уитмена, по его словам, такую «тоску», что он подумывает, не вернуться ли к животным, не поселиться ли с ними, «такими безмятежными и самодостаточными», - наиболее характерен для человеческой природы и человеческого поведения. Ибо человек -такое существо, что если уж живет, то живет в своем воображении и, через свое воображение, в умах других людей, которые делят с

ним не только общую территорию, но и общие надежды и грезы. Благодаря внушению, подражанию, выражениям симпатии и антипатии люди вторгаются в жизни друг друга и соучаствуют в общих попытках направлять, контролировать и выражать свои противоречивые импульсы.

В человеческом обществе каждый акт каждого индивида стремится стать жестом, ибо то, что человек делает, всегда указывает на то, что он намеревается сделать. Благодаря этому индивид в обществе ведет более или менее публичное существование, в котором все его акты предвосхищаются, контролируются, сдерживаются или модифицируются жестами и интенциями других. Именно в этом социальном конфликте, в котором каждый индивид живет в той или иной степени в разуме каждого другого, человеческая природа и индивид могут приобретать свои наиболее характерные, наиболее человеческие черты.

Как я уже однажды говорил, слово «персона» в первом своем значении обозначает маску, и, вероятно, это не просто историческая случайность. Скорее, это признание того факта, что каждый всегда и везде более или менее осознанно играет роль. Мы родители и дети, господа и слуги, учителя и ученики, клиенты и профессионалы, язычники и евреи. Именно в этих ролях мы знаем друг друга; и именно в этих ролях мы знаем самих себя[3].

Единственное, что отличает человека от низших животных, - это наличие у него представления о самом себе и то, что он, однажды определив свою роль, стремится жить в соответствии с ней. Он не просто действует; он «примеряет» на себя роль, совершенно спонтанно принимая все манеры и установки, которые, по его мнению, ей соответствуют. Довольно часто оказывается, что он не подходит для той роли, которую решил играть. Во всяком случае, каждому из нас приходится прилагать усилия, чтобы сохранять принятые установки; и делать это становится крайне трудно, если мир отказывается принять нас такими, какими мы сами себя считаем. Будучи актерами, мы осознанно или неосознанно ищем признания, и если мы его не находим, то это становится для нас по меньшей мере угнетающим, а часто и душераздирающим опытом. Это одна из причин, по которой мы в конце концов подстраиваемся под принятые образцы и воспринимаем себя через призму того или иного конвенционального паттерна.

В силу этого мы неизбежно ведем двойное существование. У нас есть частная и публичная жизнь. Пытаясь жить в соответствии с принятой ролью, которую общество нам навязало, мы пребываем в постоянном конфликте с самими собой. Вместо того чтобы действовать просто и естественно, подобно ребенку, отвечающему на каждый естественный импульс, как только он поступает, мы пытаемся соответствовать принятым образцам и воспринимаем себя в рамках какого-нибудь из конвенциональных, социально принятых паттернов. Пытаясь соответствовать, мы сдерживаем свои непосредственные и спонтанные импульсы и действуем не так, как порываемся действовать, а так, как нам кажется уместным и подобающим случаю (occasion).

В этих обстоятельствах наши манеры, наши вежливые речи и жесты, наше конвенциональное и подобающее поведение приобретают характер маски. Сами наши лица - живые маски, в которых, разумеется, отражаются переменчивые эмоции нашей внутренней жизни, но которые все больше стремятся соответствовать тому типу, который мы пытаемся олицетворять. Не только у каждой расы, но и у каждой национальности есть свое характерное «лицо», своя конвенциональная маска. Как отмечает в «Английских чертах» Эмерсон, «каждая религиозная секта имеет свой облик. У методистов сложилось свое лицо, у квакеров - свое, у монахинь - свое. Англичанин распознает сектанта по особым манерам. Занятия и профессии запечатлевают свои линии в лицах и формах».

В каком-то смысле и в той мере, в какой эта маска выражает наше представление о самих себе, т.е. роль, которой мы в жизни стремимся соответствовать, эта маска есть наше «более подлинное Я», то Я, которым нам хотелось бы быть. Как бы то ни было, в конце концов наша маска становится неотъемлемой частью нашей личности, нашей второй натурой. Мы приходим в мир как индивиды, вырабатываем характер и становимся персонами.

Человеческое поведение, насколько оно отлично от поведения низших животных, является осознанным и конвенциональным - короче говоря, социально контролируемым. Поведение, которое контролируется подобным образом, можно назвать дейст-вованием (conduct), т.е. поведением морально санкционированным и субъективно обусловленным. Эта субъективность, столь характерная для человеческой природы, есть одновременно и условие, и продукт коллективной жизни. Поскольку действование субъективно, его невозможно адекватно описать в физиологических терминах, на чем настаивает секта ортодоксальных бихевиористов. Поскольку оно социально, его нельзя описать и в категориях индивидуального поведения; поэтому психология, поскольку она имеет дело с персонами и личностью, неизбежно становится социальной психологией. Мотивы, заставляющие человека покончить жизнь самоубийством, написать стихи или пойти на войну, часто бывают результатом долгого и мучительного конфликта. Акты, в которых они находят свое завершение, имеют, стало быть, предшествующую историю, и если мы хотим понять эти акты, эту историю необходимо знать. Это касается не только большинства внешних актов, но также индивидуальных мнений, религиозных убеждений и политических доктрин. Мнения, убеждения и доктрины становятся доступными нашему пониманию лишь тогда, когда мы знаем их историю, иначе говоря, когда нам известны переживания, из которых они возникли. История и биография существуют не только для того, чтобы протоколировать внешние акты, но и для того, чтобы сделать их понятными.

Все мы не просто прямо или косвенно участвуем в формировании сознаний и определении внешних актов других людей; само стремление к участию в общей жизни, как то желание симпатии, признания, понимания, есть одна из фундаментальнейших черт человеческой природы. Как история в значительной мере является летописью борьбы наций и народов за престиж и статус в международном обществе, точно так же и более неказистые и словоохотливые провинциальные хроники, публикуемые в местной газете, являются в значительной мере летописью конфликтов между индивидами, стремящимися завоевать место и положение в племени, клане, соседском кругу или домохозяйстве.

Человеческие действия, чтобы стать понятными, должны быть истолкованы, и поэтому документы - человеческие документы - важнее для изучения человеческой природы, чем статистические или формальные факты. Документы ценны не потому только, что в них описываются какие-то события, но и потому, что они проливают свет на мотивы, т.е. субъективные аспекты событий и актов, в которых человеческая природа себя проявляет. Не только события, но и институты становятся понятными, когда мы знаем их истории, особенно если нам известны индивидуальные опыты, в которых они берут свое начало и на которых они в конечном счете покоятся.

Наиболее ценен, разумеется, такой документ, которому свойственны наибольшая выразительность и откровенность; и это, в общем-то, жизненная история (life-history), в том смысле, в каком определили этот термин Томас и Знанецкий в монументальном исследовании «Польский крестьянин в Европе и Америке»[4].

Если ограничивать исследования человеческой природы одной только внешней реакцией, в бихевиористском ее определении, нецелесообразно и нежелательно, то сама попытка подойти к изучению человеческой природы объективно была для социологии и социальной психологии в любом случае благотворной, поскольку направила внимание не на физиологическую реакцию, а на психологический акт, сделав именно его единицей исследования и анализа. Ведь общество, как и умственная жизнь, рождается не просто в попытках индивидов действовать, но в их попытках действовать коллективно.

С этой точки зрения моральные баталии индивидов и политические конфликты наций оказываются лишь эпизодами в процессах, посредством которых общество и социальные группы интегрируют и организуют образующие их индивидуальные единицы и мобилизуют их на коллективное действие. Кроме того, если индивидуальную персону можно понимать в каком-то смысле как продукт индивидуальных актов, то социальные институты можно рассматривать как продукт коллективных действий. И если обычай группы можно считать объективным аспектом привычки индивида, то индивидуальную нравственность можно трактовать как субъективный аспект организации и морального состояния группы.

ГОРОДСКОЕ СООБЩЕСТВО

  • [1] Child С.М. Physiological foundations of behavior. - N.Y.: Holt, 1924.
  • [2] Smith A. An inquiry into the nature and causes of the wealth of nations. -Bk. 1, ch. 2. (Цит. по изданию: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. - М.: Эксмо, 2007. - С. 77-78.)
  • [3] ParkR.E. Behind our masks// Survey graphic. - N.Y., 1926,- Vol. 9.-P. 135-139.
  • [4] Thomas W.I., Znaniecki F. The Polish peasant in Europe and America: Monograph of an immigrant group: In 5 vol. - Boston: Badger, 1918.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >