Симбиоз и социализация: Схема соотнесения для изучения общества

I. Человеческое общество и человеческая экология

Человеческое общество всюду явлено беспристрастному наблюдателю во множестве разных аспектов, но прежде всего в двух. Общество - это явно собрание индивидов, живущих вместе, подобно растениям и животным, в пределах общего хабитата, и оно, конечно, есть нечто большее. Оно является, хотя, возможно, и не всегда, собранием индивидов, способных к тому или иному роду слаженного и согласованного действия.

Рассматриваемое абстрактно, так, как оно, возможно, предстанет взору географа или демографа, исследующего его с точки зрения числа, плотности и распределения образующих его индивидуальных единиц, любое общество, возможно, покажется не более чем агломерацией дискретных индивидов, ни один из которых не связан зримо ни с кем другим и ни от кого не зависит.

Более внимательное наблюдение этого якобы нескоордини-рованного скопления скорее всего обнаружит в территориальном распределении его составных элементов более или менее типичный порядок и паттерн. Кроме того, с увеличением численности этот паттерн будет скорее всего проявлять типичную последовательность изменений. Такое оседлое и территориально организованное общество обычно описывается как сообщество.

Еще более пристальный взгляд скорее всего обнаружит тот факт, что это конкретное общество и другие, схожие с ним по типу, вовсе не являются, как, возможно, склонен воспринимать их демо-

ParkR.E. Symbiosis and socialization: A frame of reference for the study of society// American j. of sociology. - Chicago, 1939,- Vol. 45, N 1.- P. 1-25. Перевод публикуется впервые.

граф, всего лишь агрегатами статистических сущностей, но что лучше описывать их как констелляции взаимодействующих индивидов, в которых каждая индивидуальная единица как-то стратегически размещена с точки зрения ее зависимости от каждой другой единицы, а также от общего хабитата. И еще один момент: вся эта констелляция будет находиться в состоянии более или менее неустойчивого равновесия.

Состояние неустойчивого равновесия позволяет сообществу сохранять как функциональное единство, так и преемственность -т.е. идентичность во времени и пространстве - путем постоянного перераспределения своей популяции, сопровождающегося относительно небольшими переналадками функциональных связей между его элементами. Территориальный порядок, существующий в таком сообществе, и функциональные связи индивидов и групп, образующих популяцию, будут в известной мере контролироваться конкуренцией, или, если прибегнуть к более широкому термину, тем, что Дарвин назвал «борьбой за существование».

Таким, вкратце и по существу, выглядит человеческое общество с точки зрения человеческой экологии. Главное здесь то, что сообщество в таком его понимании есть одновременно территориальная и функциональная единица.

Описываемое таким образом, абстрактно и безотносительно к другим, более конкретным его характеристикам, человеческое сообщество по сути не отличается от растительного. Я бы добавил, если бы это не было совершенно не относящимся к делу, что в наши дни смуты и потрясений уютно думать, что общество и люди в спокойном состоянии сохраняют и демонстрируют достоинство и безмятежность, свойственные растениям.

Можно взглянуть на общество и с другой точки зрения, и с этой точки зрения оно представляется не сообществом или, во всяком случае, не просто скоплением относительно фиксированных и оседлых единиц, а ассоциацией индивидов, участвующих в коллективном акте. Самый наглядный пример такого единства-это семья, сохраняющая свою идентичность и целостность не только в оседлом состоянии, но и при миграции. О сообществах вряд ли можно говорить, что они мигрируют. Другими примерами действующих коллективных сущностей являются толпы, шайки, политические партии, группы давления, классы, касты, национальности и нации. Все, что массово мигрирует - пчелиный рой, стая волков или стадо скота, - скорее всего будет проявлять некоторые или все характеристики таких обществ, способных к коллективному действию.

По всей видимости, каждая возможная форма ассоциации является или должна при определенных обстоятельствах быть способной к коллективному действию. Вместе с тем есть такие типы сообществ, индивидуальные члены которых живут в состоянии взаимозависимости, описываемой иногда как социальная, но которые совершенно неспособны к коллективному действию. С распространением торговых сношений в каждый естественный регион земного шара можно, пожалуй, сказать, что весь мир живет теперь в своего рода симбиозе; но мировое сообщество, по крайней мере в настоящее время, совершенно неспособно к коллективному действию.

Обычно симбиоз определяют как совместную жизнь разных, несхожих друг с другом видов, особенно когда эта связь для них взаимовыгодна[1]. Уилер в своей замечательной книге об общественных насекомых говорит, что социальную жизнь - всякую социальную жизнь - «можно на самом деле считать просто особой формой симбиоза». Другие авторы, похоже, склонны считать любую форму симбиотической связи в каком-то смысле и в какой-то степени социальной. Во всяком случае, во многих формах человеческой ассоциации обнаруживается сотрудничество, достаточное для поддержания общей экономики, но нет коммуникации и консенсуса, достаточных для того, чтобы обеспечить хотя бы подобие эффективного коллективного действия. Любую ассоциацию, в которой территориально рассредоточенные индивиды неосознанно конкурируют и сотрудничают, или посредством обмена благами и услугами конституируются как экономическое единство, можно описать как сущность скорее симбиотическую, чем социальную в том ограниченном смысле, в каком мы употребляем этот термин, мысля семью как прототип любого другого вида социальной группы.

Между тем есть такие формы ассоциации, при которых люди живут за счет общества так, как хищники или паразиты за счет хозяина, или совместно живут в связи, в которой ими выполняются

прямо или косвенно обоюдно полезные функции, но которой ни они сами, ни их симбионты не осознают. Все эти различные формы ассоциации можно назвать примерами симбиоза, но эти формы ассоциации не социальны в том смысле, в каком этот термин обычно применяется к человеческим отношениям, особенно таким, которые признаны обычаем и подкреплены ожиданиями тех, кто его придерживается.

Вспоминается так называемая «безмолвная торговля» (silent trade), несколько случайных описаний которой мы находим в истории европейских контактов с примитивными народами. Здесь есть контакт, т.е. своего рода понимание, но нет обычая. Была ли эта форма ассоциации симбиотической или социальной? Это явно пограничный случай[2]. В Индии есть «преступные племена» и народы-парии, живущие в своего рода симбиотической связи с другими народами этой страны. Наконец, есть профессиональные касты, в случае которых индивиды и группы индивидов живут и трудятся сообща на условиях некоторого общего понимания, но не едят вместе и не заключают взаимных браков. Касты не являются биологическими видами и, несмотря на запрещающие это правила, скрещиваются. Однако кастовые связи можно рассматривать в каком-то смысле как симбиотические, поскольку они сводят народы в экономических и промышленных отношениях, но запрещают ту близость и то понимание, которые, видимо, необходимы для участия в одном моральном порядке - таком порядке, обнаружения которого мы ожидаем в демократически организованном обществе.

Касты вполне могут жить вместе, выполняя свои особые функции в той экономике, частями которой они являются. При этом кастам обычно трудно, хотя и не невозможно, участвовать в коллективном акте такого рода, какой нужен для образования национального государства. Индийское государство, когда (и если) оно добьется независимости от Англии, скорее всего сохранит свой имперский характер, поскольку будет оставаться собранием этнических и языковых меньшинств. Национализм и империализм в этом плане тоже неизменно предполагают своего рода солидарность, обычно создаваемую в процессе коллективного действия, но подразумевающую активное участие всех индивидуальных единиц в общем деле.

Видов коллективного действия, разумеется, очень много; наиболее элементарным и повсеместным, несомненно, является

массовая миграция. Пчелы роятся, птицы мигрируют, и люди вдруг срываются с места в поисках какого-нибудь нового Эльдорадо или в надежде отыскать какую-то новую Утопию. Коллективное действие любого рода требует той или иной формы коммуникации; только так возможно обрести и сохранить ту слаженность и согласованность в движениях индивидуальных единиц, которую мы обычно приписываем акту, в противоположность случайным и ненаправленным движениям, в которых находит выражение простой импульс[3].

Ясно, что здесь мы имеем дело с разными типами ассоциации, которые порождаются и поддерживаются, в общем и целом, один конкуренцией, а другой - коммуникацией или тем и другим. Один является симбиотическим и обыкновенно принимает форму разделения труда между конкурирующими организмами или группами организмов. Другой является социальным в обычном, более узком смысле этого термина и базируется на коммуникации и консенсусе, что подразумевает тип солидарности, основанный на участии в общем предприятии и предполагающий более или менее полное подчинение индивидов замыслу и задаче группы в целом.

Как функционируют конкуренция и коммуникация, первая из которых вызывает все большую специализацию и индивидуацию индивида, а вторая - интеграцию и подчинение индивидов интересам общества, я уже показал в упомянутой выше статье о коммуникации. Остается лишь прояснить, как эти два типа организации, симбиотический и социальный, взаимодействуя и сочетаясь, порождают специфические типы ассоциации - экологические, экономические, политические (или обычные) и культурные, - отличающие институты общества, или типы социальной организации, которые конституируют предметы нескольких социальных наук (экологии, экономики, политики и социологии).

Социологию, в обычном ее понимании, интересуют в первую очередь природа и естественная история институтов, процессы, посредством которых институты развиваются и постепенно отливаются в те особые и стабильные формы, в которых они нам известны. Между тем обычные, культурные и моральные связи явным образом зависят от политических, экономических и в конечном счете тех более элементарных ассоциаций, которые создаются чистой борьбой за существование, и восприимчивы к ним. Кроме того, более тесные и семейные типы ассоциации вырастают в среде,

порождаемой более свободной, индивидуалистической и мирской ассоциацией политического и экономического общества.

II. Институты и коллективное поведение

Институты коренятся в действительных интересах и делах обыденной жизни и иногда возникают совершенно неожиданно в ответ на давление какой-то неотвратимости - наводнения, голода, войны, - чего-то такого, что делает настоятельно необходимым коллективное действие. Во всяком случае, именно таким путем возникли фашистские институты в Италии и Германии. Профсоюзные организации, например, возникли для проведения забастовок и управления вялотекущей революцией, постепенно трансформирующей капиталистическую систему. Арбитражные суды возникли таким же образом для урегулирования конфликтов между капиталом и трудом в ситуациях, в которых, в силу существования конституционной борьбы, административное право уже не могло быть эффективно применено для разрешения проблем.

Не каждое социальное движение увенчивается формированием нового института, однако необходимость осуществления программ, берущих начало в той или иной социальной неожиданности, была ответственна за рождение многих, если не большинства, современных и новейших институтов. Не всегда можно точно определить тот момент, когда социальное движение превращается в институт. Девушки из YWCA, бывало, говорили, что у них не институт, а движение. Наверное, этим они хотели указать на свое отличие от YMCA, которое, как предполагается, было движением, но стало институтом. Каждое социальное движение, однако, можно описать как потенциальный институт. А каждый институт, в свою очередь, можно описать как движение, которое когда-то было активным и извергалось подобно вулкану, но с тех пор улеглось и превратилось в нечто вроде рутинной деятельности. Если взять другую метафору, оно определило свои цели, нашло свое место и свою функцию в социальном комплексе, достигло организации и, скорее всего, обзавелось штатом функционеров для осуществления своей программы. Оно окончательно становится институтом, когда сообщество и публика, которую оно стремится обслуживать, принимают его, знают, чего от него ожидать, и приспосабливаются к нему как к постоянно действующему предприятию (going concern). Институт можно считать окончательно установленным, когда сообщество и публика, в которых и для которых он существует, претендуют как на причитающиеся им по праву на те услуги, к которым они привыкли.

Другие институты вырастают медленнее и не так заметно. Институты, родившиеся при таких обстоятельствах, скорее всего, глубже укоренены в традиции, а также в привычках и человеческой природе индивидов, которые образуют сообщество. При естественном ходе вещей институты могут таким образом возникать не столько как инструменты для выполнения социальных функций, сколько как интересы их функционеров или одного из образующих сообщество классов. В последнем случае они обычно навязывают себя как дисциплину и как внешние формы контроля поколениям, вырастающим под влиянием их традиции.

Много больше можно было бы сказать относительно того, как возникают социальные движения и как на смену им постепенно приходят институты. Во многих случаях социальные движения, по-видимому, являются источником не только новых институтов, но и новых обществ. Между тем есть и другие аспекты коллективного поведения, которые с точки зрения задач настоящей статьи более интересны и значимы.

Самнер проводит различие между (1) институтами, которые вводятся, и (2) институтами, которые вырастают сами собой, - т.е. между институтами, вырастающими и обретающими форму в ходе исторического процесса, и институтами, которые, будучи продуктом рефлексии и рациональной цели, имеют характер скорее артефакта, чем организма. В конечном счете, однако, каждый институт будет обычно чем-то таким, что как минимум соприродно (indigenous) ситуации и обществу, в которых он существует. Проводимое Самнером различие достаточно очевидно. Мы устанавливаем институты и ожидаем, что они будут работать как машины. Общество - это всегда в той или иной степени произведение искусства. Но в то же время институты - это всегда в конце концов аккумулированные следствия традиции и обычая; они всегда пребывают в процессе становления тем, чем им предначертано быть исходя из человеческой природы, а не тем, чем они являются или были.

В каждом институте, говорит Самнер, заключены некоторый концепт и некоторая философия. Этот концепт рождается, а эта философия, прежде имплицитная, становится эксплицитной в попытках совместно действующих людей придерживаться устойчивого курса действия в изменяющемся мире. Такая философия может принимать форму рационализации или оправдания существования института; это можно было бы назвать apologia pro vita sua института. Хотя идея и философия могут скрыто содержаться в практиках каждого института, только в изменяющемся обществе, в котором становится необходимо защищать или переопределять его функции, эта философия с наибольшей вероятностью принимает вид формального и догматического утверждения; но даже и тогда корпус чувств и идей, поддерживающих эти принципы, может оставаться, подобно айсбергу, более или менее полностью погруженным в «коллективное бессознательное», чем бы оно ни было. Кроме того, только в политическом обществе, где существует публика, делающая возможной дискуссию, в противовес обществу, организованному на основе семьи и авторитета, рациональные принципы обычно вытесняют традицию и обычай как основу организации и контроля. Более того, ни в поведении, ни в мышлении человечество никогда не было целиком рациональным, каким его некогда считали. Как отмечает Самнер, «собственность, брак и религия по-прежнему почти целиком заключены в нравах»[4].

Между тем политическому обществу присуще то, что каждые класс, каста, институт или иная функциональная единица должны иметь свою догму и свою индивидуальную жизненную программу. В семейном обществе догма и идеология существуют, так сказать, потенциально и в зародыше. Маловероятно, что они закрепятся формально - как правило или принцип действия.

Одним из последних расширений сферы социального было включение в область социологического исследования самого знания как такового. Как говорил на этот счет Маннгейм, «основной тезис социологии знания состоит в том, что есть способы мышления, которые не могут быть адекватно поняты до тех пор, пока не прояснены их социальные источники».

Это значит, что с точки зрения социологии коллективного поведения идеология общества или социальной группы является, подобно их обычаям и обыкновениям (folkways), неотъемлемой частью их социальной структуры, и больше нельзя исходить из допущения, что «мыслит единичный индивид. Скорее, правильнее будет настаивать на том, что он участвует в дальнейшем продумывании того, что думали до него другие люди».

В функционировании коллективного единства идеология класса, касты или социальной группы, видимо, выполняет такую же роль, какую выполняет представление индивида о себе в функционировании его личности. Как представление индивида о себе проецирует его акты в будущее и тем самым служит контролю и направлению хода его карьеры, так и об обществе можно сказать, что его идеология направляет и контролирует его коллективные акты и придает им согласованность вопреки превратностям меняющегося мира.

Психиатры, по-видимому, первыми обратили внимание на важность самосознания индивида для понимания его поведения. Также они одни из первых учли тот факт, что представление индивида о себе, пока он социально ориентирован и душевно здоров, всегда является более или менее точным отражением его статуса в одной или более социальных группах.

Примерно так же и социологи, часть которых была вдохновлена Карлом Марксом и взяла у него отправную точку, пришли к выводу, что идеологии - не просто экономических классов, а вообще культурных групп - суть побочный продукт их коллективных актов. По словам Маннгейма, «мыслят не люди вообще и даже не обособленные индивиды, а люди в определенных группах, у которых развился особый стиль мышления в бесконечной череде реакций на типичные ситуации, характеризующие их общее положение»[5].

Это расширение области социологического исследования, включившее в нее естественную историю идей, идеологий, интеллектуальных догм и тех неосознанных пониманий, которые делают возможным слаженное коллективное действие, и прежде всего разговор и дискуссию, ввело в сферу систематического изучения как раз те элементы личности и общества - а именно понятийные и рациональные, - которые схоластика всегда выводила за рамки эмпирической науки и самой возможности натуралистического объяснения.

Теория, гласящая, что государство есть правовая конструкция и в этом смысле логический артефакт, осталась последним бастионом социологии, считающей себя скорее философией, чем естественной, или эмпирической, наукой. В сущности, социология знания вполне могла бы служить введением в изучение того, что называют, хотя и на языке, который Маннгейм открыто отвергает,

«групповым разумом» (group mind)[6]. Довольно-таки призрачные концепции «группового мышления», «группового сознания» и, в том числе, «общей воли» захватывали умы авторов, пишущих о политической науке и социологии, всякий раз, когда они пытались осмыслить сущностную природу той связи, которая удерживает людей вместе таким образом, что становится возможным коллективное действие.

Едва ли не первой попыткой исследовать и описать коллективное поведение была книга Лебона «Психология толп». Особенность толпы, или одухотворенной толпы, как назвал ее Лебон, состоит в том, что разнородная группа под влиянием некоторого заразительного возбуждения достигает недолговечной, но относительно полной моральной солидарности, в которой каждый индивид полностью растворяется, подчиняясь настроению и цели группы в целом. Он писал:

«Одухотворенная толпа представляет собой временное существо, образованное из разнородных элементов, которые на какой-то миг соединяются друг с другом, точь-в-точь как клетки, составляющие живое тело, образуют своим соединением новое существо, проявляющее свойства, очень отличные от свойств, коими обладают эти клетки каждая по отдельности».

Между тем солидарность, посредством которой разношерстное и случайно образовавшееся скопление индивидов преобразуется в «новое существо», не является, естественно, чем-то физическим. Она, если использовать термин Лебона, «психологическая». Став организованной, толпа ведет себя согласно «закону ментального единства толпы», и именно достигаемые таким образом консенсус и моральную солидарность Лебон описывает как «душу толпы», придающую этому omnium-gatherum характер социального единства.

Толпе организованной, или одухотворенной, противостоит толпа в состоянии распада, т.е. толпа, находящаяся в состоянии

паники, панического бегства. При таком паническом бегстве возбуждение может быть настолько же заразительным, как и в организованной толпе, но не будет выражаться в коллективном акте. Напротив, толпа в состоянии паники действует так, как если бы каждый был сам по себе - и «пусть дьявол схватит последнего».

Лебону больше, чем кому-либо, удалось придать своей концепции коллективного разума реалистичность, отсутствующую в других описаниях этого феномена. Мэри Остин, пишущая интересно, но несколько мистически о поведении овец и пастухов, говорит о «стадном духе». В других местах мы слышим об «общественном духе», «духе Средневековья» или «духе современности», и в этом контексте у нас нет уверенности в том, относятся ли данные термины к индивидуальному типу или к коллективной единице.

Между тем ни в одном из случаев речь не идет о социальной единице того типа, который интересовал Маннгейма в исследованиях по социологии знания. Коллективный дух, который он пытался исследовать, - это не дух толпы, в котором имеется полное единодушие, а скорее дух общественности, или публики, предполагающий разнообразие чувств и мнений. Тем не менее в основе такой публики лежит более или менее неосознаваемое единодушие в целях и намерениях. Консенсус в таких обстоятельствах принимает более сложную форму, описываемую в логике как «универсум дискурса». Одна из целей исследования Маннгейма состояла, видимо, в том, чтобы довести до ясного осознания это глубинное единство и тождество намерений, которое существует или может существовать при очевидном разнообразии мнений и установок. Характерной чертой публики или любой группы, вовлеченной в разговор и дискуссию, является то, что я мог бы назвать диалектическим процессом. Но диалектическое движение мысли в ходе дискуссии обычно принимает характер коллективного акта[7].

Так называемый групповой разум, что бы еще ни подразумевалось под этим термином, всегда есть продукт коммуникации. Но в толпе и публике эта коммуникация приобретает разные формы. В случае одухотворенной толпы коммуникация, разумеется, происходит, но индивид А неспособен отличить свою установку от установки В, и наоборот. Как говорит на этот счет Мид, «одна форма не знает, что происходит коммуникация с другой». Лебон пытается выразить эту же мысль, когда описывает как одно из

обстоятельств, сопутствующих образованию толпы, «исчезновение сознательной личности и обращение чувств и мыслей в одном направлении»[8].

В публике коммуникация принимает форму разговора, взаимообмена установками, или, по выражению Мида, «коммуникации жестов». При этой форме коммуникации индивид А сознает собственную установку, принимая роль В. Тем самым А видит собственный акт с точки зрения В, и каждый участвует со своей точки зрения в коллективном акте. Это, по словам Мида, «заводит процесс кооперативной деятельности дальше, чем он может зайти в стаде как таковом или в обществе насекомых».

III. Растительные сообщества и общества животных

Тем временем на границах социальных наук, хотя и не вполне в их рамках, вырос корпус организованного знания, которое называется иногда биологическим, чаще социологическим, но в любом случае относится к связям, обычно не считаемым социальными; оно относится к организмам, таким как растения и животные, живущим вместе в формах ассоциации, которые в том смысле, в каком термин «социальное» применяется к людям, не образуют из них общества. Таковы, например, растительные ассоциации, впервые наблюдавшиеся и описанные географами растительности, одним из которых был датский эколог Эугениус Варминг.

В 1895 г. Варминг опубликовал книгу, озаглавленную «Plantensamfund» («Растительное сообщество»), в которой описал разные растительные виды, живущие вместе в пределах общего хабитата, как «практикующие» своего рода естественную экономику и поддерживающие таким образом отношения, делающие их естественным сообществом. Эта экономика и это сообщество являются особым предметом науки экологии. Экология описывалась как «расширение экономики на весь мир жизни». Но в то же время, по

словам Чарлза Элтона, это не столько новая наука, сколько новое имя для старой. Это своего рода естественная история[9].

После первой попытки Варминга описать и систематизировать то, что в то время было известно о коммунальной жизни растений, появилось много литературы на эту тему, и на смену ей, в свою очередь, пришли аналогичные исследования растительных и животных сообществ и обществ насекомых и животных. Экологию интересуют скорее сообщества, нежели общества, хотя между ними нелегко провести различие. Социология растений и животных, видимо, включает в поле зрения обе формы ассоциации. Но растительное сообщество является ассоциацией разных видов. Животное же общество, как и общества насекомых, чаще всего оказывается ассоциацией семейного или генетического происхождения.

Первые экологические исследования были, однако, географическими и были посвящены как зависимости растений и животных от их физических хабитатов, так и их миграции и распределению. Позднее, следуя образцу, предложенному Дарвином в «Происхождении видов», экологические штудии стали посвящаться не просто взаимодействиям и взаимозависимостям между растениями, а также между растениями и животными, в том числе человеком, живущими в одном и том же хабитате, но и биотическому сообществу как таковому, поскольку оно казалось проявляющим единство, или органический характер. Этот акцент на коммунальной организации растений и животных все более и более предрасполагал исследователей к описанию социальных и экологических связей между всеми живыми организмами на языке социальных наук-экономики, социологии и даже политической науки.

Недавно У.К. Олли опубликовал книгу с подзаголовком «Изучение общей социологии». На самом деле это была в своем роде первая книга по социологии животных, поскольку посвящена она была тому, что происходит с животными, когда большое их число на какое-то время собирается вместе, как, например, летучие

мыши в пещере или пчелы в рое. Возникающие в этих условиях ассоциации неизбежно были ассоциациями элементарного, или абстрактного, типа, порождаемыми просто физическим соседством. Такие ассоциации - по сути дела просто популяционные единицы, в которых есть, разумеется, пространственная интеграция, но нет даже признаков социальной солидарности.

За этой публикацией последовал перевод с немецкого внушительного труда Ж. Брауна-Бланке[10], в котором систематически проанализированы и описаны сложные взаимосвязи и взаимодействия растений и растительных видов, образующих растительное сообщество, включая физические условия, при которых поддерживается эта коммунальная жизнь.

Похоже, экология движется к тому, чтобы стать социальной наукой, не перестав быть наукой биологической. Она еще занимается физическими условиями, делающими возможной растительную и животную жизнь, но жизнь, для которой эти условия существуют, есть жизнь не просто разных видов, но своего рода социального единства, или сверхорганизма, в котором эти виды являются неотъемлемыми частями.

Вследствие этого расширения понятия общества и социального за счет включения в него всех форм ассоциации, кроме паразитизма, в которых организмы одного или нескольких разных видов практикуют естественную экономику, видимо, беспредельно расширяются число и разнообразие социальных связей и социальных объединений, которыми занимается общая социология. «За содержание общей социологии, - говорит Олли, - должна быть взята вся область взаимосвязей между организмами». Это понимание социального дает широкий простор для таксономического исследования, ибо подразумевает, что сфера социального соразмерна активному взаимодействию живых организмов в том, что Дарвин называет «паутиной жизни». Именно в этом смысле теорию происхождения видов Дарвина, как говорит Дж. Артур Томпсон, можно считать применением социологического принципа к фактам естественной истории.

Меж тем ареал, в пределах которого действует всемирная борьба за существование, настойчиво расширяется, и если иметь в виду, что микробы путешествуют теми же транспортными средствами, что и люди, то ясно, что опасности болезней и войн pari

passu обычно возрастают вместе с ростом использования каждой формы транспорта, включая новейшее - аэроплан. Таким образом, паутина жизни, удерживающая в своих сетях все живые организмы, зримо уплотняется, и в каждом уголке мира наблюдается явный рост взаимозависимости всех живых существ, витальной взаимозависимости, которая оказывается сегодня шире и теснее, чем в любой другой период долгого исторического процесса.

Несмотря на необычайное многообразие ассоциаций, открываемых исследованиями растительных и животных социологов, все их общие типы или большинство, видимо, представлены в человеческом обществе. И одной из тех вещей, которые делают изучение ассоциаций растений и животных интересным, является то, что растительные и животные сообщества очень часто демонстрируют в удивительно разных контекстах формы ассоциаций, в основе своей схожие с теми, с которыми мы знакомы в человеческом обществе. Кроме того, они демонстрируют в отдельности и обособлении типы ассоциации, на которые в человеческом обществе наслаиваются другие, более поздние и более сложные формы. Например, растительное сообщество является ассоциацией, в которой связи между отдельными видами можно описать как чисто экономические. Иначе говоря, растительное сообщество не является, в отличие от обществ насекомых и животных, генетической ассоциацией, в которой индивидуальные единицы скреплены естественными и инстинктивными узами семьи и нуждами продолжения рода и защиты потомства.

Растения сбрасывают свои семена на землю, откуда они разносятся ветром, волной или любым другим случайно подвернувшимся способом. Таким образом, растения, однажды закрепившиеся в почве и в хабитате, явно немобильны, но растительные виды распространяются легче и шире, чем животные. Растения одного вида, предъявляющие одни и те же требования к природным ресурсам хабитата, скорее всего рассеиваются конкуренцией. По той же причине растения, предъявляющие к природным ресурсам - свету, влаге, химическим элементам, которые они забирают из почвы и воздуха, - разные требования, обычно ассоциируются, так как конкуренция по мере того, как каждый вид находит в сообществе нишу, снижается, а совокупная производительность растительного сообщества, если в таком случае можно говорить о производительности, возрастает.

Растительные сообщества, разумеется, не действуют коллективно, как животные, однако ассоциации, образуемые ими отчасти благодаря видовому естественному отбору, отчасти благодаря адаптации и аккомодации индивидов (как в случае виноградной лозы и фигового дерева), уменьшают конкуренцию внутри и сопротивляются вторжению извне, делая тем самым жизнь сообщества и образующих его индивидов более безопасной.

Растительное сообщество - наверное, единственная форма ассоциации, в которой конкуренция свободна и ничем не сдерживается, однако даже и здесь конкуренция ограничивается в какой-то степени простым пассивным сопротивлением, оказываемым ассоциацией и координацией разных видов, образующих сообщество. Это ограничение конкуренции между тем чисто внешнее и не является результатом инстинктивного или интеллектуального сдерживания, как это имеет место в случае животных и человека[11].

Потребности у растений, как и у любого другого организма, двояки. Есть потребность в сохранении индивида в его борьбе за завершение своего жизненного цикла и потребность в сохранении дальнейшего существования вида. Растения, однако, удовлетворяют эти две потребности способами, в корне отличными от тех, которыми пользуются животные или по крайней мере те из животных, которые ведут семейное и социальное существование. Браун-Бланке пишет:

«В растительном мире не существует принципов полезности, разделения труда, сознательной поддержки, направления всех ресурсов на осуществление общей цели. Здесь правит борьба за существование в чистом виде. Она прямо или косвенно регулирует все неосознаваемые выражения социальной жизни животных. Именно здесь кроется глубокое и фундаментальное различие между жизненными связями растительных сообществ и жизненными связями сообществ животных».

В противоположность свободе и анархии растительных сообществ, общества насекомых являют нам почти идеальные образцы регламентации трудовой деятельности и коммунизма, в

которых индивид всецело подчинен интересам общества. Объясняется это тем, что общества насекомых - просто большие семьи, в которых функции не только полов, но и так называемых каст закреплены от рождения в их физиологической структуре[12].

Это не значит, что в обществах насекомых нет ничего такого, что соответствовало бы симбиотическим формам ассоциации, характерным для растительных сообществ. Напротив, социальные насекомые, в особенности социальные муравьи, живут в симбиотической связи со множеством других насекомых. На самом деле, как отмечает Уилер, «муравьи, можно сказать, приручили даже больше животных, чем мы, и то же самое может оказаться верным в отношении употребляемых ими в пищу растений, тщательно ими изученных».

В случае общественных животных труднее, чем в случае общественных насекомых, определить разницу между симбиотическими и социальными формами ассоциации. Так, Альвердес проводит различие между тем, что он называет ассоциациями (простыми скоплениями), и обществами. Под ассоциациями он имеет в виду агрегации животных, которые обычно ведут одиночное существование, но сходятся в какой-то период своего сезонного или жизненного цикла под воздействием случайных и внешних

причин. Под обществами, в свою очередь, понимаются те более постоянные группы, в том числе общества насекомых, в которых индивиды сходятся вместе в ответ на потребности и инстинктивные побуждения индивидуальных организмов. Это значит, что форма, принимаемая животным обществом, - это форма, принять которую ему предопределено природой наследственности тех индивидов, из которых оно образовалось. «Короче говоря, - пишет Альвердес, -никакого социального инстинкта, никакого общества».

Помимо упомянутых случайных агрегаций, есть два типа ассоциации, которые могут возникать в ответ на «инстинкты», а не на внешние силы. Это семья и стадо. В обоих случаях особая форма, принимаемая солидарностью, несомненно, имеет наследственную и инстинктивную основу. Тем, что модифицирует эту форму ассоциации и определяет коллективные деятельности связанных ею особей, является, среди всего прочего, характер коммуникации, к которой способна группа. Так, среди человекообразных обезьян, как и среди птиц и часто между человеком и его собакой, видимо, существуют отзывчивость, понимание и близость, в чем-то схожие с теми, которые характерны для личных отношений между людьми[13].

Насколько животные в стаде отзывчивы к экспрессивному поведению других животных, нагляднее всего видно в тех случаях, когда возбуждение, подогреваемое толкотней в стаде, достигает точки, в которой оно перерастает в панику, или паническое бегство. Перетаптывающееся стадо в столь многих отношениях схоже с организованной толпой, как понимает ее Лебон, что возникает удивление по поводу того, что оно, в отличие от толпы, не выражает свое возбуждение в коллективном акте. Толпа - это по существу сборище, которое действует. Но поскольку в случае панического бегства импульсы и действия втянутых в него индивидов нескоординированы, оно не принимает форму коллективного акта. В паническом бегстве нет «разума», или «духа».

Стадо не действует. Пока оно бродит туда-сюда, оно исполняет нечто такое, что можно было бы назвать танцем. Мэри Остин пишет:

«Сомнительно, чтобы пастух был для стада чем-то большим, нежели случайностью в пределах пастбища, разве что источником соли, ибо единственная мольба, которую оно обращает к нему, - это мольба о соли. Когда это естественное желание становится настоятельным, животные сбиваются в кучу вокруг его стоянки или хижины, отвлекаясь ради этого от пищи; а если ничего другого не будет, то они продолжат это безудержное кружение вокруг какого-нибудь большого камня или любого другого возвышающегося поблизости объекта, отдаленно напоминающего на вид человека, словно с тех пор, как они были свободны найти себе предметы для облизывания, они не научились ничему, кроме того, что соль поступает как подарок и в соединении с совершенно непонятными комьями вещества, ассоциирующимися с человеком... Это дрожащее блеянье (мольба о соли), безошибочно узнаваемое пастухом даже на расстоянии, - единственная новая нота в словаре овцы и единственное, что намеренно передается от нее к человеку. Что касается сигнала о боли, который вожак, поднятый рукой, может подать своему хозяину, то он не нов, не является общим для стада и полностью тонет в одержимости стадного духа»[14].

Почему этот танец обеспокоенного стада не принимает, как кажется возможным из описания Мэри Остин, форму церемонии? Иначе говоря, почему это коллективное возбуждение не приобретает характер ритуала или символического акта? Массовые игры, описанные Гроосом (в книге «Игра животных»), а также притворные и иногда совершенно реальные поединки, в которые вовлекаются во время брачного сезона птицы и другие животные, по-видимому, в основе своей всего лишь экспрессивны. Гроос определяет их характер как оргиастический.

Массовое поведение такого рода у животных не сильно отличается от такого же экспрессивного и оргиастического поведения у людей, поскольку толпа, скорее танцующая, чем действующая, есть толпа по меньшей мере «одухотворенная», если не «организованная». Поведение животных под влиянием коллективного возбуждения до такой степени схоже с поведением толп, где бы они ни возникали, что Альвердес, пытаясь определить характер солидарности, создаваемой в стаде подъемом заразительного возбуждения, вновь обращается к концепции «коллективного духа». Это выражение нельзя, однако, считать объяснением тех феноменов, к которым оно относится. Как и «инстинкты», на которые Альвердес ссылается при описании животного общества, оно может быть

необъяснимым. В таком случае «коллективный дух» - всего лишь название, которое мы даем феномену, нуждающемуся в дальнейшем исследовании.

Что это за феномены? Альвердес пишет:

«У социальных видов смелость и драчливость возрастают пропорционально числу присутствующих индивидов; это верно для муравьев, пчел, шмелей, ос, шершней и т.д. У медоносных пчел маленькое и слабое сообщество часто не защищает себя от врагов, коим оно могло бы легко дать отпор, тогда как сильное сообщество всегда готово к нападению и изгоняет каждого нарушителя его границ. Согласно Форелю, один и тот же муравей может быть полон мужества среди своих товарищей, но может обратиться в бегство перед лицом гораздо более слабого противника, если вдруг окажется в одиночестве. Насекомые, строящие государства, впадают в глубокое уныние, если исчезает их гнездо»[15].

Коллективный разум низших животных отличается от коллективного разума человеческой толпы тем, что возникающие в стаде заразительные возбуждения не вызывают, как это бывает в случае одухотворенной толпы, ни коллективного действия, ни чего-либо подобного церемониальному поведению. И, что еще важнее, эти возбуждения не принимают в конечном счете форму институтов. Именно обладание институтами отличает общества людей от обществ животных. А институты, видимо, являются в конечном счете продуктом того типа диалектического, или рационального, процесса, который специфически характерен для человека.

IV. Социализация

Этот краткий обзор коммунальных и социальных форм ассоциации, в которых индивидуальные организмы поддерживают тот или иной род коллективного существования, предполагает, что здесь уместно повторить в отношении социализации - процесса, посредством которого формируется ассоциация, - то, что мы ранее сказали несколько иными словами о двух типах ассоциации, или двух аспектах общества. Социализация и социальная организация, видимо, вызываются в любом случае совместной работой двух основополагающих типов взаимодействия. В каждом обществе есть процесс или процессы индивидуации и процесс или процессы интеграции. Следствия конкуренции состоят в рассеивании суще-

ствующих агрегаций организмов и в порождении в результате адаптации к новым средам новых родов и видов. Но существование внутри хабитата разных видов и родов делает возможной новую ассоциацию и естественную экономику, основанную на генетическом разнообразии, а не на генетическом тождестве.

В человеческих обществах разделение труда, основанное на разнице занятий и навязываемое экономической конкуренцией, реализует функцию, выполняемую в растительном сообществе и других биотических ассоциациях симбиозом.

Однако как в животных, так и в человеческих обществах есть или возникает необходимость в более стабильной форме ассоциации, чем та, для создания которой достаточно биотической или экономической конкуренции и кооперации. Такая более стабильная форма ассоциации обычно возникает всякий раз, когда взаимодействие конкурирующих организмов - благодаря адаптации к хабитату или любым иным способом - достигает относительно стабильного равновесия. В такой ситуации с постепенным возникновением у животных видов способности к коммуникации и средств коммуникации - благодаря которым животные, как и люди, способны реагировать на разумы и намерения других животных - становится возможен новый, более тесный тип солидарности, а именно такой ее тип, который позволяет обществам координировать и направлять акты своих индивидуальных компонентов в соответствии с интересами и целями всего общества.

Итак, можно сказать, что общество вырастает на основе сообщества. Разница в том, что в сообществе, как в случае растительного и животного сообществ, нексусом, объединяющим индивидов, из которых сообщество состоит, является некоторый род симбиоза, или какая-то форма разделения труда. Общество, в свою очередь, конституируется более тесной формой ассоциации, основанной на коммуникации, консенсусе и обычае.

Социальный организм в понимании Герберта Спенсера базировался на наличии в обществе разделения труда. Именно в этом смысле растительное сообщество описывалось как организм Ф.Е. Клеменсом и другими[16]. Но, как отмечает Спенсер, у социального организма в таком его понимании нет сенсориума. Нет центрального аппарата, в котором ощущения и импульсы индивидуальных единиц, образующих общество, могли бы сортироваться, ассимилироваться и интегрироваться, дабы общество могло в от-

вет на них действовать согласованно. У общества и сверхорганизма, разумеется, нет чувствительного центра, но индивиды в обществе коммуницируют и как-то достигают консенсуса, который, по мнению Конта, является существенной и основополагающей особенностью любого общества. Эту коммуникацию и сложившийся корпус традиции, на котором она базируется, называют иногда «коллективным разумом».

Общество, отмечает Олли, начинается, по крайней мере теоретически, с простой агрегации, т.е. с популяционной единицы. Но даже на этом уровне ассоциации имеется некоторого рода взаимодействие. На экономическом уровне, насколько мы знаем экономические отношения в человеческом обществе, конкуренция и борьба за существование продолжаются, но по мере умножения социальных отношений эта борьба все больше сдерживается пониманиями, обычаями, формальными и договорными отношениями и правом. Все они накладывают ограничения в интересах эволюционирующего общества и многообразных социальных и коллективных единиц, из которых такое общество состоит, на свободную конкуренцию индивидов в исходном агрегате, или популяционной единице.

На политическом уровне свобода и конкуренция индивидов еще более ограничиваются недвусмысленным признанием верховных и суверенных интересов и прав государства или сообщества в целом, в противоположность враждебным интересам или притязаниям индивидов или групп индивидов, живущих в государстве или иной политической единице или под их опекой. Существование такого суверенитета, какой осуществляется государством, зависит, однако, от наличия внутри государства или иной территориальнополитической единицы солидарности, достаточной для поддержания этой власти и проведения в жизнь ее распоряжений, когда они входят в конфликт с интересами и целями индивидов.

В конечном счете на личностном и моральном уровне ассоциации конкуренция индивидов ограничивается и сдерживается требованиями, которые к нам предъявляют тесные связи с потребностями, установками и чувствами других и знание их, особенно когда они подкреплены традицией, обычаями и нормальными человеческими ожиданиями. Каждый индивид, который уже включен или со временем будет включен в общество, будь то чужак, пришедший из другой этнической или культурной группы, или человек, родившийся в этой ассоциации и обществе, членом которых он является, неизбежно проходит через такой процесс 136

социализации. Процесс социализации, происходящий при формировании любой сегодняшней социальной группы, отражает так или иначе филогенетические процессы, посредством которых в ходе исторического процесса появились на свет существующие типы ассоциации, или общества, и институтов.

Глядя в исторической перспективе, мы замечаем, что прогрессивная социализация мира, т.е. инкорпорация всех народов земли во всемирную экономику, заложившую основу для становления мирового политического и морального порядка- или великого общества, - есть всего лишь повторение процессов, происходящих везде и всегда, где и когда индивиды сходятся вместе, дабы вести общую жизнь и образовать институты - экономические, политические и культурные, - делающие эту общую жизнь эффективной.

Ниже уровня этих форм ассоциации, называемых нами социальными, находятся биотическое сообщество и экологическая организация, в которой человек вовлечен в конкуренцию и кооперацию со всеми другими живыми организмами. Таким образом, мы можем представить человеческое общество как своего рода конус, или треугольник, в основании которого находится экологическая организация человеческих существ, совместно живущих в некоторой территориальной единице, регионе или естественном ареале. На этом уровне борьба за существование может и будет происходить незаметно и будет относительно неограниченной.

Если человек чужак, то он может довольно долго жить в обществе в отношениях по существу симбиотических, т.е. в отношениях, в которых он не чувствует давления обычаев и ожиданий окружающего общества. Либо, если он сознает социальное давление, он может все же переживать его как нечто ему чуждое и продолжать относиться к людям, с которыми входит в контакт, как к части флоры и фауны; в таком случае их социальные давления не предъявляют к нему моральных требований, которые бы он чувствовал себя обязанным уважать. Но постепенно само присутствие чужака, обладающего такой бесстрастной и мирской установкой по отношению к обычаям, конвенциям и идеалам общества, в котором он в силу физического соседства и независимо от его воли стал составным элементом, непременно приводит его- как бы отстраненно он себя ни вел - в конфликт с теми, для кого собственные обычаи если не сакральны, то по крайней мере до такой степени приняты, что слишком большая отстраненность от них определенно неприятна или даже немного шокирует. Такая установка чужака в любом случае неизбежно пробуждает в местных жителях всеохватывающее неприятное чувство, как если бы они находились в присутствии чего-то не вполне понятного и, следовательно, всегда немного пугающего.

Конечно, это не единственный способ возникновения так называемых «культурных конфликтов». Но это, видимо, самая коварная форма, в которой они обычно проявляются. Конфликт, являющийся всего лишь осознанной конкуренцией - т.е. конкуренцией в ситуации, когда конкурент знает, с кем и за что конкурирует, - создает, разумеется, солидарность в конкурирующих группах. Солидарность в мы-группе, как отмечал Самнер, всегда в большей или меньшей степени есть следствие конфликта с они-группой.

Между тем конфликт, как и конкуренция, является индиви-дуирующим фактором в обществе. Он воздействует на индивида не просто в его занятии и в его положении в экономическом порядке, но и в его личных отношениях. Он влияет на его статус и во многом определяет представление, которое он формирует о себе. Именно в конфликтных ситуациях экономическая конкуренция, или борьба за средства существования, перерастает в борьбу за политический и социальный статус.

Вместе с тем конфликт ведет и к пониманиям - пониманиям не просто имплицитным, а эксплицитным и формальным. Конфликт является наиболее элементарной формой политического поведения, а формальные понимания, предполагающие спор и дискуссию, находят завершение в аккомодациях, образовании классов и всякого рода формальных и договорных отношениях. Когда политический конфликт не приводит к образованию классов, он по крайней мере порождает классовое сознание, и политика, видимо, есть всего лишь классическая и типичная форма, в которой ведется классовая борьба.

Более тесные ассоциации в семье и соседстве, так же как и основанные на занятии и классе, обычно развивают более интимные личные понимания. В особенности это происходит внутри того, что Кули называет «первичной группой», т.е. в семье, соседстве и деревне.

О процессе социализации можно сказать, что он находит завершение в ассимиляции, предполагающей более или менее полное включение индивида в существующий моральный порядок, а также более или менее полное сдерживание конкуренции. В этих условиях конфликт принимает форму более или менее благородного соперничества.

О ребенке, рожденном в обществе, можно сказать, что он проходит через тот же процесс социализации, что и чужак, принимаемый в итоге в новое общество. Разница заключается в том, что в случае ребенка процесс начинается с ассимиляции и заканчивается индивидуацией и эмансипацией, т.е. освобождением от традиций и требований семьи и первичной группы. Процесс индивидуации обычно продолжается с его участием во все более широком круге политической и экономической ассоциации. Жизнь ребенка начинается, разумеется, без тех человеческих черт, которые мы описываем как личностные. Большинство личностных черт ребенок приобретает, по всей видимости, в тесных ассоциациях с другими людьми. Однако дети очень быстро и очень полно инкорпорируются в общества, в которые их забросили рождение или случай. Лишь со временем они достигают самостоятельности и индивидуальности, которые мы связываем со зрелостью. Ассимилируется человек в маленький мир семьи, а самостоятельность и индивидуальность приобретает в более широком и более свободном мире людей и дел.

Человек вступает в жизнь как индивидуальный организм, втянутый в борьбу с другими организмами за самое существование. Эту элементарную форму ассоциации мы как раз и называем экологической. Впоследствии он вовлекается в личные и моральные, а со временем - в экономические и профессиональные и в конечном счете политические ассоциации, короче говоря, во все формы ассоциации, которые мы именуем социальными. Таким образом, общество и персона, или социализированный индивид, появились в результате по существу одних и тех же социальных процессов и в результате одного и того же цикла, или последовательности (succession) событий.

  • [1] См.: An ecological glossary. - Norman: Univ, of Oklahoma press, 1938. - P. 268. 2 Wheeler W.M. Social life among the insects. - N.Y.: Harcourt, Brace & co., 1923.-P. 195. 3 Park R.E. Reflections on communication and culture I I American j. of sociology. -Chicago, 1938. - Vol. 44, N 2. - P. 192.
  • [2] Hamilton Grierson P.J. The silent trade. - Edinburgh: Green, 1903.
  • [3] Неаре W. Emigration, migration and nomadism. - Cambridge: Heffer & sons, 1931. - P. 137-146; Elton C. Animal ecology. - N.Y.: Macmillan, 1927. - P. 132-133.
  • [4] Sumner W.G. Folkways. -N.Y.: Ginn & со., 1906. - Р. 54. 2 Mannheim К. Ideology and Utopia. - N.Y.: Harcourt, Brace & co., 1936. - P. 2. 3 lbid.-P. 3.
  • [5] Mannheim К. Ideology and Utopia. - N.Y.: Harcourt, Brace & co., 1936. - P. 2.
  • [6] Mannheim К. Ideology and Utopia. - N.Y.: Harcourt, Brace & co., 1936. - P. 2. 2 Le Bon G. The crowd: A study of popular mind. - N.Y.: Macmillan, 1900 (рус. пер.: Лебон Г. Психология народов и масс. - СПб.: Макет, 1995). См. также: ParkP.E., Burgess E.W. Introduction to the science of sociology. - Chicago: Univ, of Chicago press, 1924. - P. 869. 3 Le Bon G. The crowd: A study of popular mind. - N.Y.: Macmillan, 1900 (рус. пер.: Лебон Г. Психология народов и масс. - СПб.: Макет, 1995). См. также: ParkP.E., Burgess E.W. Introduction to the science of sociology. - Chicago: Univ, of Chicago press, 1924. - P. 889.
  • [7] Mead G.H. Mind, self and society. - Chicago: Univ, of Chicago press, 1934. -P. 7, примечание.
  • [8] Park R.E., Burgess Е. W. Introduction... - Р. 887. 2 Mead G.H. Op. cit. - P. 253-255. 3 Термин «экология» был впервые употреблен в 1878 г. выдающимся немецким биологом Эрнестом Геккелем и происходит от греческого ойкос, означавшего «дом» и являвшегося корнем, от которого образовалось слово «экономика». 4 Wells H.G., Huxley J.S., Wells G.P. The science of life. - N.Y.: Doubleday, Doran & co., 1931. - Vol. 3, ch. 5. - P. 961.
  • [9] Elton С. Animal ecology. - N.Y.: Macmillan, 1927. - Р. 1. «Образующие сообщество виды должны либо практиковать одну и ту же экономику, предъявляя приблизительно одинаковые требования к своей среде [в отношении питания, света, влажности и т.д.], либо один вид должен зависеть в своем существовании от другого вида, причем иногда в такой степени, что... между ними, видимо, образуется симбиоз» (Warming Е. Oecology of plants. - Oxford: Oxford univ. press, 1909.-P. 12). 2 Allee W.C. Animal aggregations: A study in general sociology. - Chicago: Univ, of Chicago press, 1931.
  • [10] Braun-Blanquet J. Plant sociology.-N.Y.: McGraw-Hill, 1932. 2 Allee W.C. Op. cit. - P. 37.
  • [11] «Примитивный человек в такой же степени, как и цивилизованный, обладает сильными внутренними и внешними узами и ограничениями, за рамки которых он не может выйти (Турнвальд); и поведение животного определяется точно таким же образом внутренними и внешними ограничениями, которые на него накладываются. Всякий, кто считает, что у животных не существует сексуальных сдерживаний, стоит на совершенно ложном пути» (Alverdes F. Social life in the animal world. - L.: Kegan Paul, Trubner & co., 1927. - P. 12-13). 2 Braun-Blanquet J. Op. cit. - P. 5.
  • [12] «...Муравьи разительно отличаются от людей тем, что самим своим устройством должны быть предназначены для выполнения тех или иных работ. Они не изготавливают орудий; они выращивают их как части своих тел... Итак, каждый вид муравьев особым образом устроен для особого рода жизни и совершенно не приспособлен ни к какому другому. Даже внутри одного сообщества существует этот же род специализированного физического разнообразия. Только у самцов и самок есть крылья; рабочие муравьи растут бескрылыми. У рабочих муравьев мозг гораздо крупнее, чем у самцов и маток; но так как им никогда не приходится летать, у них мельче глаза... Это физическое разнообразие идет рука об руку с разнообразием поведения. Самцы ничего не делают, но в назначенный срок оплодотворяют маток. Матки вечно откладывают яйца. У рабочих муравьев есть инстинкт заботы о потомстве; солдаты вынуждены жалить и кусаться при защите колонии. Рабочие муравьи одного вида содержат муравьев-коров, но никогда не ищут зерно и не совершают набеги на других муравьев. Рабочие муравьи второго вида исключительно травоядны, третьи живут рабским трудом. Таким образом, разделение труда в сообществе муравьев, в отличие от разделения труда в человеческом сообществе, основано на явных врожденных индивидуальных различиях между его членами в структуре и инстинктивном поведении» (The science of life/ Wells H.G., Huxley J.S., Wells G.P. Wells H.G., Huxley J.S., Wells G.P.-N.Y.: Doubleday, Doran & co., 1931.-Vol. 4,-P. 1163-1164). 2 Wheeler W.M. Social life among the insects. - N.Y.: Harcourt, Brace & co., 1923.-P. 17. 3 Alverdes F. Op. cit. - P. 14-16.
  • [13] См.: Kohler W. The mentality of apes. - N.Y.: Harcourt, Brace & co., 1927. -Appendix: Some contribution to the psychology of chimpanzees. Особенно c. 282-311. См. также: Alverdes F. Op. cit. - Ch. 9: Mutual understanding and imitation. -P. 164-178.
  • [14] Austin М. The flock. - Boston: Houghton Mifflin & co., 1906. - P. 127-129. 2 Alverdes F. Op. cit. - P. 144-151.
  • [15] Alverdes F. Op. cit. - Р. 142.
  • [16] Braun-Blanquet J. Op. cit. - Р. 21.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >