Социология, сообщество и общество

I. Сообщество

Теггарт сформулировал различие между историей и другими науками в одной замечательной фразе. «Наука, - говорит он, -имеет дело с объектами, сущностями, вещами и связями между ними; историю интересуют события» . События случаются; вещи - нет. Напротив, вещи упорядоченным образом возникают, изменяются и исчезают, каждая в соответствии с некоторым правилом, характерным для того класса или типа, к которому она относится и в отношении которого каждая вещь выступает как частный случай. Когда вещи описываются как естественные феномены, имеется в виду именно это. Природа вещи заключена, по сути, в правиле или законе, согласно которому она движется или изменяется[1] .

Научный метод, во всяком случае методы исследования, нельзя изучать в вакууме, совершенно вне всякого соотнесения с вещами. Никакой общей науки о методе на самом деле нет. Ближе всего к ней подходит математика, и именно она задавала образец точности, которого другие науки неизменно стремились достичь.

Концептуальная точность математики и широкое применение, которое она получила в других науках, обусловлены тем, что она ограничивала себя самыми очевидными характеристиками вещей, а именно их формой и следованием во времени. Форма и упорядоченная последовательность- это, по сути, «вещи» математики. И это подводит нас к следующей мысли: каковы будут вещи для той или иной особой науки или для здравого смысла, определяется, собственно, точкой зрения, выбранной для их рассмотрения. Нашей исходной данностью всегда является событие. Каждая наука так или иначе создает свои объекты из событий, являющихся частью общего опыта человечества[2]. Первая задача любой науки состоит в том, чтобы превратить события в вещи - в те особые вещи, которые она предлагает изучать.

Когда социальные науки желали стать систематическими и добиться некоего подобия количественной точности, их преимущественным методом была статистика. Проблема состояла в том, что статистики применяли свой метод к социальным феноменам так, словно социальных наук не было вовсе или словно они были всего лишь компендиумами общеизвестных фактов (commonsense facts).

Например, статистики обычно трактовали людей так, как если бы это были просто физические единицы, а общества - так, как если бы это были просто физические агрегаты. Между тем социальные науки - по крайней мере некоторые из них - начали концептуально определять те «вещи», которые являются объектами их исследований. Социологию интересуют не индивиды как таковые, а особый тип связи, в основе своей нефизический, существующий между индивидами и делающий их персонами. Общества, в строгом смысле, образуются из персон, а персоны - это индивиды, имеющие статус в том или ином обществе. Рассматриваемые с этой точки зрения, общества становятся вещами - вещами, у кото

рых есть своя естественная история и свойства, определяемые взаимодействиями и взаимоотношениями образующих их персон.

Общества образуются из индивидов, имеющих статус, но социологи не всегда соглашались друг с другом касательно природы отношений, которые связывают индивидов так, что те становятся обществом. Среди социологов так и не сложилось согласия в вопросе о том, что представляет собой та связь, которую они называют «социальной».

Ранние авторы, как, например, Конт и Спенсер, описывали общество как «социальный организм». Во всяком случае, для них это был один из способов выразить убежденность в том, что на общества, образующиеся из единиц, столь явно независимых друг от друга, можно смотреть как на нечто большее, нежели просто формальные и статистические сущности. Вместе с тем, глядя на социальный комплекс с несколько разных точек зрения, Конт и Спенсер описывали его по-разному. По мнению Спенсера, сущностные связи между людьми, делающие их обществом, лучше всего представлены в разделении труда. Для него общество есть в основе своей экономическая организация. Люди живут и трудятся вместе, потому что полезны друг другу. Конкуренция, являющаяся фундаментальным фактом социальной жизни, принуждает к кооперации, и в итоге возникает общество[3].

Конт, в свою очередь, считал основополагающим для общества фактом не разделение труда, а консенсус. Общество - это прежде всего культурная группа, имеющая общие обычаи, язык и институты. Отношения индивидов в обществе, например в семье, которую Конт считал целостной единицей и моделью всех других форм общества, теснее и ближе, чем отношения между органами растения или животного. Они ближе и, как, вероятно, сказал бы Конт, более идеально органичны, поскольку солидарность группы держится на консенсусе, т.е. понимании. В обществе сознания взаимно проникают друг в друга, и индивиды живут и действуют на основе общего опыта.

Итак, не подлежит сомнению, что общества имеют этот двойственный аспект. Они образуются из индивидов, которые

действуют независимо друг от друга, конкурируют и борются друг с другом за само существование и воспринимают друг друга, насколько это возможно, как полезные вещи. При этом так же верно и то, что людей связывают привязанности и общие цели; они бережно относятся к традициям, стремлениям и идеалам, не все из коих являются их собственными, и поддерживают, вопреки естественным порывам к противоположному, дисциплину и моральный порядок, которые позволяют им возвыситься над тем, что мы обычно называем природой, и творить своим коллективным действием мир, отвечающий их коллективным чаяниям и их общей воле.

Нет слов, которые бы аккуратно и точно передали эти разные аспекты коллективной жизни. Слова «общество» и «сообщество» в том смысле, в каком мы употребляем их в обыденной речи, предполагают различия, но не определяют их. Слово «сообщество», однако, точнее описывает социальный организм, как понимал его Спенсер. Концепция Конта, в свою очередь, стоит ближе к описанию того, что мы обычно имеем в виду под обществом.

Сообщество, в предельно широком смысле, имеет пространственную и географическую коннотацию. Каждое сообщество имеет местоположение (location), а индивиды, которые его составляют, имеют место жительства в пределах занимаемой сообществом территории (в противном случае они являются временными посетителями и не рассматриваются как его члены). Они имеют также некоторый род занятости в локальной экономике. Поселки, города, деревушки, а в современных условиях и весь мир, со всем присущим ему разнообразием рас, культур и индивидуальных интересов, - все это сообщества. И все они являются сообществами ровно постольку, поскольку благодаря обмену благами и услугами могут рассматриваться как связанные кооперацией и ведущие общую жизнь.

Общество, в свою очередь, всегда заключает в себе нечто большее, чем просто состязательную кооперацию и проистекающую из нее экономическую взаимозависимость. Существование общества предполагает некоторую меру солидарности, консенсуса и общности цели. Образ общества, в более узком смысле этого термина, лучше всего явлен в семье, племени, нации. Общества образуются для действия и в действии. Они вырастают в попытках индивидов действовать коллективно. Структуры, демонстрируемые обществами, являются в целом побочными продуктами коллективного действия. Живя в обществе, индивид определяет свои интересы в соотнесении с более масштабными целями группы, членом которой он является. В этом смысле и в этой степени об щество контролирует входящих в него индивидов. Закон, обычай, конвенция, по словам Томаса, «определяют ситуацию» и этим, а также иными способами навязывают дисциплину всем, кто стремится участвовать в общей жизни.

Термин «сообщество» используется в более широкой коннотации. Его применяют к растениям и животным - к области, в которой индивиды и виды как будто бы ведут своего рода общее хозяйство. В таких случаях, однако, нет общества в том смысле, в котором употребил бы этот термин Конт, ибо в таких сообществах нет никакого консенсуса, никаких конвенций и никакого морального порядка. Порядок, который при этом существует, - природный порядок.

Ясно, что эти два термина совпадают далеко не во всех отношениях. Строго говоря, общество и сообщество - разные вещи. Вместе с тем, видимо, верно и то, что каждое сообщество, если область применения этого термина ограничить людьми, есть в каком-то смысле и в какой-то степени общество. Человеку еще никогда не удавалось на практике достаточно долго относиться к другим людям как к низшим животным, как к принадлежности фауны или просто как к физическим объектам окружающего ландшафта[4]. С другой стороны, несомненно, не каждое общество является сообществом.

Хотя сообщество не всегда тождественно обществу, оно является как минимум средой обитания (habitat), в которой общества только и вырастают. Оно дает экономическую организацию и необходимые условия, в которых общества укоренены и на которых, как на физическом базисе, они могут установиться.

Это одна из причин, по которым социологическое исследование вполне правомерно начинать с сообщества. Более практической причиной служит то, что сообщество - зримый объект. Мы можем его показать, определить его территориальные границы и нанести его составные элементы, население и институты на карты. Его характеристики больше поддаются статистической трактовке, чем общество в контовском смысле.

П. Популяционные пирамиды

Сообщество в наиболее очевидном его аспекте, т.е. в том, в котором его обычно мыслит статистик, - это, как я уже сказал, просто количественная совокупность, популяционная группа, оп

ределяемая пространством, которое она занимает. Простейший метод исследования общества, понимаемого столь абстрактно, состоит в переписи индивидов, из которых оно состоит. Прежде всего перед человеческой географией стоит задача определить существующее распределение населения земного шара и выяснить относительные плотности населения в каждом географическом регионе и в каждом локальном сообществе внутри этих регионов. Плотность населения не только связана с еще много чем значимым для жизни каждого сообщества, но и сама является для социологии важным видом данных. В знак признания этого факта Росс делает исследования населения введением в свой учебник социологии[5].

Известный французский социолог Дюркгейм и его школа отводят исследованиям населения важное место в своей концепции социологии под именем социальной морфологии.

Размер и численность - столь важный аспект не просто сообщества, но любого общества, что были попытки классифицировать и определить города и меньшие популяционные агрегаты в чисто количественных терминах.

Учет населения между тем обычно заключает в себе разделение его на классы по возрасту и полу и представление его в виде пирамиды, называемой популяционной пирамидой. Оказалось, что популяции разных сообществ проявляют множество типичных отклонений, характеризующих сообщества, которые они представляют.

Было предположено - и новейшие исследования это подтверждают, - что популяции, реагируя на физическую и человеческую среду, неизменно стремятся достичь устойчивого равновесия. Мальтус считал, что рост населения ограничивают только ресурсы питания, и на больших временных отрезках это, наверное, так. Позднейшие исследования, однако, показывают, что в случае

некоторых популяций и некоторых классов важную роль играют стандарт жизни и другие не вполне ясные причины[6].

Действительно, в некоторые времена и в ответ на некоторые условия популяции быстро растут либо вследствие естественного воспроизводства, либо благодаря иммиграции. В другие времена и в ответ на другие условия они либо сокращаются, либо сохраняют прежнюю численность. Во всяком случае, в популяционную группу неизбежно входят и инкорпорируются новые индивиды, заменяющие собою тех, кто выбывает из нее по причине смерти или эмиграции. На самом деле процесс, посредством которого в старое население включаются новые элементы, гораздо сложнее, чем кажется, причем независимо от того, из каких групп рекрутируются новые элементы, из коренных или иммигрантских. Новое поколение приходится воспитывать, а иммигрантов - ассимилировать.

Если абстрактно взглянуть на процесс, посредством которого вводятся новые элементы и выводятся старые, то можно описать его как своего рода социальный метаболизм, и скорость, с которой он происходит, поддается измерению. Скорость, с которой происходит метаболизм, как и общий объем движения и мобильности, который я рассмотрю позже, служит показателем и мерой интенсивности социального процесса. В больших городах, в которые так неудержимо стремится, особенно в последние годы, волна иммиграции, явно происходят огромные революционные изменения не только в форме, но и в содержании нашей социальной жизни. В свою очередь, в небольших уединенных фермерских поселениях, ставших характерной чертой сельской жизни в Америке, особенно на Среднем Западе, мало что происходит, несмотря на все изменения, которые принес с собой автомобиль.

Эти изменения в социальном метаболизме регистрируются не только в цифрах, показывающих действительный рост и оборот населения, но также и в популяционных пирамидах. Популяцию,

растущую преимущественно за счет иммиграции, представляет тип пирамиды, очень отличный от того, в котором представлено население, обязанное своим приростом простому превышению рождаемости над смертностью, и это не зависит от того, каков рост в числовом выражении. Аналогичным образом и характерные различия городских и сельских сообществ тоже отражаются в форме соответствующих им популяционных пирамид. Но самые поразительные различия в составе и обороте популяций обнаруживаются в пирамидах, получаемых при изучении возрастных классов и половых групп в разных естественных ареалах больших городов.

Градиент населения, по полу и возрасту

Использование популяционной пирамиды как показателя движений и изменений населения, видимо, впервые встречается у итальянских исследователей населения (см.: Annali di statistica. - Series 2 a. - Roma, 1878. - Vol. 1). Одним из первых авторов, обсудивших и развивших теоретические импликации популяционной пирамиды, был Левассер (см.: Levasseur Ё. La population fran^aisc. - Р., 1891. -Vol. 2, ch. 15). Левассер отмечает, что существует определенная функциональная связь между возрастными и половыми группами; так что если было бы дано некоторое распределение возрастных групп в той или иной популяции, мы могли бы ожидать соответствующего распределения по полу. Возможности и ограничения популяционной пирамиды как показателя социальных условий в естественных ареалах были практически и теоретически проработаны в статье, которую готовит в настоящее время Чарльз Ньюкомб, преподаватель колледжа YMCA в Чикаго.

Уже сам факт наличия этих расхождений и контрастов служит одним из поразительных свидетельств той роли, которую играют в современной жизни города. Они, разумеется, сводят воедино все концы земного шара, людей всех сортов, типов и классов; но, со брав их вместе, города просеивают, сортируют и перераспределяют свои неоднородные населения, формируя новые группы и классы в соответствии с новыми и неожиданными паттернами. Объясняется это тем, что конкуренция, неприкрытая борьба за существование заставляет в конце концов каждого индивида искать и находить себе задачу, которую он лучше всего сможет выполнять, а все более расширяющееся разделение труда лишь умножает для него возможности найти такое занятие, к которому он пригоден. Этот процесс просеивания и сортировки подрывает старые ассоциации, изымает индивидов из их наследственных и расовых групп, рушит семьи - фактически ослабляет все связи. И это часть - или по крайней мере сопутствующее обстоятельство и побочный продукт - процесса социального метаболизма.

Популяционная пирамида, поскольку она демонстрирует отклонения в соотношениях возрастных классов и половых групп, зарекомендовала себя как полезный инструмент социального исследования. Представляя аномалии и отклонения от нормального распределения в городском населении, она становится не только показателем проблем городского сообщества, но и мерой изменения. Ведь в обществе, в котором достигнуто устойчивое равновесие, вообще говоря, нет ни бедности, ни преступности, ни порока-никаких проблем и никакого прогресса. А социальные проблемы, как и болезни, возникают в попытках индивида и организма приспособиться к меняющейся среде[7].

Сортировка и сегрегация населения сообщества, помещая индивидов в новые местоположения (locations) и новые виды занятий- чему сопутствуют ослабление семейных уз и разрушение локальных ассоциаций, - соотносятся в общем и целом с тем, что мы называем социальным метаболизмом, но не тождественны ему. Когда население быстро растет за счет иммиграции или в силу превышения рождаемости над смертностью, движение и сегрегация составляющих его индивидов происходят быстрее. Кроме того, изменения, неизбежно происходящие в растущем сообществе, умножаются и ускоряются изобретением новых механических средств

производства товаров, новыми средствами транспорта и коммуникации и сопутствующим расширением разделения труда[8].

Так, в последние годы, среди всего прочего, появление транспорта на электрической тяге загнало под землю транспортные перемещения, стальные конструкции сделали возможными небоскребы, а пассажирские лифты сделали осуществимым их строительство. Все это, вместе с телеграфом и телефоном, необычайно расширившими радиус эффективной организации и контроля, вероятно, внесло свой большой вклад в трансформацию условий коллективной и корпоративной жизни.

Эти наблюдения во многом основываются на недавних исследованиях характера и последствий быстрого роста городов. Вместе с тем их можно считать конкретными примерами действия более общего принципа, давно признанного исследователями цивилизации и социальной жизни. Он состоит в том, что движение и миграция - не просто сопутствующее обстоятельство, а причина почти всех форм социального изменения. Теггарт цитирует Вайтца, немецкого антрополога: «Где бы мы ни находили народ со сколько угодно высокой или низкой степенью цивилизации, не живущий в контакте и взаимодействии с другими, везде мы находим, как правило, некоторый застой, духовную инертность и недостаток активности, делающие изменение социального и политического состояния едва ли не невозможным». Наглядная иллюстрация, на которую ссылается Вайтц, - это Китай. Китай являет нам классический образец того, что Теггарт называет «процессами, выражающими себя в фиксированности, устойчивости, стагнации и конвенциональное™». Объяснением здесь служит не какой-то присущий китайскому уму недостаток сообразительности или изобретательности, а всего лишь отсутствие вторгающихся факторов - коммерции, миграции, войны, - способных прервать процессы фиксации и отвердения культуры и обеспечить тем самым «высвобождение индивидуального суждения из оков конвенциональных способов мышления».

С точки зрения социологического исследования напрашиваются два наблюдения, касающиеся этой общей теории социального изменения.

  • 1. Если процессы, которые мы можем изучить интенсивно и из первых рук в городе, и в самом деле сопоставимы с теми более масштабными вековыми изменениями, которые наблюдает историк в своем более широком поле обзора, то можно, взяв городское сообщество как объект исследования, не только описать, но и изучить процессы цивилизации.
  • 2. Если движение, миграция и коммерция столь непосредственно связаны с социальными изменениями, как мы предположили, то мобильность можно принять как показатель социального изменения, а интенсивность социальных процессов, посредством которых происходят эти изменения, можно сделать предметом количественного исследования.

III. Мобильность и цены на землю

Все движения, миграции и изменения местоположения, происходящие в пределах сообщества или любым способом воздействующие на рутину жизни, включаются в понятие мобильности. Сорокин расширил этот термин, включив в него межпоколенные изменения в профессиональном статусе. Иными словами, он попытался определить статистически, в какой степени дети следуют или не следуют в профессиональной области по стопам своих родителей. Он различает горизонтальную и вертикальную мобильность. Термин «вертикальная мобильность» он применяет к изменениям в профессиональном статусе; термин «горизонтальная мобильность», в свою очередь, ограничивается у него изменениями в местоположении[9].

Это расширение понятия «мобильность» за счет включения в него изменений в статусе вполне соответствует исходной интенции термина, по крайней мере как его употребляли социологи. Пространственное движение и профессиональная мобильность социологически значимы, главным образом и в целом, лишь в той мере, в какой они служат показателями для измерения «контактов», т.е. шоков, столкновений и сопутствующих им прерываний и крушений обычных способов мышления и действия, неизбежно вызываемых этими новыми личными столкновениями (encounters). Между тем изменения в профессиональном статусе - лишь один из многих способов прерывания социальных ритуалов и рутин, кото

рые в противном случае увековечивались бы «весом авторитета, суеверия и общественного мнения», и высвобождения сил индивидов для новых начинаний и приключений. Важность изменений в статусе с точки зрения исследования состоит в том, что их можно выразить в количественных терминах.

Самые быстрые социальные изменения происходят, естественно, в больших городах, с их всемирной торговлей и огромными космополитическими населениями; в них движения населения достигают наибольших масштабов, а сопутствующие этому столкновения личностей и культур - наибольшей интенсивности. Если города всегда были центрами цивилизации и интеллектуальной жизни, то отчасти потому, что они являются местами неизбежных встреч чужаков и центрами новостей. Суматошность, суетность и оживленность жизни города- всего лишь отражение той более интенсивной социальной жизни, абстракцию которой мы попытались выделить и измерить в терминах мобильности.

Движения и миграции популяций многочисленны и разнообразны. Не все изменения местоположения городских популяций вызваны социальным метаболизмом и ростом. Кроме того, при измерении роста городов мы не всегда принимали в расчет движения вовне, обычно уравновешивающие движение внутрь. В больших городах, как и по стране в целом, миграционная статистика показывает, что иммиграция по большей части уравновешивается эмиграцией. Так, по имеющимся оценкам, население одного из районов Чикаго, населенного в основном временными рабочими, колеблется в течение года в диапазоне от 30 до 75 тыс. человек[10].

Статистика временных жителей городов, какая есть в Европе, не всегда бывает в наличии в Соединенных Штатах. Сегодня мы только начинаем принимать во внимание сезонные и циклические движения наших все более кочевых населений, ежегодные движения иммигрантского труда за океан и обратно, сезонные движения на север и на юг, на запад и на восток, наши толпы туристов, временных и сезонных рабочих, автомобильных бродяг, необычайный рост населения наших гостиниц.

Вдобавок к этому есть еще полугодовые движения (весной и осенью) жильцов наших многоквартирных домов и ежедневная

волна, каждое утро врывающаяся в центры наших больших городов и каждый вечер откатывающаяся назад, на окраины. Эти движения настолько тесно связаны со всеми аспектами нашей коммерческой жизни и настолько симптоматичны в отношении более глубоких и неясных изменений в нашей политической и культурной жизни, что мы словно кладем руку на пульс сообщества.

Существует, конечно, далеко не один способ измерения мобильности и ее интерпретации. На самом деле до сих пор так и не изобретено никаких стопроцентно удовлетворительных единиц или формул для описания этих более сложных популяционных движений в количественных терминах. Ясно, что мобильность, измеряемая через изменение места жительства в пределах города, имеет совершенно иную значимость, нежели мобильность, явленная в ежедневных притоках населения в деловые центры и оттоках из них. Маккензи предпочитает отличать рекуррентные и циклические движения этого типа от миграции, включающей изменение места жительства, употребляя в отношении них термин «текучесть»[11].

Это кажется, однако, ненужным умножением слов, поскольку очевидно, что мобильность, определяемая как «изменение местоположения или позиции», соотносится с термином «позиция». Из того, что мы будем считать позицией, вытекает, в отношении какой единицы будет учитываться мобильность. Когда позиция определяется в терминах проживания, такие движения, как ежедневные перемещения в центр города и из него, просто не принимаются во внимание, как бы важны они ни были для других целей.

Интересным в этой связи представляется тот факт, что цены на землю, судя по всему, довольно отчетливо коррелируют с движениями населения и с мобильностью вообще. Видимо, не нужно и говорить, что с движением и ростом населения цены на землю растут. Не столь очевидно то, что рост цен на землю в любой части сообщества способствует, в свою очередь, перераспределению населения в сообществе в целом. Города, особенно с внедрением

новых форм транспорта и передвижения - например, трамвая и автомобиля, - быстро росли посредством территориальной экспансии. Между тем появление нового пригорода на окраинах города не уменьшает давления на центральный деловой район. Как раз наоборот. Пригороды вырастают вдоль локальных транспортных линий. Всякий прирост населения в пределах так называемого спального пригорода (commuting area) означает, что каждый день в деловой центр, или собственно «город», будет ездить больше людей -по торговым делам, ради досуга и отдыха и для всех целей общно-стной жизни. Прибавление населения на периферии повышает цены на землю в центре, а давление цен на землю в центре, расходясь круговыми волнами, накрывает весь город. Одним из следствий этого становится появление сразу за пределами центрального делового района «переходного ареала», как назвал его Бёрджесс, иначе говоря, - трущоб1.

Вторжение трущоб в резидентные ареалы производит обычно второй переходный ареал, или так называемый ареал «доходных домов». Ареал доходных домов - это почти всегда то, что является или было некогда жилой территорией, которая в силу надвигающихся изменений была брошена ее первоначальными владельцами и отдана под временные нужды постояльцев (transients). За пределами района доходных домов, с повышением цен на землю, индивидуальные жилые дома сменяются многоквартирными домами, и высота многоквартирного здания определяется стоимостью земли. На окраинах внутреннего города, гранича с пригородным ареалом, преобладают особняки, двухквартирные дома и бунгало; здесь - последнее прибежище традиционного американского дома.

Таким образом, оказывается, что цены на землю, в значительной мере сами по себе являющиеся продуктом популяционных агрегатов, в конечном счете придают этому агрегату в пределах сообщества упорядоченное распределение и характерный паттерн. Под давлением цен на землю, устанавливающихся в центре, города стремятся принять форму, складывающуюся из ряда концентрических окружностей, каждая из которых очерчивает ареал убывающей мобильности и падающих цен на землю. Поскольку самые высокие цены на землю приходятся на ареал розничной торговли, то обычно они локализуются в точке, где в течение 24 часов собираются и случайно проходят наибольшие количества людей.

Если бы допущения, из которых мы исходили, были полностью верны, то следовало бы ожидать, что цены на землю, начиная с высокого значения в центре, будут падать регулярными градиентами по мере движения к окраинам. Но все далеко не так просто, отчасти потому, что вмешательство таких факторов, как преимущества географического местоположения и транспортные возможности, модифицирует и усложняет паттерн, который давление цен на землю могло бы навязать, действуя в одиночку, отчасти потому, что на распределение промышленности и торговли влияют силы, относительно независимые от сил, определяющих местоположения жилых ареалов и центров рознично-торгового бизнеса.

В распределении промышленности и торговли, как и в распределении населения, первичной тенденцией является тенденция к концентрации всего- населения, общественных учреждений, промышленности и торговли - вокруг центрального рынка. Но по мере того как цены на землю растут, население неуклонно смещается к периферии. Это центробежное движение населения, нагляднее всего представленное в Лондоне, изучалось в Америке в основном телефонными компаниями для долгосрочного прогнозирования будущего использования и местоположения телефонных линий и станций.

Результатом центробежного движения становится появление внешнего кольца городов-спутников, более или менее самостоятельных, но все же находящихся под господством метрополиса. Тенденция к сосредоточению розничной торговли в центральном торговом районе, проявляющая себя в росте универмагов, со временем видоизменяется центростремительными тенденциями, обусловленными высокой арендной платой и большими транспортными издержками. В то время как магазины, в которых ведется торговля, движутся вовне, контроль над бизнесом остается в центре. Тип организации, возникающий при этом, - это сеть магазинов с территориально рассредоточенными распределительными подразделениями и контролем, локализованным в центре.

Центробежное движение в современных городах очень велико, и оно еще больше возрастает, когда город через организацию банковского и кредитного обслуживания распространяет свое господство на все более широкие ареалы. Большие города постоянно выдавливают и исторгают вовне ими же самими созданные отрасли.

Но торговля и промышленность мигрируют из метрополиса и из его центрального делового района, только став стандартизированными и в силу этого поддающимися контролю на расстоянии. В то же время контроль над промышленностью и коммерцией тяготеет к сосредоточению в центральном банковском сити и в центральном банковском центре, поскольку это центры коммуникации и кредита. Кредит держится в конечном счете на информации; поэтому кредитные и банковские институты должны находиться поближе к новостям[12].

Из сказанного видно, что цены на землю вносят в нашу человеческую географию что-то вроде третьего измерения. Каждый отдельный член сообщества и каждый институт занимают относительно других индивидов и институтов сообщества некоторое положение, которое можно описать в виде расстояния, измеряемого в пространственных или временных терминах. Но, кроме того, мы занимаем положение, определяемое ценностью пространства,

которое мы занимаем, и арендной платой, которую мы платим. Карты ставок арендной платы стали незаменимым подспорьем для так называемых аналитиков рынка и профессиональных рекламных агентов. Они содержат в себе индикаторы социального статуса, покупательной способности и общей кредитоспособности. Карты цен на землю становятся, стало быть, еще и примерным «указателем» к культурной жизни сообщества. Образно говоря, они помогают очертить культурный контур сообщества. Во всяком случае, цены на землю дают нам новый инструмент, с помощью которого мы можем охарактеризовать экологическую организацию сообщества, социальную среду и ареал обитания цивилизованного человека.

Составление карты цен на землю, которая графически представляла бы необычайные вариации цен на землю внутри городского сообщества, - одна из технических задач методологии, с которой исследователи человеческой экологии начали недавно экспериментировать. При составлении такой карты географические уровни игнорируются, а вместо них изображаются цены на землю. Это делается либо путем нанесения на плоскую поверхность контурных линий, либо с помощью пластических моделей. Благодаря недавно изобретенному средству, известному как «процедура Уэншоу», теперь можно механически размножать пластические модели, которые прежде производились вручную в единственных экземплярах.

Новейшие исследования, проведенные в Чикаго, показывают, что хотя цены на землю, как мы и ожидали, имеют тенденцию постепенно и регулярно падать по мере удаления от центра, симметрия этого паттерна нарушается на оживленных улицах, расходящихся радиально из центра города. Эти радиальные транспортные линии, занятые бизнесом, в основном розничной торговлей, высятся на манер горных хребтов над простирающейся между ними территорией, занятой жилыми кварталами. По мере приближения к центру города эти хребты растут в высоту -сначала медленно, а затем быстро, на подходе к центральному куполу высоких цен на землю. Представленные в виде профиля, цены на землю на одной из этих радиальных улиц выглядят так, как показано на рисунке «Градиент цен на землю на Мэдисон-авеню».

GRADIENT OF LAND VALUES WEST ON MADISON STREET

VALUES IN DOLLARS PER FRONT FOOT DATA FROM OLCOTT'S LAND VALUES BLUE BOOK t»2i

Градиент цен на землю, запад, на Мэдисон-стрит Цены в долларах за квадратный фут

Данные из: Olcott’s Land Values Blue Book of Chicago

Карта цен на землю в Чикаго может быть схематически представлена так, как показано на сопровождающем рисунке. Здесь «С» означает центр города, где цены на землю наиболее высоки, «АВ» показывает линию самых высоких цен на землю, проходящую вдоль берега озера, а линии «D», «Е» и «F» - улицы, идущие из центра на запад, северо-запад и юго-запад. Эти радиальные линии пересекаются диагоналями, идущими на запад, север и юг. В точке пересечения обычно возникает новый деловой центр; в этих центрах цены на землю растут, и в целом эти подчиненные центры проявляют все характеристики, свойственные исходному центральному деловому району на берегу озера.

Из всех фактов, которые могут быть выражены географически, цены на землю являются для социолога, вероятно, самыми важными. Они важны тем, что дают сравнительно точный показатель сил, определяющих организацию занятости и культурную организацию сообщества, а также тем, что с их помощью можно выразить в числах и количествах очень многое из того, что является социологически значимым.

THEORETICAL VIEW OF LAND VALUES AT INTERSECTION OF RADIALS WITH CROSS TOWN LINES

Теоретическое видение цен на землю на пересечении радиальных транспортных линий с кольцевыми

99

IV. Рамки соотнесения

При внимательном рассмотрении городское сообщество оказывается мозаикой меньших сообществ, многие из которых разительно отличаются друг от друга, но все более или менее типичны. В каждом городе есть свой центральный деловой район - средоточие всего городского комплекса. В каждом городе, особенно крупном, есть свои более или менее замкнутые жилые районы или пригороды, ареалы легкой и тяжелой промышленности, города-спутники и рынок временной рабочей силы, где вербуют мужчин для тяжелого неквалифицированного труда на дальних окраинах, в шахтах и лесах, на строительстве железных дорог и на буровых и земляных работах, необходимых необъятным структурам наших современных городов. В каждом американском городе есть свои трущобы, свои гетто и иммигрантские колонии - районы, сохраняющие более или менее чуждую и экзотическую культуру. Чуть ли не в каждом крупном городе есть свои богемные и бродяжнобогемные районы, где в жизни больше свободы, авантюризма и одиночества, чем в других местах. Это так называемые естественные ареалы города. Они являются продуктами сил, постоянная работа которых создает упорядоченное распределение популяций и функций внутри городского комплекса. Они «естественны», потому что никто их не планировал, и порядок, который они нам являют, - не результат чьего-либо умысла, а скорее выражение тенденций, присущих самой городской ситуации, тенденций, которые городское планирование пытается, хотя не всегда успешно, контролировать и корректировать. Короче говоря, структура города, какой мы ее находим, является в такой же степени продуктом борьбы и попыток людей жить и работать сообща, как и его локальные обычаи, традиции, социальный ритуал, законы, общественное мнение и преобладающий моральный порядок.

Более того, структура, выявленная недавними исследованиями городского сообщества, вообще характерна для городов. Иначе говоря, проявляемый ею паттерн можно описать в понятиях. Городские ареалы - не просто «события»; это вещи, и районы одного города сопоставимы с районами другого.

Итак, факт первостепенной важности состоит в том, что социальная статистика - рождаемости и смертности, браков и разводов, самоубийств и преступности - приобретает новую значимость, когда ее данные собираются и перегруппируются так, чтобы охарактеризовать эти естественные ареалы. Ареал характе ризуется (1) численностью и расовым составом популяции, которая его занимает, (2) условиями, в которых она живет, и (3) привычками, обычаями и поведением, которые она проявляет. Короче говоря, место, люди и условия, в которых они живут, понимаются здесь как некий комплекс, элементы которого более или менее полностью связаны воедино, пусть даже способы этой связи не были до сих пор ясно установлены. Одним словом, мы исходим из того, что отчасти в результате отбора и сегрегации, а отчасти ввиду заразительности культурных паттернов люди, живущие в естественных ареалах одного и того же общего типа и подверженные влиянию одних и тех же социальных условий, будут проявлять, в общем и целом, одни и те же характеристики.

Исследования показали, что это предположение достаточно верно, чтобы можно было принять его как рабочую гипотезу. Во всяком случае, оказывается, что, когда в основу статистических исследований кладутся естественные ареалы, а не официальные административные районы, разные районы обнаруживают неожиданные и значимые расхождения, остававшиеся сокрытыми до тех пор, пока статистические данные распределялись по районам, определяемым не естественно. Как показали исследования Маурера, посвященные семейной дезорганизации, в городе Чикаго есть ареалы, в которых вообще нет разводов, и есть ареалы, в которых во все исследованные годы уровень разводов был выше, чем в любом штате страны, за исключением мекки желающих развестись, штата Невада. Распределение статистических данных по разводам и уходам из семьи показывает, кстати, что для большей части населения развод - непозволительная роскошь и что уход из семьи становится для бедного человека его равнозначной заменой1.

Недавние исследования самоубийств, по всей видимости, показывают обратно пропорциональную связь между тяжкими преступлениями и самоубийствами: самоубийство есть форма насилия, направленная не против других, а против самого себя. Немцы и японцы, всюду демонстрирующие относительно низкий уровень преступности, вносят сравнительно высокий вклад в годовую квоту самоубийств. В свою очередь, негры и ирландцы, занимающие высокие строчки в статистике насильственных пре-

хMowrerE.R. Family disorganization.- Chicago: Univ, of Chicago press, 1927.-P. 12.

ступлений, редко совершают самоубийства[13]. Район, который Нельс Андерсон в своей работе о бродячих рабочих называет «Хо-богемией» («бродяжно-богемным районом»), демонстрирует необычайно высокий уровень смертности от алкоголизма, который, кстати, как и самоубийство, является способом самоуничтожения. С другой стороны, «Богемия» - район молодости и разочарования - проявляет заметное превышение в уровне суицидов.

Естественные ареалы города, как видно из вышесказанного, могут выполнять для нас важную методологическую функцию. Взятые вместе, они образуют то, что Хобсон назвал «рамкой соотнесения», т.е. понятийный порядок, в рамках которого статистические факты приобретают новую, более общую значимость. Они не только говорят нам, каковы факты, относящиеся к условиям в некоем данном районе, но и - поскольку они характеризуют ареал, являющийся естественным и типичным, - устанавливают рабочую гипотезу в отношении других ареалов того же рода.

Очевидно, что ареалы городского сообщества можно характеризовать указанным способом до бесконечности. Наверное, не все, но большинство статистически представимых фактов, стоит только нам поместить их в эту концептуальную схему - эту экологическую рамку соотнесения, - могут дать основу для общих утверждений, которые можно будет, в конце концов, свести к абстрактным формулам и научным обобщениям.

Возможность извлечения из того, что кто-то наблюдал и описывал в Лондоне, выводов о том, что мы могли бы ожидать в Нью-Йорке или Чикаго, базируется, надо сказать, на допущении, что одни и те же силы везде создают условия, в существенных чертах одинаковые. На практике может оказаться, что это ожидание не подтверждается или вроде не подтверждается фактами. По крайней мере, оно может быть верифицировано, и это главное. Если бы ожидания касательно Лондона, основанные на исследованиях, проведенных в Нью-Йорке и Чикаго, не подтвердились фактами, это по крайней мере поставило бы вопрос о том, насколько силы, сделавшие Лондон тем, что он есть, отличаются от сил, сотворивших Чикаго и Нью-Йорк. А это привело бы, в свою очередь, к более основательному и точному анализу действительных сил, работавших в том и другом случае.

Таким образом, результат каждого нового конкретного исследования должен подтверждать или переопределять, уточнять или расширять гипотезу, на которой изначально это исследование базировалось. Результаты должны не только увеличивать наш запас информации, но и позволять сводить наши наблюдения к общим формулам и количественным утверждениям, верным для всех случаев одного и того же типа. Возможность общей дедукции покоится в настоящем случае на обоснованности концепции естественного ареала. Экологическая организация сообщества становится рамкой соотнесения только тогда, когда сама она, как и естественные ареалы, из которых она складывается, может быть рассмотрена как продукт общих и типичных факторов. Знание становится систематическим и общим, когда мы можем делать утверждения относительно вещей, а не просто описывать события[14]. Именно с помощью такой рамки соотнесения, которую я описал, становится возможным переход от конкретного факта к систематическому и концептуальному знанию.

V. История

Естественные ареалы, на которые разбивается городское сообщество и фактически любой другой тип сообщества, являются, по крайней мере в первом случае, продуктом процесса просеивания и сортировки, который можно назвать сегрегацией. Каждое изменение в условиях социальной жизни проявляется в первую очередь и очевиднее всего в возросшей мобильности и передвижениях, увенчивающихся сегрегацией. Эта сегрегация определяет физические конфигурации, последовательно принимаемые изменяющимся сообществом. А эта физическая форма, в свою очередь, вызывает изменения в культурной организации сообщества.

Движения населения обычно вызываются экономическими изменениями, и новое равновесие достигается лишь тогда, когда сложится более эффективная экономика. Однако общество не сводится к экономике, и человеческая природа всегда приводится в движение мотивами, которые являются личностными и социальными, а не только экономическими. Если с одной из сторон сообщество можно охарактеризовать как разделение труда и не

которую форму соревновательной кооперации, то с другой стороны его характеризуют консенсус и моральный порядок. В рамках этого морального порядка индивиды обретают характер персон, сознающих себя и свою роль в сообществе. Одним из самых настоятельных и неискоренимых человеческих мотивов является тот, который заставляет каждого из нас поддерживать, защищать и по возможности улучшать свой статус. Однако статус - предмет консенсуса. В каждом конкретном случае он во многом определяется тем, насколько индивид способен участвовать в достижении общих целей сообщества, подчиняться его стандартам, соблюдать его дисциплину или, опираясь на силу личного престижа и влияния, навязывать собственные цели своим сотоварищам.

В сложном обществе вроде нашего индивид становится членом многих разных обществ и социальных групп, в которых он имеет разные статусы и играет разные роли. Миграция, движение и изменение экономических условий разрушают существующие формы социального порядка и подрывают статус. Новые средства передвижения, в частности автомобиль, уже глубоко изменили условия и характер современной жизни. Автомобиль объявлен ответственным за появление новых форм преступности и новых типов преступников. Кино и газета принесли с собой удивительные изменения в наших манерах и нравах. Невозможно даже представить, до какой степени радио и аэроплан усложнили и изменят в конечном счете наши международные отношения. Новые контакты требуют новых приноровлений, создают новые формы социального общения и распространяют на более широкие массы людей возможность и необходимость участия в общей жизни. Ведение летописи этой общей жизни, интерпретация и осмысление общей культурной традиции - задача истории. Передача этой традиции и тем самым сохранение исторической преемственности общества и социальной жизни - функция образования[15].

Этнология и антропология, являющиеся, во всяком случае в исходных посылках, историческими науками, интересовались до сих пор главным образом культурными формами и артефактами примитивных обществ или культурными останками уже не существующих обществ. Но культурные останки, фольклор, культурные формы и социальная организация, как бы ни были они сами по себе интересны, не обеспечивают адекватного описания обще

ства или социального порядка, пока мы не раскроем их смысл. Мы хотим знать, как использовались орудия, с какими чувствами и установками относились к ним народы, которые ими пользовались. Институты продолжают представлять свои древние внешние формы, давно перестав служить тем целям, ради которых они изначально были созданы. Религиозные формы и церемонии, бывшие некогда выражением живой веры и источником утешения и воодушевления для тех, кто их практиковал, со временем становятся лишь почитаемыми, но уже непонятными рудиментами. Ритуальные формы, некогда символичные и экспрессивные, вырождаются в простые магические формулы. Социальным наукам, в том числе социологии, присуще желание не просто знать, что некие вещи существуют или когда-то существовали, но знать также, что они значили для людей, частью культуры которых они были.

Социологию, в отличие от социальной антропологии, интересовали в основном так называемые социальные проблемы - бедность, преступность, проституция, личностная и семейная дезорганизация, злоупотребления политической властью - и направленные на них реформаторские усилия. Попытки понять эти проблемы вели между тем ко все более беспристрастному исследованию форм нынешней жизни, ее институтов и ее культур. При этом социологи выяснили, что каждый естественный ареал является или имеет тенденцию становиться при естественном ходе событий культурным ареалом. Каждый естественный ареал имеет или склонен иметь свои особые традиции, обычаи, конвенции, стандарты порядочности и приличия, и если не свой особый язык, то по крайней мере общий универсум дискурса, в котором слова и поступки имеют смысл, ощутимо специфичный для каждого локального сообщества. Нетрудно заметить это в случае иммигрантских сообществ, сохраняющих в более или менее нетронутом виде народные обычаи своих родных стран. Труднее увидеть, что это относится и к тем космополитическим районам города, где смешивается в сравнительно хаотичной круговерти разношерстное и непостоянное население. Однако в этих случаях сама свобода и отсутствие конвенции являются если уж не конвенцией, то по крайней мере секретом полишинеля. Даже в районах, где обычай больше не поощряет совесть, осуществляют могущественный внешний контроль общественное мнение и мода[16].

Изучая сообщество или любой естественный ареал под углом зрения его культуры, социология пользуется теми же методами, что и культурная антропология или история. В меру своих возможностей она пишет историю конкретного сообщества или ареала, которые собирается изучить.

Местные газеты - кладези информации о местных традициях, чувствах и мнениях. Имена и биографии местных персонажей часто заслуживают того, чтобы их документировали. Значимо не то, что случилось, а то, что осталось в памяти. Локальные институты, подобно произведениям искусства и литературы, являются символическими выражениями общей жизни. Подобно искусству и литературе, они обладают протяженностью и формой, но в то же время имеют и четвертое измерение - смысл. Этот смысл не доступен нам непосредственно. Мы постигаем смысл социальных институтов так же, как узнаем значение слов, т.е. наблюдая способы их употребления, вникая в поводы и обстоятельства их зарождения и развития и обращая внимание на все необычное или уникальное в их истории. Социология, как и всякая естественная наука, классифицирует свои объекты, и, чтобы определить их понятийно и произвести из них абстракции, опираясь на которые можно получить общие выводы, ей приходится в конце концов пренебречь тем, что является в них уникальным и не поддается классификации. Но прежде чем классифицировать свои объекты, социология должна их иметь.

Что такое социальный объект? Артефакт; что-то сделанное; церемония, обычай, ритуал, слова; нечто такое, что, как слово, имеет значение и не есть то, чем оно кажется. Физический объект становится социальным объектом только тогда, когда мы знаем его применение, его функцию, его значение, его разные значения для разных людей. Взять, например, такой объект, как всем известный христианский символ - крест, или, пожалуй, даже еще лучше, -распятие. Надо выяснить, какие разные значения оно имело

и имеет для ревностных христиан и правоверных иудеев. Видимо, только история может сделать для нас понятными эти разные значения. Тем не менее эти значения - неотъемлемая часть самой вещи. Именно потому, что история была хроникой событий, а не описанием вещей, она дала социологии большую, если не большую, часть ее предметного содержания. Что-то вроде истории - истории нынешней жизни - должно, по всей видимости, продолжать выполнять эту функцию.

VI. Жизненные истории

При изучении современной жизни у социолога есть один инструмент исследования своего предмета, не доступный в равной степени ни историку, ни антропологу[17]. Он может интервьюировать индивидов, участвующих в том социальном порядке, который он хочет изучить, и являющихся частью этого порядка. Пользуясь интервью или интимными личными документами, он может выстраивать то, что называют на специальном языке «жизненными историями» (life histories).

Связь индивида с обществом, в котором он живет, вероятно, гораздо реальнее и теснее, чем до сих пор считали даже те, кто впервые привлек к ней внимание. Люди, которым довелось жить вместе, хотя бы и совершенно случайно, неизбежно приобретают со временем общий запас воспоминаний, или традицию, некоторый общий стандарт приличия, некоторые принятые формы общения, этикет, манеры поведения и социальный ритуал, даже если их более глубокие мотивы и жизненные интересы остаются относительно нетронутыми. И столь же неизбежно продолжение взаимо

действия сводит личные привычки к конвенциональным формам, а последние приобретают со временем характер обязательных социальных обычаев.

В таком мире индивид рождается и живет. Обычаи сообщества становятся его привычками. При обычном ходе событий он принимает роль, предписанную ему сообществом, и пытается, по крайней мере внешне, ей соответствовать. Он делает это по разным причинам, помимо прочего потому, что нуждается в признании, уважении, статусе. Независимости в поступках, выходящей за рамки некоторых предписанных ограничений, от него не ждут, и пока он подчиняется требованиям, он скорее всего будет оставаться наивным, не проявлять к себе интереса и не осознавать свое поведение.

Тем не менее индивид развивает свою личность, а общество перестает быть просто инертной массой именно благодаря некон-формности. Индивид может выделить себя среди других и стать амбициозным, может потерпеть неудачу, может смошенничать, может совершить что-то непростительное и мучиться угрызениями совести. В любом случае в результате столкновения с существующим социальным порядком и соразмерно силе этого столкновения он начинает сознавать самого себя. В итоге образуется тот неизбежный личностный тыл (personal reserve*), который конституирует его частную жизнь. Этот тыл, которым маленькие дети, кстати говоря, не обладают, приобретает со временем и при определенных обстоятельствах характер чего-то священного и пугающего. Сам индивид воспринимает его как нечто совершенно или почти недоступное другим умам. Общество складывается из таких само-сознательных личностей, и эти что-то в себе вынашивающие, субъективные, непроницаемые Я - такой же продукт личностной ассоциации, как и те традиции, обычаи и объективные формы социальной жизни, которым они в своей недосягаемой приватности себя противопоставляют.

Итак, оказывается, что привычка и обычай, личность и культура, персона и общество являются в некотором роде разными аспектами одного и того же. Личность описывалась как субъективный и индивидуальный аспект культуры, а культура- как объективный, родовой или общий аспект личности. Но связь между культурной жизнью сообщества и личной жизнью составляющих его индивидов реальнее и динамичнее, чем видно из этого утверждения. Ин тимные устные и письменные свидетельства, на которых основаны жизненные истории, помогают обнаружить взаимодействие между этой частной жизнью, которую индивид обычно интенсивно сознает, и теми более объективными аспектами его личности- а именно обычаями и нравами его круга, общества или социальной группы, - которые обычно им не осознаются, по крайней мере до тех пор, пока он не оказывается с ними в конфликте.

Кстати говоря, этот конфликт тоже обычно имеет как внутреннюю и субъективную, так и внешнюю и объективную стороны. Иными словами, индивид становится проблемой и для себя, и для общества. В первом случае конфликт принимает в целом характер моральной борьбы, а во втором может принять форму культурного и, в конце концов, политического конфликта. Подходящий пример дает борьба за введение сухого закона. Миграция, сводя народы с разным культурным наследием, неизбежно вызывает культурные конфликты сначала между местными и пришлыми группами, а затем, особенно в силу того, что второе поколение перенимает местную культуру быстрее первого, - между иммигрантами первого и второго поколений.

Такие жизненные истории, как иммигрантские биографии, которых за последние годы было много опубликовано, проливают свет на эту борьбу и делают понятным характер заключенного здесь культурного процесса.

Жизненные истории, как их понимают социологи, не являются, однако, автобиографиями в привычном смысле слова. По сути это скорее исповеди, интимные личные документы, нацеленные не столько на фиксацию внешних событий, сколько на обнаружение чувств и установок. Из раскрываемых жизненными историями установок для социолога важнее всего те, которые индивид совершенно не сознает или не сознавал до тех пор, пока на них не обратили его внимание. Люди знают себя так, как они знают других людей и как те их знают. Они тонко чувствуют уникальное и отличающее, а то, чем один человек кажется на другого похожим, их не интересует. Так, мнения индивида, которые всегда вполне ясно им осознаются, обычно оказываются наименее важными из его личных установок. Именно те вещи, которые люди воспринимают как само собой разумеющиеся, раскрывают одновременно и персону, и общество, в котором она живет. Наивное поведение индивида служит, следовательно, надежным индикатором того общества, членом которого он является.

Изучать общество - семью, локальное сообщество, мальчишеские шайки, политические партии, общественность, общественное мнение - в частных жизнях и опытах его индивидуальных членов социологи стали лишь недавно. Томас и Знанецкий первыми попытались это сделать, и результат был впечатляющим. Они собрали 15 тыс. личных писем, которыми обменивались польские крестьяне, жившие в нашей стране и в Польше1. Они опубликовали в полном объеме биографию одного анонимного польского авантюриста. В опоре на этот и прочие подобные материалы им удалось осуществить подробный анализ нынешней польской крестьянской культуры в Европе и тех последствий, которые имел для польского иммигранта крах этой культуры под влиянием городской среды нашей страны2.

  • 1 Thomas W.I., Znaniecki F. The Polish peasant in Europe and America: In 5 vol. - Boston: Badger, 1918.
  • 2 Во введении к третьему тому «Польского крестьянина», содержащему то, что авторы называют «жизнеописанием иммигранта», Томас и Знанецкий высказали интересное соображение относительно природы и ценности документов этого рода. Помимо прочего, они пишут:

«Мы с уверенностью утверждаем, что личные жизнеописания, как можно более полные, представляют собой совершенный тип социологического материала, и если социальной науке вообще приходится пользоваться другими материалами, то только в силу практических трудностей, связанных с одномоментным получением достаточного числа таких документов, чтобы ими покрывался весь круг социологических проблем, а также в силу огромного объема работы, требующегося для адекватного анализа всех личных материалов, необходимых для характеристики жизни социальной группы.

Ясно, на самом деле, что даже для характеристики единичных социальных данных, таких, как установки и ценности, личные жизнеописания дают нам наиболее точный подход. Установка, манифестированная в одном обособленном акте, всегда может быть проинтерпретирована неправильно, но эта опасность снижается в той мере, в какой мы способны связать этот акт с прошлыми актами этого же самого индивида. Социальный институт можно в полной мере понять, только если мы не ограничимся абстрактным изучением его формальной организации, а сделаем предметом анализа то, как он проявляется в личном опыте различных членов группы, и проследим влияние, которое он оказывает на их жизни. И с особенной силой превосходство жизнеописаний над всеми другими видами материала, используемыми для социологического анализа, проявляется тогда, когда мы переходим от характеристики единичных данных к определению фактов, ибо нет более надежного и эффективного способа найти среди бесчисленных антецедентов социального события (happening) реальные причины этого события, чем проанализировать прошлое тех индивидов, через вмешательство которых свершилось это событие. Развитие социологических исследований в течение последних пятнадцати - двадцати лет, особенно все больший акцент, который под

ПО

Чуть позже Морис Т. Прайс опубликовал книгу «Христианские миссии и восточные цивилизации», основанную по большей части на личных записях миссионеров об их работе на Востоке[18] . Еще позже Чарлз С. Джонсон в рамках Обследования расовых отношений в Чикаго, проводившегося под руководством комиссии штата, провел исследование установок американской общественности по отношению к неграм. Это исследование, как и другие вышеупомянутые, опиралось в значительной степени на личные документы и интерпретации этих документов.

Если мы и впрямь должны исследовать личные опыты индивидов, чтобы найти истоки и значение наших культурных форм, то столь же верно и то, что действия индивида можно понять и объяснить только посредством рассмотрения их в том социальном и культурном контексте, в котором они происходят. Социология всегда была склонна делать упор на «среду» как на определяющий фактор человеческого поведения, и многие реформы последних лет, если не большинство, - переустройство жилья, разбивка детских игровых площадок и общее улучшение физических условий жизни в наших городах - опирались на особую инвайронменталь-ную теорию социальной причинности. Например, предпринимались попытки обосновать строительство игровых площадок теорией, согласно которой они снижают подростковую делинквентность. Если делинквентность при этом все-таки возрастала, то объяснение этому находили чаще всего в растущей популярности кино и танцевальных залов. В последнее время более детальные и конкретные исследования позволили нам яснее понять социальную среду и ее связь с преступностью и пороком.

В декабре 1926 г. на собрании Американского социологического общества Клиффорд Р. Шоу из Института подростковых исследований выступил с докладом, основанным на некоторых исследованиях подростковой делинквентности, в которых он по

пользовал то, что мы назвали жизненно-историческим материалом[19]. Эти подробные исследования, основанные на интервью с делинквентными подростками, членами их семей и их соседями, едва ли не впервые показали, в каком мире делинквентные подростки на самом деле живут.

Трэшер в исследовании шайки, тоже основанном на личных интервью и личных документах, уже дал нам живописную картину того, что он назвал «миром шаек» (gangland). Однако материалы, на которых базировалось исследование Шоу, брались из своего рода неформального суда, на котором члены семьи выступали в роли обвинителей, делинквентный подросток - в роли обвиняемого, а исследователь - в роли судьи. По сути, процедура сбора материала для таких единичных жизненных историй мало чем отличается от более формальной процедуры, принятой во французских уголовных судах, где обвинителя и обвиняемого сводят лицом к лицу, предоставляя каждому возможность изложить свою позицию по делу с помощью вопросов и ответов. В этих условиях, когда все акторы активно вовлечены в процесс, не только язык, но также акценты и жесты участников становятся значимыми и, насколько это возможно, регистрируются в отчете.

Разница в процедуре начинается после того, как в неформальном суде объявляется перерыв и запись прекращается. Поскольку построенное таким образом расследование не является судебной процедурой, а «семейное интервью» - не свидетельское показание, а всего лишь поведенческий документ, последнее не делается основой для юридического разбирательства, а служит, в совокупности с психологическими тестами и психиатрическими записями, основанием для социального диагноза. Поскольку такой диагноз может затрагивать и часто затрагивает не только самого делинквентного подростка, но также его семью, соседство и игровую группу, последующая процедура часто оказывается весьма трудноосуществимой. Нередко, однако, делинквентность обусловлена - и это особенно верно для иммигрантов - неумением родителей понять тот особый мир, в котором живет их ребенок. Иногда

проблема не в семье, а в соседстве. В «смешанном» сообществе семье нелегко поддерживать дисциплину среди своих членов. Когда в соседстве не находится поддержки тем стандартам и нравам, которых старается придерживаться семья, дисциплина в семье почти неизменно рушится.

Эрнест У. Бёрджесс в докладе, сделанном на собрании Американского социологического общества в 1926 г.[20], показал, помимо прочего, что уровень делинквентности достигает пика, 443 на 1000, в трущобе и падает до 54 в ареале доходных домов; начиная с этой точки он продолжает снижаться в форме плавной кривой до тех пор, пока в шести-семи милях от «петли», где высока доля частного домовладения и сообщество относительно гомогенное и стабильное, не достигает нуля. Эти цифры, показывающие, насколько разной частотой подростковых правонарушений характеризуются разные культурные ареалы города, становятся еще более понятными и значимыми, если видеть их в свете предпринятых Шоу более интенсивных и тщательных исследований индивидуальных случаев. Так жизненные истории и статистические исследования дополняют друг друга.

Жизненные истории, когда есть возможность их собрать, почти всегда интересны, ибо почти всегда высвечивают какой-нибудь аспект социальной и моральной жизни, который мы до сих пор могли знать лишь косвенно, через статистику или формальные сведения. В одном случае мы сродни человеку, который стоит в темноте, смотрит снаружи на дом и пытается угадать, что происходит внутри. В другом - мы сродни человеку, который открыл дверь и, войдя внутрь, видит перед собой все то, о чем он прежде только гадал. Трудность в том, что личные истории очень объемны, и нам в интересах экономии приходится в конце концов редуцировать их к более или менее формальным типам. Меж тем никто до сих пор так и не предложил вполне удовлетворительной схемы классификации личностных типов, хотя на эту тему много написано и проведено немало экспериментов. Социологическая схема классификации личностных типов должна опираться на жизненные истории, но, за исключением трех типов, выделенных Томасом и Знанецким, а именно филистера, богемной личности и творческого человека (гения), никакой подобной классификации не существует.

Если теперь спросить, какие факты в личной истории индивида являются для большинства или всех целей подлинно значимыми, то, как мне кажется, мы обязаны сказать, что самый важный факт, касающийся любого человека, - это: чем обычно поглощено его внимание; каковы темы его грез и мечтаний; и какова та роль, в которой он сам себя мыслит? Какими были его акты и каковы сейчас его привычки - это мы можем знать. Помимо этих фактов его истории, важно, однако, знать его незавершенные акты: на что он надеется; о чем мечтает; каковы его изменчивые импульсы, «искушения»?

При изучении семьи нам интересно знать, передаются ли детям традиции родителей, переходят ли к младшему поколению и реализуются ли в нем планы и чаяния старшего поколения. Если этого не происходит, мы, можно сказать, уже имеем семейную дезорганизацию, ибо семья - носитель традиции, и, передавая эту традицию, семья вовлекается в коллективный акт. Именно благодаря таким коллективным актам и передаче незавершенного акта одного поколения индивидам другого поколения не только возникает, но и сохраняет свою жизнь культура.

Точно так же как важнейшим фактом, касающимся индивидуальной персоны, являются ее надежды и чаяния, важнейшим фактом в случае народа, или нации, является литература. Устремлен ли взор наших писателей и социальных пророков в будущее или в прошлое? Не просто ли они критичны и ворчливы? Какие грезы они нам внушают? К каким будущим действиям они нас зовут? Если привести какой-нибудь яркий пример, то самое значительное, что произошло с неграми после эмансипации, - это, на мой взгляд, рождение негритянской литературы. Точно так же последним ключевым событием в жизни евреев стал сионизм, а в жизни Азии - китайский национализм. Этот феномен тоже можно изучить систематически, но это уже другая история, требующая иной исследовательской техники.

  • [1] Park R.E. Sociology, community and society // Park R.E. Human communities: The city and human ecology. - Glencoe (IL): Free press, 1952. - P. 178— 209. Статья была впервые опубликована в: Research in the social sciences / Ed. by W. Gee. - N.Y.: Macmillan, 1929. - P. 3-49. На русском языке публикуется впервые. 2 TeggartF.J. Theory of history. - New Haven (CT): Yale univ. press, 1925. - P. 71. 3 Rickert H. Die Grenzen der naturwissenschaftlichen Begriffsbildung: Eine lo-gische Einleitung in die historischen Wissenschaften. - Leipzig: Mohr Siebeck, 1902. -S. 212 (рус. пер.: РиккертГ. Границы естественнонаучного образования понятий: Логическое введение в исторические науки. - СПб.: Наука, 1997).
  • [2] Whitehead A.N. The concept of nature. - Cambridge: Cambridge univ. press, 1920. 2 «Там, где есть количество, - говорит Тард, - там есть и наука». Далее добавляется: «Социальная наука достигнет автономии, как только сможет указать на специфически свою регулярность (ипе mode repetition)». Иначе говоря, научные факты - это факты, способные повторяться. Следовательно, они поддаются проверке, контролю, подсчету, сведению к классам и в целом количественной обработке. См.: Tarde G. Etudes de psychologie sociale. - P.: Giard & Briere, 1898. -P. 41-42. См. также: Tarde G. Essais et melanges sociologiques. - P.: Maloine, 1895,- P. 230-308, где дан обзор попыток применения статистики к изучению установок (Croyances et desires).
  • [3] Spencer Н. The principles of sociology. - L.: Williams & Norgate, 1893. — Vol. 1,- P. 437, 579-580 (рус. пер.: Спенсер Г. Основания социологии. - СПб.: Товарищество И.Д. Сытина, 1898). 2 Levy-Bruhl L. The philosophy of Auguste Comte/ Authorized translation, with an introduction by F. Harrison. - L.: Swan Sonnenschein, 1903. - P. 337.
  • [4] Dewey J. Education and democracy. - N.Y.: Macmillan, 1916. - P. 6.
  • [5] Ross Е.А. Principles of sociology. - N.Y.: Century, 1920. 2 См.: Durkheim Ё. Morphologie sociale // L’Annee sociologique. - P., 1899. -Vol. 2.-P. 520-521. 3 См. статью Уолтера Ф. Уилкокса: Proceedings of the American sociological society. - Wash., 1926. - Vol. 20. - P. 97. Эта и другие статьи на смежные темы перепечатаны в сборнике «Городское сообщество» под редакцией Эрнеста У. Бёрджесса (The urban community / Ed. by E.W. Burgess. - Chicago: Univ, of Chicago press, 1926). См. также библиографию: ParkR.E., Burgess E.W. The city. -Chicago: Univ, of Chicago press, 1925. - P. 165-166.
  • [6] Malthus T.R. An essay on the principle of population. - 2nd ed. - L.: Norton critical editions, 1803; Carr-Saunders A.M. The population problem: A study in human evolution. - Oxford: Oxford univ. press, 1922. 2 В социальных науках, как и во всех других, мы очень заботимся о показателях. Лишь благодаря показателям мы можем установить единицы и применить к нашим описаниям вещей количественные методы. Разумеется, бывает иногда, что социологи, как и психологи с их тестами интеллекта, не знают, что именно они измеряют. Тем не менее так можно придать точность нашим сравнениям одного объекта с другим, даже если мы не до конца понимаем, что измеряется нашими измерениями.
  • [7] Предположение, что болезнь можно считать обстоятельством, сопутствующим биологическому приспособлению, подтверждают исследования в области патологии (Bland-Sutton J. Evolution and disease. - L.: Scott, 1890) и факты, отмечаемые Карр-Сондерсом (Carr-Saunders A.M. Op. cit. - P. 156-157). Они показывают, что болезни если и не порождаются, то по крайней мере умножаются с эволюцией цивилизации.
  • [8] Burgess Е. W. The growth of the city // Park R.E., Burgess E.W. The city. -Ch. 2 (рус. пер.: БёрджессЭ. Рост города: Введение в исследовательский проект// Личность. Культура. Общество. - М., 2002. - Т. 4, вып. 1-2. - С. 168-181). 2 TeggartF.J. Theory of history. - New Haven (CT): Yale univ. press, 1925. - P. 189.
  • [9] Sorokin Р. Social mobility. - N.Y.: Harper, 1927 (рус. пер.: Сорокин П.А. Социальная мобильность. - М.: Academia: LVS, 2005).
  • [10] Anderson N. The hobo: The sociology of the homeless man. - Chicago: Univ, of Chicago press, 1923. 2 Hayner N.S. The hotel: The sociology of hotel life / University of Chicago Ph.D. thesis, 1923.
  • [11] McKenzie R.D. The scope of human ecology // Proceedings of the American sociological society. - Wash., 1926. - Vol. 20. - P. 141-154 (рус. пер.: Маккензи Р.Д. Область человеческой экологии// Личность. Культура. Общество. - М., 2003.-Т. 5, вып. 3^1. -С. 174-188). 2
  • [12] «Осуществление этой управленческой функции координации и контроля кажется на первый взгляд единственно независимым от транспорта. Оно не требует перемещения огромных количеств материалов. Оно оперирует почти исключительно информацией. Решающее значение имеет транспортировка интеллекта. Почта, кабель, телеграф и телефон доставляют для этой функции сырье и отправляют назад конечный продукт. Принципиально важна внутренняя легкость контакта человека с человеком. Конечно, обильно используется телефон, но методом, с помощью которого делается наибольшая часть важной работы, остаются в конечном счете личные встречи. Обмены мнениями со служащими корпорации, с банкирами, с юристами и бухгалтерами, с партнерами и заместителями заполняют собой весь день. Работа ускоряется бережным обращением со временем тех людей, чье время наиболее дорого. Район должен быть таким, чтобы до него было удобно добраться, и должен находиться в самом сердце системы коммуникации. Его нужно подобрать так, чтобы он максимально облегчал установление контакта между людьми, присутствие которых желательно при принятии решений. В результате финансовый район представляет собой одно большое строение; улицы, практически очищенные от всего, кроме пешеходного движения, мало чем отличаются от коридоров и вентиляционных шахт. Когда наступает деловое утро, на углу Уолл-стрит и Бродвея гораздо спокойнее, чем во многих пригородных деловых центрах. Геометрическое положение, согласно которому площади двух сфер относятся друг к другу как кубы их диаметров, отправило небоскребы высоко в небо. Это было экономичным способом обеспечения доступности в центре». (HaigR.M. Toward an understanding of the metropolis // Quarterly j. of economics. - Oxford, 1926. - Vol. 40, N 2.-P. 427).
  • [13] Shonle R. Suicide: A study of personal disorganization / University of Chicago Ph.D. thesis, 1926. 2 Hobson E. W. The realm of nature. - Cambridge: Cambridge univ. press, 1922.
  • [14] Whitehead A.N. An enquiry concerning the principles of natural knowledge. -Cambridge: Cambridge univ. press, 1919. - Pt. 4: The data of science.
  • [15] Dewey J. Democracy and education. - N.Y.: Macmillan, 1923.
  • [16] Tarde G. Les lois de 1’imitation: Etude sociologique. - 2eme ed. - P.: Alcan, 1895.-Ch. 8,-P. 267-396. 2 В связи с исследованиями локальных сообществ, проводимыми уже несколько лет Чикагским университетом, мисс Вивьен М. Палмер пишет в настоящее время историю примерно 80 локальных сообществ, находящихся в черте города Чикаго.
  • [17] Трудности, с которыми сталкивается антрополог, изучая примитивные народы, - не просто обычные трудности, связанные с языком. Особое затруднение обусловлено тем, что примитивный человек лишен изощренного и точного мышления, и у него нет слов для передачи тонких смысловых оттенков вещей -вещей, которые до такой степени принимаются им как само собой разумеющиеся, что он не говорит о них иначе, кроме как символическим и экспрессивным языком. - См. статью Бронислава Малиновского в книге «Значение значения» под редакцией Ч.К. Огдена и А.А. Ричардса (Malinowski В. The problem of meaning in primitive languages // The meaning of meaning / Ed. by C.K. Ogden, l.A. Richards. -L.: Routledge, 1923. - P. 146-152). 2 Cooley C.H. Human nature and the social order. -N.Y.: Scribner’s sons, 1902 (рус. пер.: Кули Ч.Х. Человеческая природа и социальный порядок. - М.: Идея-Пресс: Дом интеллектуальной книги, 2000).
  • [18] давлением практических нужд делается на конкретные и действительные эмпирические проблемы, в противовес общим спекулятивным рассуждениям предшествующего периода, ведет к растущему осознанию того, что мы должны собирать более полные социологические документы, нежели те, которыми мы обладаем» (Thomas W.I., Znaniecki F. Op. cit. - Vol. 3. - P. 1932-1933). 2 PriceM.T. Christian missions and Oriental civilizations: A study in culture contacts. - Shanghai, 1924. 3 Johnson C.S. The Negro in Chicago: A study of race relations and a race riot. - Chicago: Chicago Commission on Race Relations, 1922.
  • [19] Proceedings of the American sociological society. - Wash., 1927. - Vol. 21. -P. 149-157. 2 Thrasher F.M. The gang. - Chicago: Univ, of Chicago press, 1927 (см. перевод автореферата этой работы на русский язык: Трэшер Ф.М. Шайка: Исследование 1313 шаек Чикаго// Личность. Культура. Общество,- М., 2003.- Т. 5, вып. 3^1. - С. 237-244).
  • [20] Burgess Е. W. The determination of gradients in the growth of the city // Proceedings of the American sociological society. - Vol. 21. - P. 178-184.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >