Городское сообщество как пространственная конфигурация и моральный порядок

R.E.

Около тридцати лет назад профессор Эугениус Варминг из Копенгагена опубликовал небольшую книжку «Растительные сообщества» (Plantesamfund). Наблюдения Варминга привлекли внимание к тому факту, что разные виды растений склонны образовывать постоянные группы, которые были названы сообществами. Оказалось, что растительные сообщества проявляют много черт, роднящих их с живыми организмами. Они складываются постепенно, проходят в своем развитии через определенные характерные стадии и под конец разрушаются, уступая место другим сообществам, очень отличным от них. Эти наблюдения стали отправной точкой для целого ряда исследований, пользующихся с тех пор известностью как «Экология».

Экология - в той мере, в какой она пытается описать действительное распределение растений и животных на земной поверхности, - является в совершенно реальном смысле географической наукой. Человеческая экология, как предпочитают называть эту науку социологи, не тождественна, однако, ни географии, ни даже человеческой географии. Не отдельный человек, а сообщество; не

связь человека с землей, на которой он обитает, а связь его с другими людьми - вот что прежде всего нас интересует.

В пределах каждого естественного ареала распределение популяции имеет тенденцию принимать определенные и типичные конфигурации. Каждая локальная группа являет взору более или менее определенную констелляцию образующих ее индивидуальных единиц. Форма, которую эта констелляция принимает, или, иначе говоря, положение каждого индивида в сообществе по отношению к любому другому индивиду, поскольку его можно описать в общих терминах, образует то, что Дюркгейм и его школа называют морфологическим аспектом общества[1].

Человеческая экология, как ее понимают социологи, стремится вынести на передний план не столько географию, сколько пространство. В обществе мы живем не только вместе, но в то же время по отдельности, и человеческие отношения всегда можно рассмотреть с большей или меньшей точностью в терминах дистанции. Поскольку социальную структуру можно определить через позиции, то социальные изменения могут быть описаны в терминах движения; и общество в одном из своих аспектов проявляет свойства, которые можно измерить и описать в математических формулах.

Локальные сообщества можно сравнивать с точки зрения ареалов, которые они занимают, и с точки зрения относительной плотности населения в этих ареалах. Сообщества не являются, однако, простыми скоплениями населения. Города, а особенно крупные города, где отбор и сегрегация населения зашли наиболее далеко, проявляют ряд морфологических свойств, не встречающихся в меньших по размеру популяционных агрегатах.

Одним из сопутствующих размеру свойств является разнородность. При прочих равных условиях, более крупное сообщество будет иметь более широкое разделение труда. Проведенное несколько лет назад исследование имен выдающихся людей, перечисленных в справочнике «Who’s Who», показало, что в одном крупном городе (Чикаго) было, помимо 509 родов занятий, приве

денных в каталоге переписи, еще 116 других родов занятий, классифицируемых как профессии. Число профессий, требующих для практической работы специальной и научной подготовки, есть показатель и критерий интеллектуальной жизни сообщества. Ибо интеллектуальная жизнь сообщества измеряется не только общим уровнем познаний среднего гражданина и даже не только средним для сообщества коэффициентом интеллекта, но и тем, в какой степени для решения проблем сообщества, таких, например, как здравоохранение, промышленность и социальный контроль, применяются рациональные методы.

Одна из причин, по которым города всегда были центрами интеллектуальной жизни, состоит в том, что они делали не только возможной, но и обязательной индивидуализацию и диверсификацию задач. Только когда каждый индивид обретает право и становится вынужденным сосредоточиться на какой-то ограниченной области общего человеческого опыта, только когда он приучается концентрировать свои усилия на каком-то небольшом сегменте общей задачи, может поддерживаться та обширная кооперация, которой требует цивилизация.

В интересном и богатом идеями докладе, прочитанном в 1922 г. на собрании Американского социологического общества в Вашингтоне, профессор Бёрджесс коротко описал процессы, заключенные в росте городов. Обычно рост городов описывался через расширение территории и численный рост населения. Сам город отождествлялся с административным ареалом, населенным пунктом; но город, который нас здесь интересует, - не официальная административная единица. Скорее это продукт естественных сил, расширяющий свои границы вовне более или менее независимо от тех пределов, которые навязываются ему в политических и административных целях. Это стало настолько признанным фактом, что в любом основательном исследовании города, рассматривается ли он как экономическая или социальная единица, теперь считается необходимым ориентироваться на естественные, а не на официальные городские границы. Так, в исследованиях г. Нью-Йорка, проводимых градопланировщиками по заказу Russell Sage Foundation, Нью-Йорк охватывает территорию площадью 5500 кв. миль; сюда включено около сотни меньших административных единиц, городов и деревень с совокупным населением 9 млн. человек.

Мы думали, что рост городов происходит за счет простой агрегации. Но увеличение населения в любой точке городского ареала неизбежно отражается и ощущается во всех других частях города. Степень, в которой такое увеличение населения в одной части города сказывается на любой другой, зависит во многом от состояния местной транспортной системы. Каждое расширение транспортной системы и умножение транспортных средств, связывающих периферию города с центром, обычно ведет к тому, что в центральный деловой район ездит больше людей и они ездят туда чаще. Это увеличивает скученность населения в центре; в конечном счете это увеличивает высоту офисных зданий и цены на землю, на которой эти здания стоят. Влияние цен на землю в деловом центре расходится из этой точки круговыми волнами во все части города. Если цены на землю в центре быстро растут, это увеличивает радиус прилегающей территории, которая придерживается для спекулятивных целей. Недвижимость, удерживаемая с целью спекуляции, обычно доводится до обветшания. Она легко приобретает характер трущобы, т.е. ареала случайного и непостоянного населения, грязи и запущенности, «благотворительных миссий и потерянных душ». Эти запущенные и иногда полностью заброшенные районы становятся местами первого поселения иммигрантов. Здесь располагаются наши гетто и иногда наши богемные кварталы, или «гринвичские деревни», где художники и радикалы ищут прибежища от фундаментализма и ротарианской буржуазности, да и вообще от всяких ограничений и притеснений мещанского мира. Каждый крупный город обычно имеет свою «гринвичскую деревню», так же как и свой Уолл-стрит.

Рост города заключает в себе не просто прибавление численности, но и все те изменения и движения, которые неизбежно сопряжены с попытками каждого индивида найти себе место в обширных хитросплетениях городской жизни. Рост новых районов, увеличение числа профессий и занятий, рост цен на землю, вызываемый расширением города, - все это включено в процессы роста города и может быть измерено через изменение положения индивидов по отношению к другим индивидам и сообществу в целом. Цены на землю, например, можно рассчитать через мобильность населения. Самые высокие цены на землю существуют в тех точках, через которые в течение 24 часов проходит наибольшее количество людей.

Сообщество, в отличие от индивидов, которые его составляют, имеет неопределенную протяженность жизни. Мы знаем, что сообщества рождаются, расширяются, расцветают на какое-то время, а затем приходят в упадок. Для человеческих обществ это так же верно, как для растительных. Нам до сих пор неизвестен сколько-нибудь точно ритм этих изменений. Мы знаем, что в потоке времени сообщество переживает составляющих его индивидов. И это одна из причин, по-видимому, неизбежного и постоянного конфликта интересов индивида с интересами сообщества. В частности, именно поэтому в растущем городе поддержание общественного порядка обходится дороже, чем в городе, находящемся в состоянии застоя или упадка.

Каждое новое поколение должно научиться приноравливаться к порядку, который определяют и поддерживают главным образом старшие. Каждое общество навязывает своим членам какой-то род дисциплины. Индивиды растут, включаются в жизнь сообщества, в конечном счете выпадают из нее и исчезают. Сообщество же вместе с моральным порядком, который оно в себе воплощает, продолжает жить дальше. Следовательно, жизнь сообщества заключает в себе своего рода метаболизм. Оно постоянно вбирает новых индивидов и столь же регулярно, по факту смерти или иным образом, отторгает старых. Но ассимиляция отнюдь не простой процесс; и, прежде всего, она требует времени.

Ассимиляция коренных уроженцев - вполне реальная проблема. Это проблема воспитания детей в семьях и подростков в школах. Но ассимиляция взрослых мигрантов, нахождение для них мест в организации сообщества - проблема куда более серьезная. Это проблема обучения взрослых, которой мы только в последние годы стали заниматься с действительным пониманием ее значимости.

Есть еще один аспект этой ситуации, на который мы до сих пор почти не обращали внимания. Сообщества, в которых рост населения достигается за счет превышения рождаемости над смертностью, и сообщества, население которых растет за счет иммиграции, проявляют значительные различия. Там, где рост обусловлен иммиграцией, социальное изменение с необходимостью протекает быстрее и оказывается более глубоким. В первую очередь, быстрее растут цены на землю; замена зданий и техники, движение населения, изменения в занятости, рост благосостояния, радикальные изменения в социальном положении - все происходит быстрее. В общем и целом, общество приближается к тем условиям, которые в настоящее время признаются характерными для фронтира.

В обществе, в котором происходят масштабные и быстрые изменения, возрастает потребность в общественном просвещении такого рода, которого мы обычно достигаем с помощью прессы, дискуссии и разговора. С другой стороны, поскольку личные наблюдения и традиция, на которых базируются в конечном счете здравомыслие и более систематические исследования науки, не могут угнаться за изменениями в условиях жизни, появляется то, что Огборн назвал феноменом «культурного отставания». Наши политические познания и здравый смысл отстают от действительных изменений, происходящих в нашей общей жизни. Результатом, по-видимому, становится то, что публика чувствует себя плывущей по течению, и в то время как число законодательных актов все более растет, действительный контроль неудержимо падает. По мере того как публика сознает тщетность законодательных установлений, рождается спрос на более решительные действия, выраженные в аморфных массовых движениях, а нередко и вовсе в простых и грубых бесчинствах толпы. Пример: линчевания в южных штатах и расовые волнения на Севере.

Поскольку эти беспорядки никак не связаны с движениями населения - а недавние исследования расовых бунтов и линчеваний показывают, что так оно и есть, - изучение того, что мы назвали социальным метаболизмом, может дать если не объяснение, то хотя бы показатель феномена расовых волнений.

Одним из побочных результатов роста сообщества являются социальный отбор и сегрегация населения, а также создание, с одной стороны, естественных социальных групп и, с другой стороны, естественных социальных ареалов. Этот процесс сегрегации мы осознали на примере иммигрантов, и особенно на примере так называемых исторических рас, т.е. народов, которые - независимо от того, иммигранты они или нет, - отличаются от всех других расовыми признаками. Чайнатауны, Маленькие Сицилии и прочие так называемые «гетто», с которыми хорошо знакомы исследователи городской жизни, представляют собой особые разновидности более общего типа естественных ареалов, которые неизбежно создаются условиями и тенденциями жизни города.

Такие сегрегации населения возникают, во-первых, на основе языка и культуры и, во-вторых, на основе расы. Внутри этих иммигрантских колоний и расовых гетто вместе с тем неизбежно происходят другие процессы отбора, порождающие сегрегацию, основанную на профессиональных интересах, интеллекте и личных амбициях. В результате более прозорливые, энергичные и амбициозные люди быстро покидают свои иммигрантские колонии и гетто и переезжают в ареал второго иммигрантского поселения или, возможно, в космополитический район, где встречаются и проживают бок о бок члены нескольких иммигрантских и расовых групп. По мере того как узы расы, языка и культуры все больше и больше ослабевают, удачливые индивиды выходят в люди и в конце концов находят себе места в бизнесе или каких-то профессиях, растворяясь в старейшей популяционной группе, переставшей отождествляться с каким-либо языком или расовой группой. Очень важно, что перемена занятий, личный успех или неудача -короче говоря, изменения в экономическом и социальном статусе -обычно фиксируются в изменениях местоположения. Физическая, или экологическая, организация сообщества в долговременной перспективе реагирует на профессиональную и культурную организацию и становится ее отражением. Социальный отбор и сегрегация, создающие естественные группы, определяют в то же время и естественные ареалы города.

Современный город в одном важном аспекте отличается от древнего. Древний город вырастал вокруг крепости, современный же рос вокруг рынка. Древний был центром региона, являвшегося относительно самодостаточным. Товары, которые в нем производились, предназначались главным образом для внутреннего потребления, а не для торговли за пределами локального сообщества. В свою очередь, современный город - это обычно центр региона с высокоспециализированным производством, имеющим соответствующую широко простирающуюся торговую зону. В этих условиях общие очертания современного города определяются (1) локальной географией и (2) путями транспортных перевозок.

Локальная география, преобразованная железными дорогами и другими основными средствами транспорта, которые неизменно связаны с крупными предприятиями, определяет общие контуры городской планировки. Но эти общие контуры обычно дополняются и преобразуются еще одним, иным по типу распределением населения и институтов, центром которого становится центральный район розничной торговли. Внутри центрального района города разные формы бизнеса, магазины, отели, театры, дома оптовой торговли, офисные здания и банки обычно складываются в определенные и характерные конфигурации, как если бы положение каждой формы бизнеса и каждого типа здания в этом ареале было в какой-то степени фиксированным и определялось их соотношениями со всеми другими.

Точно так же на окраине города промышленные и жилые пригороды, спальные поселки и города-спутники словно как-то естественно и неизбежно находят предназначенные им места. В пределах территории, ограниченной с одной стороны центральным деловым районом, а с другой - пригородами, город стремится принять форму ряда концентрических кругов. Для разных районов, расположенных на разных относительных расстояниях от центра, характерны разные уровни мобильности населения.

Ареалом наивысшей мобильности, т.е. движения и изменения населения, является, естественно, сам деловой центр. Здесь расположены гостиницы, места проживания временных постояльцев. Если не учитывать немногих постоянных обитателей этих гостиниц, деловой центр, который и есть город par excellence, каждую ночь пустеет и каждое утро вновь наполняется людьми. За пределами сити, этого «города» в узком смысле слова, находятся трущобы, места обитания поденных рабочих и бродяг. На окраине трущоб, скорее всего, будут находиться районы, уже пребывающие в процессе обветшания и обозначаемые как «ареалы доходных домов»; здесь проживают богемные типы, заезжие авантюристы всех мастей и неприкаянная молодежь обоих полов. Дальше располагаются ареалы многоквартирных домов; это район небольших семей и гастрономов. И наконец, еще дальше расположены районы двухквартирных домов и частных владений, где люди все еще имеют свои дома и растят детей, что, разумеется, они делают и в трущобах.

На самом деле типичное городское сообщество гораздо сложнее, чем видно из этого описания, а разным типам и размерам городов присущи свои особые вариации. Главное, однако, состоит в том, что сообщество всюду тяготеет к некоторой конфигурации, и последняя неизменно оказывается констелляцией типичных городских ареалов, каждый из которых может быть географически локализован и пространственно определен.

Естественные ареалы являются средами обитания естественных групп. Каждый типичный городской ареал, скорее всего, будет содержать особую выборку из населения сообщества в целом. В больших городах расхождения в манерах поведения, жизненных стандартах и общих взглядах на жизнь в разных городских ареалах порой поражают воображение. Половозрастной состав, являющийся, пожалуй, важнейшим показателем социальной жизни, в разных естественных ареалах удивительно различен. В городе есть районы, где почти нет детей, например ареалы, занятые резидентными отелями. Есть районы, где число детей относительно велико: трущобы; жилые пригороды среднего класса, куда обычно переезжают молодожены после того, как проведут медовый месяц в комфортабельных апартаментах в центре города. Есть другие ареалы, занятые почти исключительно неженатыми юношами и незамужними девушками. Есть районы, где люди почти никогда не приходят голосовать, кроме как на общенациональных выборах; районы, где уровень разводов выше, чем в любом штате, и другие районы в том же городе, где разводов почти не бывает. Есть ареалы, кишащие подростковыми шайками и спортивными и политическими клубами, в которые нередко вступают отдельные члены этих шаек или шайки в полном составе. Есть районы, где выходит за все мыслимые пределы уровень суицидов, районы, где статистика фиксирует повышенный уровень юношеской делинквентности, и районы, где всего этого почти нет.

Всем этим подчеркивается значимость местоположения, позиции и мобильности как показателей, необходимых для измерения, описания и в конечном счете объяснения социальных феноменов. Бергсон определял мобильность как «всего лишь идею движения, которую мы формируем, когда мыслим его само по себе, когда мы, так сказать, абстрагируем от движения мобильность». Мобильность служит мерой социального изменения и социальной дезорганизации, поскольку социальное изменение почти всегда заключает в себе сопутствующее изменение положения в пространстве, и всякое социальное изменение, даже то, которое мы описываем как прогресс, предполагает некоторую социальную дезорганизацию. В докладе, на который я ссылался, профессор Бёрджесс отмечает, что разные формы социальной дезорганизации, судя по всему, примерно коррелируют с теми изменениями в городской жизни, которые поддаются измерению в терминах мобильности. Все это побуждает нас пойти дальше. Поскольку многое из того, чем обычно интересуются исследователи общества, видимо, тесно связано с положением, распределением и движением в пространстве, то представляется в принципе возможным, что все, обычно понимаемое нами как социальное, будет в конце концов истолковано и описано в терминах пространства и изменений положения индивидов в пределах естественного ареала, т.е. в пределах зоны состязательной кооперации. При столь заманчивых перспективах все социальные феномены могли бы стать со временем предметом измерения, и социология действительно стала бы тем, чем некоторые пытались ее сделать, а именно ветвью статистики.

Если бы мы смогли реализовать такую схему описания и объяснения социальных феноменов без чрезмерного упрощения фактов, то это наверняка стало бы счастливым решением некоторых фундаментальных логических и эпистемологических проблем социологии. Достаточно было бы свести все социальные отношения к пространственным отношениям, и тогда открылась бы возможность применить к человеческим отношениям фундаментальную логику физических наук. Социальные явления свелись бы к элементарным движениям индивидов так же, как физические явления, химические реакции и свойства материи, тепла, звука и электричества сводятся к элементарным движениям молекул и атомов.

Трудность здесь состоит в том, что в кинетических теориях материи элементы полагаются неизменными. Именно это мы, собственно, и имеем в виду, когда произносим слова «элемент» и «элементарный». Поскольку единственными изменениями, с которыми считаются физические науки, являются изменения в пространстве, то все качественные различия сводятся ими к количественным и делаются тем самым доступными для описания в математических терминах. Что же касается человеческих и социальных отношений, то элементарные единицы, т.е. отдельные мужчины и женщины, вступающие в эти разные комбинации, явно подвержены изменению. Они настолько далеки от того, чтобы быть гомогенными единицами, что всякая серьезная математическая их трактовка выглядит невозможной.

Общество, как заметил Джон Дьюи, существует в коммуникации и через коммуникацию, а коммуникация не содержит такого преобразования энергии, какое, видимо, происходит между индивидуальными социальными единицами, скажем, при внушении или подражании, этих двух состояниях, к которым социологи в разное время пытались свести все социальные явления. Скорее коммуникация предполагает преобразование в самих индивидах, которые общаются. И это преобразование непрерывно продолжается вместе с накоплением индивидуальных переживаний в индивидуальных умах.

Если бы человеческое поведение опять-таки можно было свести, как это попытались сделать некоторые психологи, к немногим элементарным инстинктам, то и тогда применить кинетические теории физических наук к объяснению социальной жизни было бы не менее трудно. Эти инстинкты, если вообще можно говорить об их существовании, пребывают в постоянном изменении вследствие накопления воспоминаний и привычек. И изменения эти столь велики и непрерывны, что трактовка индивидов как постоянных и гомогенных социальных единиц содержит в себе слишком уж много абстракции. Поэтому в объяснении человеческого поведения и общества мы приходим в конце концов к психологии. Чтобы сделать происходящие в обществе изменения понятными, необходимо считаться с изменениями, происходящими в тех индивидуальных единицах, из которых это общество образуется. Следовательно, социальным элементом перестает быть индивид и становится установка, тенденция индивида к действию. Не индивиды, а именно установки взаимодействуют и, взаимодействуя, поддерживают социальные организации и производят социальные изменения.

Эта концепция означает, что географические барьеры и физические дистанции значимы для социологии только там и тогда, где и когда они определяют условия, в которых актуально поддерживаются коммуникация и социальная жизнь. Вся человеческая география притом глубоко преображена человеческим вмешательством. Телеграф, телефон, газета и радио, превратив мир в один широко раскинувшийся акустический свод, стерли расстояния и разрушили изоляцию, некогда разделявшую расы и народы. Новые средства коммуникации неудержимо умножают и вместе с тем усложняют социальные отношения. История коммуникации есть история цивилизации, в совершенно реальном смысле. Язык, письмо, печатный пресс, телеграф, телефон и радио знаменуют эпохи в истории человечества. Но, надо сказать, они потеряли бы почти всю свою нынешнюю значимость, если бы не несли с собой все более широкое разделение труда.

Выше я уже говорил, что общество существует в коммуникации и через коммуникацию. Благодаря коммуникации индивиды участвуют в общем опыте и поддерживают общую жизнь. И именно потому, что коммуникация имеет основополагающее значение для существования общества, можно говорить, что география и иные факторы, ограничивающие или облегчающие ее, входят в его структуру и организацию. Понятия положения, дистанции и мобильности приобретают в этом свете новую значимость. Мобильность важна как социологическое понятие лишь постольку, поскольку она обеспечивает новый социальный контакт, а физическое расстояние значимо для социальных отношений только тогда, когда возможно истолковать его в терминах социальной дистанции.

Социальный организм - и это одна из главных и наиболее смущающих его черт - образуется из единиц, способных к передвижению. Тот факт, что каждый индивид может перемещаться в пространстве, гарантирует ему опыт, который будет для него частным и особым опытом, и этот опыт, который индивид приобретает в ходе своих приключений в пространстве, дает ему, в силу своей уникальности, точку зрения для независимого и индивидуального действия. В конце концов, именно обладание уникальным опытом, осознание этого опыта и диспозиция мыслить и действовать в заданных им рамках делают индивида персоной.

Ребенок, чьи действия определяются главным образом рефлексами, не имеет поначалу ни самостоятельности, ни индивидуальности и, по сути дела, персоной не является.

Именно неодинаковость опытов отдельных людей делает необходимой коммуникацию и возможным консенсус. Если бы на одинаковые стимулы мы всегда реагировали одинаково, то, насколько я понимаю, в коммуникации не было бы необходимости и отсутствовала бы сама возможность абстрактного и рефлексивного мышления. Нужда в знании вырастает из необходимости проверять и накапливать несхожие индивидуальные опыты и сводить их к терминам, делающим их понятными для всех нас. Рациональный разум - это всего лишь разум, способный делать свои частные импульсы публичными и внятными. Задача науки заключается в том, чтобы свести нечленораздельное выражение наших личных чувств к общему миру дискурса и создать из наших частных опытов объективный и умопостигаемый мир.

У нас не только есть, у каждого в отдельности, свои частные опыты, но мы также со всей остротой их сознаем и печемся о том, чтобы уберечь их от вторжения извне и неверной интерпретации. Наше самосознание есть осознание этих индивидуальных различий в опыте, соединенное с ощущением их конечной непередавае-мости. Это основа всех наших тайн (reserves), личных и расовых; и это основа наших мнений, установок и предрассудков. Если бы мы были совершенно уверены, что каждый способен увидеть нас насквозь и узнать все то, что мы в глубине души считаем своим сугубо личным, иначе говоря, если бы мы были наивны как дети или столь же внушаемы и лишены скрытности, как некоторые истерики, то, вероятно, у нас не было бы никогда ни персон, ни общества. Ибо некоторое обособление и некоторая неподатливость социальным влияниям и социальному внушению суть необходимые условия и здорового общества, и здорового личностного существования. Персоны без приватности так же немыслимы, как и общество без персон.

Отсюда видно, что пространство - не единственное препятствие для коммуникации, и социальные дистанции далеко не всегда можно адекватно измерить с помощью чисто физических парамет ров. Конечным барьером для коммуникации является самосознание, которое есть также и застенчивость.

Каково же значение этого самосознания, этой замкнутости (reserve), этой застенчивости и стыдливости, которую нам так часто приходится испытывать в присутствии посторонних? Это, разумеется, не всегда страх перед физическим насилием. Это страх перед тем, что мы не произведем хорошего впечатления, боязнь того, что мы предстанем не лучшим образом, что нам не удастся удержаться на высоте нашего представления о себе и особенно что нам не удастся совпасть с тем представлением о нас, которое мы бы хотели иметь со стороны других. Мы переживаем эту застенчивость даже в присутствии собственных детей. Только в кругу ближайших друзей мы можем полностью расслабиться, скинуть с себя бремя своего достоинства и почувствовать себя непринужденно. Если где-то коммуникация и бывает полной, а разделяющие индивидов социальные дистанции целиком рушатся, то только в таких условиях.

Этот мир коммуникации и «дистанций», в котором все мы стараемся сохранять некоторую приватность, личное достоинство и самообладание, динамичен и имеет свой особый порядок и характер. В рамках этого социального и морального порядка представление, которое каждый из нас имеет о себе, ограничивается представлением, которое каждый другой индивид в этом же ограниченном мире коммуникации имеет о себе и о каждом другом. В силу этого - и это истинно для любого общества - каждый индивид оказывается втянутым в борьбу за статус: за сохранение своего престижа, своей точки зрения и своего самоуважения. Он может сохранить их, однако, только в той степени, в какой ему удается добиться признания со стороны любого другого, чья оценка представляется ему важной, т.е. со стороны каждого, кто входит в его круг общения или в его общество. Из этой борьбы за статус еще ни одной философии жизни не удалось найти выхода. Индивид, который не заботится о своем статусе в том или ином обществе, - это отшельник, даже если местом его уединения становится городская толпа. Индивид, представление которого о себе вообще никак не определяется представлениями, которые имеют о нем другие люди, по всей вероятности, сумасшедший.

В конце концов общество, в котором мы живем, неизменно оказывается моральным порядком, в котором позиция индивида-как и его представление о себе, составляющее ядро его личности, -определяется установками других индивидов и стандартами, которых придерживается группа. В таком обществе индивид становится персоной. Персона - это просто индивид, который где-то, в каком-то обществе, имеет социальный статус. А статус в конечном счете оказывается вопросом дистанции - социальной дистанции.

Именно в силу того, что география, род занятий и все другие факторы, определяющие распределение населения, задают столь непреодолимо и фатально место, группу и сотоварищей, с которыми каждый из нас вынужден жить, пространственные отношения и приобретают то значение для изучения общества и человеческой природы, которое они имеют.

Именно в силу того, что социальные отношения так часто и неизбежно соотносятся с пространственными отношениями, а физические расстояния так часто являются или выглядят показателями социальных дистанций, статистика обретает реальную значимость для социологии. И это верно в конечном счете потому, что только в той мере, в какой социальные и психические факты могут быть сведены к пространственным фактам или соотнесены с ними, оказывается возможным их измерение.

  • [1] Географов, вероятно, мало интересует социальная морфология как таковая. Социологов, в свою очередь, она очень интересует. Географов, как и историков, традиционно интересует больше действительное, чем типическое. Где действительно располагаются вещи? Что действительно произошло? Вот вопросы, на которые пытаются ответить география и история. См. «Введение в географическую историю» Люсьена Февра.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >