Размышления о коммуникации и культуре

R.E. Reflections on

I. Коммуникация в культурном процессе

Коммуникация - столь очевидный и вездесущий фактор социальной жизни, что меня часто удивляло, почему о ней так мало говорят и пишут. Теперь, когда я попытался кое-что написать на эту тему, меня это больше не удивляет; теперь я знаю, почему это так.

Одна из причин, по которой на эту тему написано очень мало, состоит в том, что написать нужно было очень много, а многое из все же написанного посвящено тому, как коммуникация функционирует неким особым образом в какой-то особой области социальной жизни.

Во всяком случае, эта статья почти целиком свелась к отчету о моих изысканиях и умственных поисках, направленных на определение границ предмета, о котором, как мне казалось до того, как я начал писать, у меня уже было некоторое общее знание.

Есть, разумеется, масса литературы на тему речи и языка, в том числе о таких разных технических инструментах, как идеограммы каменного века и газета и радио современного мира, с помощью которых человек пытался усовершенствовать свои средства коммуникации и расширить действенные пределы своего мира. Радио и газета были, однако, лишь инструментальными расширениями речи. Меньше писали о многообразных типах символизма, в том числе о так называемых изящных искусствах, посредством которых ком-муницируются не только идеи, но и чувства и установки.

Есть также обширная психологическая и социологическая литература, подходящая к теме коммуникации окольно и с точки зрения какого-то скрытого интереса. В сочинениях шотландских моральных философов, от епископа Батлера до Юма и Адама Смита, мы замечаем постоянные ссылки на факты симпатии и подражания, дающие одновременно свидетельство и объяснение того понимания и той солидарности, которые составляют основу морального порядка. Чуть позже, в 1872 г., Уолтер Беджгот в книге «Физика и политика», ставшей социологической классикой, подчеркивает важность подражания и указывает на его роль в культурном процессе и в социальной жизни. Восемнадцать лет спустя Габриель Тард, опубликовав свои «Законы подражания», отождествил подражание, описываемое им как «воздействие одного ума на другой на расстоянии», с фундаментальным социальным и культурным процессом. Формы, в которых происходит коммуникация, явно многообразны. Они включают не только симпатию и подражание, ставшие общепризнанными в качестве таковых в литературе на эту тему, но также дискуссию, диалектику и внушение.

Природа и функция коммуникации предстают в новом свете в исследованиях личности и самосознания и в работах столь разных по своим точкам зрения людей, как Дж. Марк Болдуин, Чарльз X. Кули и Джордж Г. Мид. Коммуникация и природа процесса, посредством которого один разум знает другой, оказывается опять же важнейшей проблемой в так называемой «понимающей социологии» (verstehende Soziologie) Макса Вебера и в трудах Вильгельма Дильтея, работавшего раньше него и на него повлиявшего.

Есть, наконец, семантики. Наиболее видными их представителями являются, видимо, Ч.К. Огден и А.А. Ричардс, авторы «Значения значения». Они интересуются прежде всего не коммуникацией, а вразумительностью, и ее, насколько я могу судить, они не всегда достигали. Наконец, когда я пишу эти строки, мое внимание привлекло появление новой книги Стюарта Чейза «Тирания слов», в которой он пытается рассказать нам простыми словами о том, что Огден и Ричардс имели в виду, когда писали «Значение значения».

Во всем этом обсуждении неявно содержится - и это, как мне кажется, важно - представление о том, что коммуникация есть форма взаимодействия, или процесс, происходящий между персонами, т.е. между индивидами со своими эго, индивидами со своими точками зрения, сознающими себя и более или менее ориентирующимися в моральном мире. Следовательно, коммуникация не просто форма взаимной стимуляции. Этот термин не подошел бы к двум индивидам, которые, занимая одну постель, согревают друг друга. Коммуникация в завершенном виде предполагает интерпретацию неким А стимула, идущего от В, и обратное соотнесение этой интерпретации с лицом, экспрессией чувства или установки которого он себя являет.

Позвольте привести пример. Если я невинно, как это обычно со мной и бывает, прогуливаюсь по улице и вдруг на мою голову или, по крайней мере, достаточно близко, чтобы прервать мои размышления, падает кирпич, то это само по себе просто физический факт. Но если я, взглянув наверх, вижу над стеной, с которой упал этот кирпич, злобно ухмыляющуюся в мой адрес физиономию, то падение этого кирпича перестает быть просто физическим феноменом и становится социальным фактом. Оно изменяет свой характер сразу, как только я интерпретирую его как выражение установки, или намерения, а не как «дела Господни» (так на мирском языке мы описываем происшествие, в котором отсутствует какое-либо намерение и за которое, следовательно, никому нельзя приписать ответственность).

Итак, коммуникация - это форма взаимодействия, имеющая место, по крайней мере обычно, между индивидами, обладающими эго. Пока я оставлю без внимания род и качество коммуникации, которая явно имеет место между менее утонченными созданиями, чем мы.

Вы, без сомнения, наблюдали, как церемонно приближаются друг к другу две незнакомые собаки. Это не просто взаимная стимуляция; это коммуникация. Эти собаки понимают друг друга, хотя и не говорят. Так же обстоит дело с курицей, квохчущей что-то своим цыплятам. Это не разговор, но это коммуникация. Естественную историю этого процесса я не берусь здесь обсуждать. Происхождение языка - одна из классических проблем лингвистов. Пример с курицей и цыплятами был одной из излюбленных тем Джорджа Мида в его лекциях по социальной психологии.

Самая интересная вещь, которую мне удалось найти в книгах на тему коммуникации, - это статья Эдварда Сепира о «Языке» в «Энциклопедии социальных наук», а также еще две статьи, более короткие, того же автора, одна о «Коммуникации», другая о «Символизме». Сепир, вслед за Огденом и Ричардсом, проводит различие между языком, который символичен и безличен - как, например, математическая формула или система чисел,- и языком, который экспрессивен и личен, как, например, жест, брань или даже крик вопиющего в пустыне. В первом случае функция языка является чисто «референциальной», как, например, в научном дискурсе. Он выделяет свой объект, идентифицирует, классифицирует и описывает его. Во втором случае язык, модулируемый произношением, интонацией и изменением высоты тона, стремится быть просто экспрессивным. В этом случае функция слов состоит, видимо, в выражении настроений и чувств того, кто их произносит, а не в определении и выражении идеи.

Это же различие в разной степени применимо к столь разным формам коммуникации, как язык знаков, используемый глухонемыми, и то, что я могу назвать «экспрессивными искусствами», особенно музыка и танец. В каждой форме, которую принимает процесс коммуникации, и во всех его разновидностях, обусловленных использованием разных средств, сохраняет силу различие между референциальной, или дидактической, функцией, когда коммуницируются идеи, и экспрессивной функцией, когда манифестируются чувства и установки. В одном случае идеи, в другом чувства, установки и эмоции передаются отчасти через посредство (medium) конвенциональных символов, отчасти - через жестикуляцию и экспрессивное поведение. Под последним я подразумеваю поведение, которое может интерпретироваться интуитивно. Музыка и танец - экспрессии этого рода. Видимо, они являются выражениями того, что Шопенгауэр называет чистой волей. В том же смысле математику и логику можно описать как выражения чистой формы, или идеи.

Дальнейшее развертывание этих расходящихся линий изысканий привело бы к обсуждению того, как логика и наука, с одной стороны, и экспрессивные искусства - с другой, развились из импульса и усилий людей к коммуникации их идей и выражению их чувств. Но мне хотелось бы, скорее, подчеркнуть то, что коммуникация, как я ее понимаю, если и не тождественна культурному процессу, то по крайней мере незаменима для него. У разных народов в разные времена и в разных местах культура может принимать многочисленные и разнообразные формы, материальные и нематериальные; язык, брачные обычаи и артефакты, такие как мотыга и плуг, все в равной мере являются культурными элементами (traits). Однако именно тот факт, что они понимаются конкретным народом, культурной группой, придает им качество, которое мы называем культурным. Тогда культура включает все, что коммуницируемо, и ее фундаментальными компонентами, в каких бы формах и символах они ни воплощались, являются - в том смысле, в каком эти термины использовал Шопенгауэр, - Воля и Идея. Установки и чувства, народные обычаи и нравы - это основа и уток той паутины понимания, которую мы называем «культурой». Я принимаю, вслед за Сепиром, посылку, что сущность культуры - это понимание.

II. Коммуникация и конкуренция

Что делает коммуникация и как она функционирует в культурном процессе? По-видимому, она делает несколько разных вещей. Коммуникация создает или, по крайней мере, делает возможными те консенсус и понимание между индивидуальными компонентами социальной группы, которые со временем придают ей и им характер не просто общества, а культурного единства. Она прядет паутину обычая и взаимных ожиданий, связывающую воедино такие разные социальные сущности, как семейная группа, профсоюзная организация или торгующиеся участники деревенского рынка. Коммуникация поддерживает согласованность (concert), необходимую для того, чтобы они функционировали, каждый по-своему.

У семейной группы и профсоюзной организации, вообще у всех форм общества, кроме самых мимолетных, есть жизненная история и традиция. Именно посредством коммуникации эта традиция передается. Именно этим способом непрерывность общих предприятий и социальных институтов поддерживается не просто изо дня в день, но и из поколения в поколение. Таким образом, функция коммуникации, видимо, состоит в поддержании единства и целостности социальной группы в двух ее измерениях - пространстве и времени. Признавая этот факт, Джон Дьюи писал: «Общество не только продолжает существовать посредством трансмиссии, посредством коммуникации, но, можно даже сказать, существует в самой трансмиссии, в самой коммуникации».

В утверждении Дьюи, однако, неявно содержится представление об обществе, не всеми и не везде принимаемое, ибо социальное в нем, видимо, отождествляется с моральным порядком. И термин «социальное» охватывает только те отношения индивидов, которые являются личными, обычными (customary) и моральными.

«Когда одни индивиды пользуются другими для достижения целей, не считаясь с их эмоциональным или интеллектуальным предрасположением и согласием», - говорит Дьюи, они входят с ними в отношения, не являющиеся социальными. Для прояснения он добавляет: «В той мере, в какой отношения между родителем и 144

ребенком, учителем и учеником остаются на этом уровне, они не образуют никакой подлинной социальной группы, как бы сильно они ни затрагивали друг друга своими деятельностями».

Вместе с тем очевидно, что хотя коммуникация является типичным социальным процессом, это не единственная форма взаимодействия между индивидуальными элементами социальной группы. «Приходится признать, - пишет Дьюи, - что даже в самой социальной группе многие связи все же не социальны». Не «социальны», во всяком случае, в том смысле, в каком он использует этот термин. Так, конкуренция выполняет социальную функцию несколько иного рода, но по крайней мере сопоставимую с функцией коммуникации. Экономический порядок в обществе, видимо, является в значительной степени побочным продуктом конкуренции. Во всяком случае, конкуренция, по словам Кули, есть «самое сердце экономического процесса». Однако то, что мы обычно называем экономической конкуренцией, не есть конкуренция в мальтузианском смысле, в котором она тождественна борьбе за существование. Экономическая конкуренция - это всегда конкуренция, контролируемая и регулируемая в какой-то мере конвенцией, пониманием и законом.

Исследования растительных и животных экологов показали, что даже когда конкуренция свободна и ничем не ограничена - как это имеет место в так называемых растительных и животных сообществах, - в кругу существ, живущих в одном хабитате, существует своего рода естественная экономика. Эту экономику характеризуют разделение труда и неосознанная кооперация конкурирующих организмов. Где бы в природе конкуренция, или борьба за существование, ни рождала стабильную организацию среди конкурирующих индивидов, это всегда происходит потому, что они достигают в той или иной форме разделения труда и осознанной или неосознанной кооперации. В таком случае конкурирующие виды или индивиды, занимая каждый свою, подходящую ему нишу, будут создавать среду, где все могут жить вместе в условиях, в которых каждый не мог бы жить отдельно. Эта естественная экономика растений и животных называется симбиозом.

Связь человека с другими людьми в гораздо большей степени, чем до сих пор признавалось, скорее симбиотическая, чем социальная в том смысле, в каком этот термин употреблял Дьюи. Конкуренция между растениями и животными обыкновенно вызывает взаимную адаптацию и упорядоченное распределение видов, живущих вместе в общем хабитате. Конкуренция между людьми вызвала или, во всяком случае, помогла вызвать не просто территориальное, а профессиональное (occupational) распределение рас и народов. Она породила то неизбежное разделение труда, которое имеет основополагающее значение для всякой постоянной формы общества, от семьи до нации.

Если борьба за существование, в дарвиновском ее понимании, была определяющим фактором в порождении того разнообразия типов жизни, которое описано в «Происхождении видов», то экономическая конкуренция, или борьба за средства к существованию, видимо, была решающим фактором в порождении сопоставимого профессионального разнообразия у людей. Но это разделение труда, где бы оно ни существовало в человеческом обществе, всегда ограничивается обычаем, а обычай - продукт коммуникации.

На самом деле конкуренция и коммуникация протекают внутри одного и того же локального хабитата и внутри одного и того же сообщества везде, но относительно независимо друг от друга. При этом ареал конкуренции и симбиотической связи неизменно оказывается шире и включительнее, чем ареал тех интимных, личных и моральных отношений, которые создаются коммуникацией. Коммерция неизменно распространяется шире и быстрее, чем языковое или культурное понимание. Видимо, именно это культурное отставание порождает большинство наших политических и культурных проблем. Главное, однако, состоит в том, что везде, где бы ни существовала коммуникация, она неизменно видоизменяет и ограничивает конкуренцию, и культурный порядок накладывает ограничения на порядок симбиотический.

Большинство из нас, вероятно, вспомнит самнеровское описание примитивного общества: территорию, занятую маленькими разрозненными этноцентрическими группами, каждая из которых является средоточием и центром маленького мира, все члены которого связаны узами взаимного понимания и лояльности.

Вне этих маленьких племенных и семейных единиц люди, однако, живут в таких связях друг с другом, которые мало чем отличаются от их связей с растениями и животными; это своего рода симбиоз, очень мало модифицированный взаимным пониманием и всякого рода соглашениями. В этих обстоятельствах фундаментальный социальный и экономический порядок навязывается и поддерживается конкуренцией, но такой, которая все более модифицируется и контролируется обычаем, конвенцией и правом.

Фактически общество всюду демонстрирует две основополагающие формы организации: семейную и коммунальную. Семейное 146

общество, по всей видимости, имеет свой источник в интересе и стремлении индивидов не просто жить в качестве индивидов, а продолжить род. Таким образом, семья, видимо, в конечном счете базируется на инстинктивной основе. В свою очередь, коммунальное общество возникает из потребности индивидов выжить в качестве индивидов. В этих условиях люди сходятся друг с другом не в ответ на некий стадный импульс, сравнимый с половым инстинктом, а по той более прагматичной и разумной причине, что они полезны друг другу.

Несмотря на все изменения, внесенные в существующий социальный порядок временем и цивилизацией, человек ныне живет, как и всегда, в двух мирах: маленьком мире семьи и большом мире коммерции и политики. В маленьком мире преобладающий порядок интимный, личный и моральный. В более широком мире человек волен преследовать свои индивидуальные интересы своим индивидуальным способом, относительно не ограниченным теми ожиданиями и притязаниями, которые интересы других могли бы ему навязать в более интимном социальном порядке. В семье источником и принципом порядка являются коммуникация и те личные влияния, которые ею опосредуются. В мире коммерции и, в меньшей степени, политики существующий порядок навязывается конкуренцией, а также конкуренцией в более сублимированной форме конфликта и соперничества.

Все это предполагает, хотя, возможно, и не так очевидно, как мне бы хотелось, что конкуренция и коммуникация, хотя они выполняют разные и не координируемые социальные функции, тем не менее в действительной жизни общества дополняют и довершают друг друга.

В жизни персоны и общества конкуренция, видимо, служит принципом индивидуации. Под влиянием этого принципа индивид адаптируется и аккомодируется не просто к человеческому хабитату, но к профессиональной (occupational) организации общества, членом которого он является. Он следует призванию (vocation) и делает то, что умеет делать, а не то, что, возможно, хотел бы делать. Коммуникация, в свою очередь, действует прежде всего как интегрирующий и социализирующий принцип.

Когда новые формы коммуникации создают более тесные связи между индивидами или народами, ранее культурно изолированными друг от друга, первым следствием этого может быть, разумеется, обострение конкуренции. Вместе с тем под влиянием коммуникации конкуренция обычно принимает новый характер.

Она становится конфликтом. В этом случае борьба за существование чаще всего усиливается страхами, враждебными чувствами и завистью, которые возбуждаются присутствием конкурента и знанием его целей. В таких обстоятельствах конкурент становится врагом.

С другой стороны, всегда можно договориться с врагом, которого знаешь и с которым коммуницируешь, и в долгосрочной перспективе большая близость неизбежно несет с собой более глубокое понимание, результатом которого становятся гуманизация социальных отношений и утверждение морального порядка на месте порядка, в основе своей скорее симбиотического, чем социального (всегда в ограниченном смысле этого термина).

III. Диффузия

Коммуникация, происходит ли она через посредство жестикуляции, членораздельной речи или любого рода конвенциональных символов, всегда предполагает, как мне кажется, интерпретацию установки, или намерения человека, слово или жест которого обеспечили стимул. То, что что-нибудь когда-нибудь для кого-нибудь значит, есть по существу то, что оно значит, значило или будет значить для кого-то еще. Коммуникация - это процесс, или форма взаимодействия, имеющая межличностный, или социальный (в узком смысле слова) характер. Этот процесс обретает завершенность только тогда, когда приводит к некоторого рода пониманию. Другими словами, коммуникация никогда не сводится к стимулу и реакции в том смысле, в каком эти термины используются в индивидуальной психологии. Скорее это экспрессия, интерпретация и реакция.

В некоторых случаях - возможно, даже в большинстве случаев - и прежде всего там, где вовлеченные персоны пребывают еп rapport, реакция индивида А на экспрессивное действие индивида В оказывается скорее всего непосредственной и более или менее автоматической. Это явно имеет место в случае гипнотического внушения и особенно в условиях того, что называют «изолированным раппортом», когда субъект реагирует только на внушения гипнотизера и больше ни на что.

Мы должны мыслить жизнь индивидов в обществе как постоянную погруженность в атмосферу подсознательной суггестии. В этой атмосфере они постоянно отзывчивы не просто к внешним актам, но к настроениям и самому присутствию других лиц - при-148

мерно так же, как они чутки к погоде. То, что мы называем флуктуациями общественного мнения, общественных умонастроений и моды, есть фактически своего рода социальная погода. Эти изменения в социальной погоде вызывают изменения во внутренних напряжениях лиц, находящихся еп rapport; изменения эти столь тонки, что их можно рассматривать как своего рода ясновидение (clairvoyance). Только в моменты абстрагирования это состояние ясновидения прерывается, да и то лишь частично. Внушение - это, разумеется, не просто стимул, а стимул, который интерпретируется как выражение желания, или установки. Книги о гипнотизме показывают, сколь мягкими могут быть внушения и насколько чутко люди могут на них реагировать при некоторых условиях.

Бывает, конечно, что смысл и значение поведения и языка тех, кто нас окружает, нам непонятны. Это заставляет нас думать и оставляет у нас порой в виде осадка чувство фрустрации и замешательства. В других случаях это побуждает нас не к определенному действию, а к смутному эмоциональному протесту или безотчетному сопротивлению. Это эмоциональное выражение беспокойства, умножаемое и усиливаемое зеркальным влиянием разума на разум, может в итоге принять форму социальной мозговой бури, подобной танцевальной мании Средневековья или коммерческой панике 1929 г. При более обычных условиях беспокойство может выражать себя в социальной взвинченности или в менее насильственной форме дискуссии и дебатов.

Таковы некоторые из множества способов, которыми коммуникация, протекающая в пределах культурной группы, изменяет прямо или косвенно паттерн культурной жизни. Если здесь я говорю об этих проявлениях лишь походя, то только потому, что более полное их обсуждение предполагает углубление в проблемы коллективного поведения, а они столь многообразны и многочисленны, что стали в социальных науках предметом специальной дисциплины.

Обычно культурный процесс проявляет себя в двух измерениях, или аспектах, тесно связанных с условиями, в которых неизбежно происходит коммуникация, и определяемых ими. Это -диффузия и аккультурация.

Поскольку коммуникация происходит между людьми, она неизбежно вплетена во все усложнения, сопутствующие передаче стимула от источника a quo к адресату ad quem — т.е. от человека, экспрессией разума которого он является, к человеку, в разуме которого он находит отклик. Очевидными условиями, способствующими или препятствующими этим процессам, являются прежде всего физические условия, и в современную эпоху они все более преодолевались с помощью таких технических средств, как алфавит, печатный пресс, радио и т.д.

Менее очевидными препятствиями для эффективной коммуникации являются трудности, проистекающие из разницы языка, традиции, опыта и интереса. Под интересом в данном случае я понимаю то, что Томас называет «направленностью внимания». Всегда и везде какие-то интересы, люди и события находятся в фокусе внимания; какие-то вещи пребывают в моде. Все, что на данный момент имеет важность и престиж, способно некоторое время направлять потоки общественного мнения, даже если не изменяет в долгосрочной перспективе тренд событий. Все эти вещи являются факторами коммуникации и либо облегчают, либо затрудняют передачу новостей из одной страны в другую. Оборот новостей -типичный пример одного из способов, которыми осуществляется диффузия культуры.

Дискуссии о недостатках прессы часто базируются на имплицитном допущении, что передача новостей из одного культурного ареала в другой - например, с Востока на Запад или из Берлина в Нью-Йорк- является такой же простой операцией, как транспортировка товара, например кирпичей. Слова, разумеется, можно переправлять через культурные барьеры, однако интерпретации, которые они получают по разные стороны политической или культурной границы, будут зависеть от контекста, который в них привнесут разные интерпретаторы. А этот контекст, в свою очередь, будет больше зависеть от прошлого опыта и нынешнего настроя людей, которым слова адресуются, чем от мастерства или доброй воли тех, кто их передает.

Зарубежные корреспонденты в силу своего опыта знают лучше кого бы то ни было, как трудно бывает в обычных условиях заставить публику читать новости из-за рубежа. Знают они и то, насколько еще труднее сделать понятными для среднего обывателя события, происходящие за пределами его жизненного горизонта. Вообще говоря, новость распространяется в каждом направлении тем дальше, чем она интереснее и понятнее. В этом отношении она не сильно отличается от любого другого культурного объекта, скажем, от нефтяных канистр «Стандард ойл» или швейных машинок фирмы «Зингер»; последние из всех наших современных культурных артефактов получили на сегодняшний день, пожалуй, самое широкое распространение.

Любые и каждые артефакт или новость неизбежно стремятся добраться до мест, где они будут оценены и поняты. Культурные черты усваиваются лишь настолько, насколько они понятны, а понятны они лишь настолько, насколько они усвоены. Это не значит, что культурный артефакт или новость будут иметь везде одинаковый смысл; как раз наоборот. Но разные смыслы, которые они имеют в разных местах, будут все больше сближаться по мере того, как за диффузией будет следовать аккультурация.

Поразительно, насколько далеко и с какой скоростью новость обычно доносится до умов тех, для кого заключенное в ней сообщение, при условии его понятности, является важным. С другой стороны, так же важна, хотя и не так заметна, трудность передачи сообщения, не являющегося для адресатов ни важным, ни понятным. Последнее - проблема школ и, прежде всего, механической зубрежки.

Тридцать три года назад исход Русско-японской войны стал новостью, которая, подозреваю, разнеслась шире и быстрее, чем любая другая весть о событиях, путешествовавшая когда-либо раньше. Отзвуки ее были слышны в столь далеких друг от друга регионах, как горные отроги Тибета и леса Центральной Африки. Новым было то, что нация цветных одержала верх над нацией белых. Сегодня эта новость могла бы распространиться еще дальше и с еще большей скоростью, но той важностью она бы уже не обладала. Вопрос о том, как, почему и при каких обстоятельствах расходится новость, важен и заслуживает большего внимания, чем до сих пор ему уделялось.

Всем известно наблюдение исследователей культурного процесса, что артефакты, или элементы материальной культуры, распространяются легче и усваиваются быстрее, чем аналогичные элементы нематериальной культуры, например политические институты и религиозные практики. Это всего лишь означает, что торговля распространяется в целом быстрее, чем религия. Но и это зависит от обстоятельств. Взять для примера нежданно стремительную диффузию коммунизма в современном мире.

Одной из причин того, что элементы материальной культуры так широко разносятся и так легко усваиваются, является то, что их применения очевидны, а их ценности, какими бы они ни были, рациональны и секулярны. Не нужно ни обрядов, ни церемоний, чтобы посвятить человека в таинства, заключенные в использовании тачки или ружья. Когда в Южную Африку привезли первый плуг, старый вождь, которого пригласили поприсутствовать на его показе и взглянуть на этот предмет, сразу распознал его ценность. Он сказал: «Это великая вещь, которую белый человек нам принес». После чего, немного поразмыслив, добавил: «Она стоит десяти жен».

То, что мы называем цивилизацией, в отличие от культуры, состоит по большей части из таких артефактов и технических средств, которые могут распространяться без подрыва существующих социальных институтов и без ущерба для способности людей действовать коллективно, т.е. согласованно и слаженно. Институты же, видимо, существуют в первую очередь для того, чтобы облегчать коллективное действие, и все, что подразумевает общество, а не индивидов, из которых это общество образуется, трудно экспортировать. Диффузия происходит легче, когда социальное единство ослаблено.

Ни для кого, полагаю, не секрет, что между коммерцией и новостями неизменно существует тесная и неразрушимая связь. Центры торговли - это всегда и центры новостей, центры, куда они неизбежно стекаются и откуда они разносятся сначала в локальное сообщество, а затем, соответственно их интересности и важности, в разные концы земного шара.

В ходе этой диффузии непременно происходит процесс отбора. Одни новости разносятся дальше и быстрее других. Это верно даже тогда, когда все или большинство физических барьеров для коммуникации преодолены. Причина, разумеется, проста. Она связана с неизбежной эгоцентричностью людей и этноцентрично-стью человеческих отношений. Событие важно лишь постольку, поскольку мы считаем, что можем в связи с ним что-то сделать. Чем более далекой кажется возможность это сделать, тем более оно теряет для нас важность. Землетрясение в Китае оказывается для нас в силу нашего неисправимого провинциализма менее важным, чем похороны в нашей деревне. Это пример того, что имеется в виду под социальной дистанцией; с помощью этого термина социологи пытаются концептуализировать и в каком-то смысле измерить личные отношения и личные близости. Важность есть в конечном счете личное дело, вопрос социальной дистанции.

Принцип, заключенный в распространении новостей, не отличается от принципа, заключенного в культурном процессе диффузии, где бы он ни протекал. Легче всего индивиды и общества, как я уже говорил, усваивают то, что одновременно интересно и доступно для понимания.

IV. Аккультурация

Если рынок является центром, из которого распространяются новости и разносятся культурные влияния, то это также и центр, где старые идеи погружаются в перегонный куб и рождаются новые идеи. Рыночное место, где люди собираются поторговаться и поболтать, есть по сути своей что-то вроде форума, на котором люди с разными интересами и разными умами вступают в миролюбивый спор. Они стараются договориться о ценностях и ценах, пытаются -посредством процесса, в основе своей диалектического, - разузнать разные значения, которыми вещи обладают для людей с разными интересами, и стремятся достичь пониманий, основанных в большей степени на рассудительности и в меньшей степени на традициях и предрассудках, санкционированных, если не освященных обычаем. Вот почему большие столичные города - Рим, Лондон и Париж, - в которые прибывают и которые покидают люди со всех концов света, находятся в постоянном брожении просвещения, непрерывно погружены, если употребить немецкое выражение, в Aufklarung. В подобных условиях исторический процесс убыстряется, и аккультурация - взаимопроникновение умов и культур - протекает с высокой скоростью.

Когда народы разных рас и несхожих культур пытаются жить вместе в пределах одной локальной экономики, они, вероятнее всего, живут какое-то время в отношениях, которые я назвал скорее симбиотическими, чем социальными, используя последнее слово так, как употребляли его Дьюи и другие, т.е. как тождественное «культурному». Короче говоря, они живут в физическом соседстве, но в более или менее полной моральной изоляции, и ситуация эта соответствует по существу, если не фактически, сам-неровскому описанию примитивного общества.

Это было и еще остается ситуацией, характерной для некоторых из тех маленьких религиозных сект, вроде меннонитов, которые время от времени ищут прибежища в Соединенных Штатах или где-нибудь еще. Они селятся на фронтирах европейской цивилизации, где надеются жить в своего рода племенной изоляции, дабы их не затронуло и не испортило общение с миром иноверцев.

Именно для сохранения этой изоляции некоторые из «людей прерий», или амишей, в Пенсильвании несколько месяцев назад отвергли попытку правительства всучить им в дар 112 тыс. долл, из фондов P.W.A., дабы они построили на них новые школы. Ведь новые школы предполагали использование автобусов, а эти люди категорически против них возражали. Кроме того, они считали - и, несомненно, совершенно правильно, - что тесная связь детей-амишей со смешанной популяцией консолидированной школы, которой народные обычаи амишей определенно казались странными, подорвет дисциплину и священную солидарность амишского общества.

Эта ситуация, в которой народы, занимающие одну территорию, живут в более или менее полной моральной изоляции, исторически была ситуацией более сложного (sophisticated) народа, чем амиши, а именно евреев - пока те жили в уединении своего религиозного сообщества. В меньшей степени она была ситуацией каждого иммигрантского народа, который по той или иной причине пытался найти место в экономическом порядке установленного общества и в то же время поддерживать чуждую ему культурную традицию.

Но при естественном ходе событий в современных условиях жизни как иммигрант, так и сектант неизбежно пытаются выйти из этой изоляции, дабы обрести возможность активнее участвовать в социальной жизни окружающих их людей. Тогда, если не раньше, они сознают ту социальную дистанцию, которая отделяет их от членов доминирующей культурной группы. В этих условиях аккультурация встраивается в борьбу иммигрантов и сектантов за статус и становится ее частью. Все, что маркирует их как чужаков - манеры, произношение, речевые и мыслительные привычки, - затрудняет эту борьбу. Возникающий отсюда культурный конфликт - открытый или всего лишь ощущаемый, - как и любого рода конфликт, обычно обостряет самосознание у членов обеих культурных групп: у тех, кто классифицируются как чужаки, и у тех, кто считают себя коренными.

Но все, что обостряет самосознание и стимулирует интроспекцию, неизбежно выводит наружу, в сферу ясного осознания, чувства и установки, которые иначе остались бы недоступными для рациональной критики и интерпретации. В последнем случае, как говорят нам психоаналитики, они, вероятно, продолжали бы работать в темных подземельях сознания. Они так и продолжали бы функционировать как часть той «жизненной тайны», о которой писал Уильям Джеймс в очерке «О некоторой слепоте у людей», -тайны, которую каждый из нас глубоко сознает, поскольку она составляет субстанцию нашего самосознания и нашей индивидуальной точки зрения, но симпатии к которой и понимания которой тщетно искать у других. Между тем конфликт, и особенно культурный, вовлекая в сферу ясного понимания импульсы и установки, которые мы бы в противном случае так и не осознали, неизбежно повышает наше знание не только себя, но и наших ближних, ибо установки и чувства, находимые нами в себе, мы способны оценить и понять, находя их и в разумах других, как бы косвенно они ни выражались.

Трактуя аккультурацию радикальным образом, можно сказать, что она начинается с тесных ассоциаций и пониманий, возникающих у ребенка в семье с матерью и чуть позже с другими членами семьи. Но хотя матери с необходимостью и при всех обычных обстоятельствах относятся к своим детям с глубоким интересом и отзывчивостью, общеизвестно, что они не всегда их понимают.

В случае других членов семьи - особенно в случае отношений между мужем и женой - ситуация отличается, но не сильно. Мужчины естественно и инстинктивно проявляют интерес и тянутся к женщинам, особенно чужим, но обычно им бывает трудно их понять. На самом деле, как мне кажется, мужчины чувствовали в прошлом и все еще продолжают смутно чувствовать, что женщины, как бы ни были они интересны, не вполне люди в том смысле и той степени, в каких это можно сказать о них самих.

Если сегодня это уже не так верно, как было в прошлом, то потому, что мужчины и женщины в семье и вне ее живут в более тесной ассоциации друг с другом, чем прежде. У них еще есть свои отдельные миры, но они сходятся вместе так, как никогда раньше не сходились. Они говорят на одном языке. Это относится также к родителям и детям. Они понимают друг друга лучше, чем это некогда было.

Многое мужчины и женщины узнали друг о друге из опыта, но еще больше - в смысле понимания друг друга и способности к коммуникации - из литературы и искусства. На самом деле именно функция литературы и искусства, а также того, что в академических кругах называют humanities, состоит в том, чтобы дать нам это интимное, личное и внутреннее знание друг друга, делающее более приятной социальную жизнь и возможным коллективное действие.

Возможно, я неправ, описывая тесные ассоциации, которые делает для нас возможными и навязывает нам семейная жизнь, так, как если бы они были неотъемлемой частью культурного процесса. Это может показаться использованием термина в контексте, который настолько ему чужд, что разрушает его исходное значение. Я не уверен, однако, что это совсем уж так. Во всяком случае, в семье, в которой муж и жена имеют разное расовое происхождение и, соответственно, разные культурные наследия, процесс аккультурации - в том самом смысле, в каком этот термин знаком ученым, - протекает нагляднее и эффективнее, чем где бы то ни было. Именно этот факт, а не его биологические последствия, придает новейшим исследованиям расового смешения и межрасового брака, таким, например, как исследования Романцо Адамса на Гавайях, значимость, которой они бы иначе не обладали. Именно в жизненных историях потомков смешанных браков, которым их происхождение обыкновенно навязывает задачу ассимиляции двух разных культурных наследий, процесс и последствия аккультурации наиболее явны и открыты для исследования. Причина кроется в том, что человек смешанной крови - это так называемый «маргинальный человек», т.е. человек, живущий в двух мирах, но не чувствующий себя как дома ни в одном из них.

Обсуждая культурную диффузию, я взял для иллюстрации процесса диффузии новость и ее циркуляцию, имея в виду широкое распространение новостей, которое произошло с расширением средств коммуникации за счет печатного пресса, телеграфии и радио. Я должен, наверное, добавить, что не все напечатанное в газете является новостью. Многое из того, что печатается как новость, читается, по крайней мере, так, как если бы это была литература, т.е. прочитывается потому, что щекочет и будит воображение, а не потому, что заключенный в нем посыл настоятелен и требует действия. Таковы, например, так называемые «интересные истории» («human interest» stories), оказавшие огромное влияние на увеличение и сохранение газетных тиражей. Но интересные истории - не новости. Это литература. Время и место - самая суть новостей, но на циркуляцию литературы и искусства время и место не накладывают никаких ограничений. Именно искусство и литература - и в особенности даже не газета, а искусство кино - оказывают, на мой взгляд, в сегодняшнем мире самые глубокие и разрушительные культурные влияния.

Если газета и циркуляция новостей представляются самой очевидной иллюстрацией диффузии, то кино и кинофильм кажутся самым наглядным примером аккультурации. Кино работает с темами, которые ближе к интересам и пониманию обычного человека, чем темы газеты. Кроме того, новости сильно перегружены бизнесом и политикой, а обычный человек, как выяснили г-н Менкен и другие газетчики, не очень-то интересуется ни тем, ни другим. Наконец, кино затрагивает и заинтересовывает людей на более низком уровне культуры, чем это возможно сделать с помощью такого медиума, как печатная страница.

На далеких островах Вест-Индии с очень низким уровнем грамотности я наблюдал негритянские аудитории, давившиеся от смеха и счастливые до умопомрачения от лицезрения кривляний Толстяка Арбакла; и я видел испуганный, циничный смех туземных аудиторий в горах Педанг на Суматре, когда они впервые в жизни наблюдали невероятно интимные для них сцены голливудских ухаживаний. Каждый, кому довелось наблюдать в каком-либо отдаленном районе мира влияние кино на народы, на которые его живые транскрипты нынешней американской жизни обрушились как внезапное и поразительное откровение, не может иметь никаких сомнений в глубоких и революционных изменениях, которые оно уже вызвало в установках и культурах народов даже в самых далеких мировых захолустьях.

На основе моих ограниченных наблюдений невозможно определить, что было более эффективным в культурном процессе или более решающим в порождении культурных изменений: влияние газеты, кино или радио. По крайней мере, влияние каждого чем-то отличалось от влияния других.

В заключение вернусь к различию, с которого я начал: различию между языком и формами коммуникации, которые референциальны, как, например, научное описание, и языком и формами коммуникации, которые символичны и экспрессивны, как, например, литература и изящные искусства. Кажется ясным, что функция новостей - определенно референциальная. Хотя новость не имеет в науке статуса классифицированного факта, она по крайней мере незаменима для управления и бизнеса. В свою очередь, функция искусства и кино в целом, несмотря на найденное им применение в образовании, является определенно символической, и как таковые они глубоко влияют на чувства и установки, даже если не вносят никакого реального вклада в знание.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >