Современное общество

Много было написано об обществе до и после того, как Конт и Спенсер впервые описали его как организм. Гораздо меньше писали об обществах. Когда ученые хотели сказать об обществе во множественном числе, они употребляли выражение «социальная группа». Едва ли не для всей нынешней социологии, как, впрочем, и для других социальных наук, общество образуется из обществ, а обществами являются социальные группы.

Конта и Спенсера, стремившихся превратить социологию в науку, сегодня отнесли бы скорее к философам, чем к ученым. Во всяком случае, они в свойственной философам величественной манере писали не об обществах, а об обществе; а так как общество они видели в широкой исторической перспективе, то оно, пожалуй, больше интересовало их как идея, нежели как вещь.

Позже ученые, переключив внимание на анализ и описание общества в его наличных конкретных формах, открыли в колоссальном многообразии меньших по размеру социальных единиц по сути те же самые социальные процессы, производящие по сути те же самые социальные структуры, что и наблюдаемые философами истории. Это побудило их предпринять несколько рискованный эксперимент по, так сказать, изъятию обществ из их локальных и исторических окружений с целью увидеть их sub specie aeternitatis, т.е. как индивидуальные случаи какого-то класса или типа. О таких классах и типах могут выдвигаться некоторые общие утверждения.

Park R.E. Modem society // Park R.E. Society, collective behavior, news and opinion, sociology and modem society. - Glencoe (IL): Free press, 1955.- P. 322-341. Статья была впервые опубликована в: Biological symposia. - Lancaster (PA): J. Cattell press, 1942.- P. 217-240. Перевод публиковался в журнале: Личность. Культура. Общество, - М., 2001,- Т. 3, вып. 4. - С. 144-164. Для настоящего издания он заново сверен и отредактирован.

Видимо, таков, по крайней мере отчасти, метод естественных наук, в отличие от наук исторических. Во всяком случае, история не задает вопросов о том, что вещи собой представляют. Таксономических задач она не решает, поскольку обычно даже не стремится выдвигать общие утверждения. Она просто использует их для прояснения своих утверждений об исторических фактах. Когда историки пытаются высказать общие, а не частные суждения, история перестает быть историей и, возможно, становится социологией.

Между тем вещи, классифицируемые наукой, меняются. Скопления людей при определенных обстоятельствах становятся толпами; религиозные движения возрождения создают религиозные секты; социальные движения преобразуются в социальные институты. Именно этими изменениями и процессами, вызывающими их, интересуются в конечном счете социология и социальные науки, поскольку они принимают характер естественных наук. В этих обстоятельствах вошел в широкий оборот более абстрактный термин для описания разных социологических видов: «социальная группа». Сегодня этот термин обычно применяется для обозначения любой формы общества, от семьи до собрания жителей района. В лексиконе социальных наук слово «общество» все еще используется в том смысле, в котором его употребляли Спенсер и Конт, но теперь лишь для описания всемирной сети социальных отношений, в пределах которой в нашем современном мире все народы и все институты очевидным образом взаимно связаны и продолжают связываться все теснее. Именно в этом смысле Грэмом Уоллесом употребляется термин «Великое Общество». Великое Общество - это современное общество.

Джордж Мид, глубже, чем кто-либо из тех, кого мне довелось знать, проанализировавший связи, которые мы называем социальными, называл социологию наукой об институтах. Однако мне кажется, что социальные институты являются предметом специальных социальных наук - экономики, политики и, возможно, сравнительного религиоведения. Каждая дисциплина занимается каким-то типом институтов, причем типом, характерным для одного из нескольких уровней, на которых происходит социальная интеграция.

Так, мы привыкли говорить об экономическом обществе, политическом обществе и если не о религиозном обществе, то по крайней мере о религиозных обществах. Мы говорим о них так, словно каждое из них не представляет собой всего лишь один из аспектов - или одну из систем человеческих отношений - того более включительного социального агрегата, который описывается Контом и Спенсером как социальный организм.

Эта сегментация общества, с соответствующей ей специализацией социальных наук, логична и возможна, поскольку на каждом из уровней - экономическом, политическом и культурном - возникли особые функции, отвечающие потребностям неуклонно расширяющегося общества. То, что эти структуры и процессы в современном обществе функционируют относительно независимо друг от друга, факт настолько известный, что мы даже не всегда представляли его значимость. В настоящий момент, когда старый социальный порядок, похоже, рушится и уплывает в прошлое, как лед весною вниз по реке, мы яснее, чем когда-либо раньше, видим, что эти разные уровни социальной интеграции лишь относительно независимы друг от друга и что мы никогда не сможем постичь целиком ни экономический, ни политический, ни моральный и религиозный аспекты общества, если не будем рассматривать их, по примеру антропологов, как неотъемлемые части единого организма.

Рассматриваемые в своей целостности как социальные единицы, а не как совокупности социальных институтов, общества подразделялись и могут для удобства подразделяться на два типа по простому основанию - наличию или отсутствию письменности. Есть письменные народы и дописьменные народы. Почти все наше знание о современных обществах является знанием о письменных народах. Мы не мыслим примитивные общества как современные. Современное в том смысле, в каком мы обычно употребляем это слово, - не временная категория. Знание о современных обществах, которым мы сегодня располагаем, почти целиком заключено в открытиях специальных социальных наук. Если отвлечься от того, что внесено в наше познание специальными науками, оставшееся, мягко говоря, не впечатляет.

С другой стороны, ни в этих специальных науках, ни в исследованиях конкретных институциональных форм, характеризующих общество на разных уровнях его интеграции, мы скорее всего не выявим тех особых черт, которые отличают его от иных, более ранних и простых форм ассоциации. Что для современного общества, как, впрочем, и для любого другого, действительно уникально, так это, видимо, та связь, в которой находятся эти разные уровни интеграции - экономический, политический и моральный - друг с другом и с тем общественным целым, частями которого они являются.

И если тогда окажется, что речь в этой статье идет прежде всего о том, что Грэм Уоллес и другие назвали «Великим Общест вом», то это потому, что данный термин, видимо, охватывает всю область социального, в той мере, в какой способы совместной жизни людей приобрели институциональные формы, специфически характерные для современной жизни.

Но область социального в том смысле, в каком ее понимают некоторые ученые, включает не только привычки человека, но и его среду обитания. Во всяком случае, область социального, в обычном ее понимании, существует в рамках - и зависит от - экономики, не являющейся социальной в том смысле, в каком этот термин применяется только к человеческим существам. Это экономика, в которой участвуют все живые существа там и постольку, где и поскольку они связаны тем, что было названо «паутиной жизни»[1].

От примитивных и дописьменных обществ, какие все еще существуют на внешних окраинах нашей растущей мировой экономики, современное общество отличается столь очевидно, что мы почти теряем из виду тот факт, что с точки зрения того, что есть в человеческом обществе и в человеческой жизни фундаментального, они по существу схожи. Вместе с тем есть менее очевидные отличия современного общества от более ранних и менее утонченных. Каковы отличительные черты современного общества? Их много; я назову лишь некоторые.

(1) Размер. В рамках существующей мировой экономики, которую насаждают всему остальному миру европейская торговля и промышленность, вырастает совокупность обычаев, практик и артефактов - короче говоря, цивилизация, - в радиусе влияния которой живут ныне все народы Земли. Эта цивилизация, новая и обнимающая собою весь мир, наследует культурные традиции более древних и простых народов. Нет, вероятно, ни одного расового меньшинства и ни одной локальной культуры, которые бы не

внесли свою лепту в культурные ресурсы этого космополитического общества.

В этой цивилизации, как и в любой другой, содержатся два типа культурных элементов: (1) индигенные элементы, представляющие собой открытия и изобретения обладающих ими народов, и (2) экзотические элементы, привнесенные в них процессами культурной диффузии. Эти два типа элементов образуют «ткань культуры народа, или его цивилизации». Роланд Б. Диксон говорит на этот счет: «Основа этой ткани берется изнутри; экзотические элементы, или уток, - извне. Основа статична, поскольку привязана в какой-то мере к среде. Уток динамичен, подвижен, дрейфует по линиям диффузии»[2].

Основу новой цивилизации представляют элементы, проистекающие из попыток народов жить в городах, особенно в больших городах, выросших в последние годы вдоль морских магистралей мира. Эта основа, европейская по происхождению, - продукт машинной эпохи.

Уток, в свою очередь, образуют элементы, привнесенные народами и культурами внеевропейского мира. Эти экзотические черты, по крайней мере во многих случаях, до такой степени трансформированы, перекрыты и размыты позднейшими добавлениями и процессами аккультурации, что только профессионалы, владеющие методами культурного анализа, имеют шанс распознать их в существующей ткани культуры.

К числу прочих вещей, характеризующих эту новую и все еще растущую цивилизацию, относится то, что ее границы уже совпали с географическими границами человеческой среды обитания. С тех пор, как Стэнли в 1877 г. открыл истоки Нила, в мире не осталось почти ничего, что еще можно было бы открыть. Арктические регионы не в счет. Они не попадают в пределы того, что греки называли ойкономией. Значение этого факта состоит не просто в том, что современное общество достигло территориальной протяженности, которой еще не достигало ни одно предшествующее, но в том, что достигнутая им протяженность совпала с географическими пределами обитаемого мира. Любая дальнейшая экспансия Великого Общества, стало быть, будет происходить в направлении большей сложности, а не территориального расширения.

Этот физический факт устанавливает пределы для очень многих вещей. В первую очередь, он ставит предел капиталисти

ческой системе, возникшей с экспансией европейской торговли и выросшей в рамках и на основе неуклонно расширявшегося рынка. С тех пор как Европа стала экспортировать капитал в экономически и политически зависимые от нее страны, европейский рынок не расширяется, а, наоборот, сужается. Кроме того, свободная конкуренция в силу, видимо, необратимой тенденции всюду создала монополии: либо в форме международных торговых соглашений, либо в форме государственных тарифов.

Современная цивилизация уже в силу одного только размера созданной ею социальной единицы решительно изменила функционирование не только экономических, но и всех других типов социальных институтов.

Одно из следствий размера Великого Общества следующее: по мере того как паутина человеческих отношений росла в своей протяженности, возрастала мобильность, и, как результат этого, межличностные отношения становились все более случайными, беспорядочными и «демократичными». Диффузия европейской культуры повсеместно сопровождалась все большим ослаблением семейных и племенных связей, которые в прошлом так или иначе скрепляли общество и без всякой полиции или судов поддерживали в нем некоторый род дисциплины.

Диффузия европейской культуры всюду влекла за собой разрушение местных и традиционных религиозных верований и замену религиозного социального порядка светским.

Небольшие религиозные секты, самопроизвольно и в немыслимых количествах возникавшие на фронтирах европейской цивилизации в Соединенных Штатах, да и везде, в каком-то смысле и до известной степени выполняли в современном мире функцию, выполнявшуюся в более простых обществах кланом и племенем. В большинстве случаев они представляют собой жалкие попытки потерянных душ обновить свою религиозную веру. Там, где такие попытки терпели неудачу, это, видимо, было обусловлено тем, что подобные секты пополнялись в основном неофитами из разнородных в расовом и культурном отношениях групп. Они не базируются или пока не базируются, в отличие от иудеев и других племенных религий, на родовом единстве. Они, как мормоны, адвентисты седьмого дня или приверженцы Христианской Науки, комплектуются по существу из людей одного класса, а не одной расы. В итоге объединяющие их связи являются не расовыми или родственными, а идеологическими.

Так и должно быть, если учесть, что эти секты находятся пока на стадии пропаганды. В противоположность им, родовые общества, как и касты, обычно бывают закрытыми и поддерживаются только естественным ростом.

«Масштабная социальная организация,- отмечает Грэм Уоллес, - вещь не такая уж и новая... По мере того как древние империи укрупнялись, они становились слишком далекими и нереальными, чтобы пробуждать чувства преданности или гордости в своих подданных. Методы их агентов становились механичнее и бесчеловечнее, а страсти, группировавшиеся вокруг меньших единиц - локальных, расовых или религиозных, - порождали все возраставшую напряженность... “Денежная связь” [добавляет он] не больше, чем “связь через право голосования”, гарантировала то общее членство в Великом Обществе, которое означало бы общую солидарность»[3].

(2) Сложность. Современное общество явно сложнее, чем общество в любой предшествующий период истории. Сложности умножаются с каждым территориальным расширением мировой экономики и с каждым приращением населения мирового сообщества. Территориальной единицей локальной экономики может быть примитивная деревня, город или метрополис. В каждом случае она будет включать территорию, поставляющую товары на центральный рынок и зависящую от него. Этот рынок служит в то же время посредником для обмена благами, услугами и новостями. Вне зависимости от того, сколь мала или велика территориальная единица, экономический, а со временем и каждый другой аспект жизни в локальном сообществе будет реагировать на события и новости, приходящие из каждого другого.

Когда мы говорим, что одна часть мира реагирует на новости из другой, это означает, что каждая часть мира реагирует не на то, что просто происходит в каждой другой, а на то, что ее в ней интересует. Такова природа механизма, скрепляющего и координирующего разные деятельности Великого Общества. Общество в том смысле, в каком этот термин относится к людям и некоторым высшим животным, существует, по выражению Дьюи, «в коммуникации и через коммуникацию».

Сложность современного общества отражает необычайное разнообразие и взаимозависимость, присущие современной промышленности. Организация, скрепляющая его рассеянные в пространстве

единицы, базируется на всемирном разделении труда, которое появилось с современной коммерцией и тесно с ней связано. Особенно оно связано с хитросплетениями и тайнами международного банковского и финансового дела. Рождение мировой экономики привело между тем к такому состоянию взаимозависимости всех частей мирового сообщества, что (если взять сравнительно свежий пример) цена сырого каучука на лондонском рынке стала оказывать глубокое влияние на жизнь туземцев Центральной Африки и верховьев Амазонки[4]. По той же причине забастовка портовых рабочих в Шанхае, Бомбее или Сан-Франциско может негативно сказаться на основных мировых путях сообщения, на которых расположены эти города.

Самым интересным и значимым выражением этой интернациональной взаимозависимости народов в Великом Обществе является то, которое вытекает из специализации и разделения труда между учеными в разных частях цивилизованного мира. Цивилизованный мир, видимо, стремится отождествиться с миром грамотным, но в конечном счете не со всем, а только с той его частью, которая способна к усвоению систематического знания. Во всяком случае, действительную значимость этому широкому и более или менее неосознанному сотрудничеству ученых придает то, что оно основано на взаимном понимании и солидарности, делающих возможными коммуникацию и сотрудничество невзирая на расовые, религиозные и политические различия. И это, в свою очередь, делает ученых участниками общего дела, направленного на создание и сохранение фонда знания, составляющего общее наследие всех наций и всех народов.

Эта растущая сложность современного общества, обусловленная все большей взаимозависимостью народов, как и ожидалось, породила массу проблем в национальной и международной политике. Она сделала необходимыми более полное сочленение и Gleichschaltung* (если употребить термин нацистов) национальных институтов и международных отношений.

Она повысила значимость часов и расписания - столь необходимых для поддержания эффективной социальной организации в иных аспектах жизни - для расширения и поддержания все более

широкого согласия, необходимого для все более масштабного корпоративного действия.

Наконец, она привела к трансформации экономических деятельностей в своего рода политическое действие, отчего то, что в прежние времена сочли бы торговым кризисом, стало в последнее время приобретать характер политической революции. В этих условиях международные войны приобрели характер международных революций.

Если взять практический пример, то все это, видимо, должно было сделать более настоятельной, чем когда-либо прежде, потребность в таком международном секретариате, какой был создан Лигой Наций. Такая нужда назрела, ибо только мгновенный доступ к реальной и безличной информации о международных делах дает надежду на уход от необходимости решать международные споры, когда они возникнут, такими жесткими средствами, как международные войны.

Я мог бы добавить, что со стабилизацией международных отношений международные новости, по всей вероятности, будут все больше вытеснять в международных делах пропаганду. Более того, мне кажется, что в условиях, навязываемых современной жизнью, они должны это сделать, поскольку в случаях международного недопонимания пропаганда ныне является всего лишь смягченной формой войны. С другой стороны, знание, служащее прояснению фундаментальной общности интересов разных народов и партий, будет давать по крайней мере один надежный способ, с помощью которого любая партия или нация сможет отстаивать свои индивидуальные интересы.

Во всяком случае, сегодня ясно как никогда, что единственный способ выжить для индивида - найти себе работу, а для нации или общества - найти место, в котором они смогут функционировать внутри более включительного социального порядка, неотъемлемой частью которого они являются[5].

(3) Скорость. Общества можно сравнивать и сравнивали с точки зрения их относительной мобильности, т.е. суммарного

объема движения и миграции, характеризующего их или образующие их единицы. Исходя из приблизительно такой точки зрения, расы и народы разбили на классы кочевых и оседлых, и это различие имеет историческую и социологическую значимость.

Судя по всему, цивилизация возникла с появлением оседлых народов. В то же время, как замечает Карл Бюхер, «каждый новый прогресс в культуре начинается, так сказать, с нового периода миграции». Исторически государство, видимо, имеет свои истоки в покорении и долговременном подчинении оседлых народов кочевыми[6]}.

Мобильность всегда считали показателем, если не причиной социального изменения. Более того, поскольку формы изменения могут быть сведены к модификациям в отношениях, пространственных или иных, между отдельными лицами или другими социальными единицами, из которых образуется общество, то эта гипотеза кажется вполне оправданной. Пока исследователи пытались отыскать статистическую единицу для измерения мобильности, последняя в разное время отождествлялась с миграцией, с изменениями места проживания или занятия и с изменениями статуса в социальной иерархии.

Значимость этим фактам придает то, что миграция и мобильность заключают в себе прерывание существующей социальной рутины или разрыв с традицией и обычаем, а потому, возможно, входят в число важнейших причин социальных изменений. Я мог бы также добавить, что мобильность, видимо, связана с общественным беспокойством, которое представляется субъективным аспектом социального изменения.

Эта тесная связь мобильности и социального изменения в личностном и социальном аспектах - явление столь устойчивое и глубо-

кое, что кое-кто стал считать миграцию и сопутствующее ей прерывание социальной рутины источником и причиной прогресса[7].

Продвижение фронтира на запад в Соединенных Штатах показывает, как слабеют или рвутся под влиянием миграции семейные и общинные узы. В ходе этого исторического движения различные элементы, образующие американское население, были успешно атомизированы, перемешаны и демократизированы. Примерно это же происходит сегодня в американских городах, особенно в северных штатах, с недавними иммигрантами.

Миграция не тождественна мобильности, хотя, как в случае номадизма и сезонной миграции, тяготеет к этому тождеству. Там, где миграция завершается укоренением, она есть вековое и необратимое движение, которое нарушает существующее равновесие, но инициирует новое. Там, где миграция сезонная, она принимает форму циклического движения и имеет или стремится приобрести характер процесса приспособления, - процесса, который не нарушает существующее равновесие, а, наоборот, его поддерживает.

Этот переход от векового к сезонному типу миграции, т.е. от миграции, которая может быть описана как социальное движение, к миграции, имеющей характер социального процесса, отчетливо виден в изменениях, происшедших за последние 50 лет в характере миграции в США. Но эти изменения происходили не только в США, но и во всем мире в период, предшествовавший началу Первой мировой войны. Пожалуй, наиболее примечательным примером последнего типа миграции служит сезонная миграция итальянских рабочих в Аргентину. В этом случае волна мигрантов движется из Италии осенью и возвращается в Италию весной, несомненно, оставляя после себя каждый сезон осадок постоянной миграции. Благодаря этому рабочие-мигранты получают возможность круглый год наслаждаться летом.

По мере того как с совершенствованием средств транспорта неуклонно уменьшались трудности, связанные с путешествием, этот цикл иммиграции и эмиграции настойчиво вытеснял миграцию и колонизацию прежних дней. Так, в Америке позднейшая миграция из Европы приобрела характер волны, которая уже не катится в одном направлении, из Старого Света в Новый, а дви-

жется то в одну, то в другую сторону с сезонной периодичностью либо просто в ответ на изменения в экономической конъюнктуре.

В наше время миграция - за исключением миграции беженцев - почти прекратилась во всех районах мира. В свою очередь, мобильность мирового населения, похоже, велика как никогда. Каждое усовершенствование в сфере коммуникации и транспорта, упрощавшее и удешевлявшее не просто миграцию, но само перемещение, как правило, повышало суммарный объем мобильности в мире и делало возможным пересечение более широких пространств за меньшие промежутки времени. Иначе говоря, оно повышало скорость- скорость движения и скорость социального изменения.

Скорость, которая есть не просто скорость, с которой движутся люди, а скорость, с которой в результате этого движения совершаются социальные изменения, росла в последние годы все более ускоряющимися темпами. Сегодня, несмотря на прекращение миграции, она явно выше, чем когда-либо в истории. Любопытно, что в то самое время, когда продолжительность человеческой жизни ощутимо возросла, скорость, с которой протекает жизнь, настолько увеличилась, что нас больше, чем когда-либо прежде, впечатляет тот факт, что время не ждет и что, по словам Макса Лернера, «за ним не угнаться». Время бежит быстро, когда многое происходит; а в сегодняшнем мире много всего происходит.

Одним из факторов ускорения темпа современного общества является почти полная замена примитивной формы натурального обмена денежной экономикой. В частности, ничто так не способствовало мобилизации и секуляризации существующего общества, как все большее использование денег в качестве меры ценности и средства обмена. Оно вызвало их, поставив во всех жизненных отношениях на место личной и моральной связи безличную и рациональную связь между членами Великого Общества.

Именно это имеет в виду Брукс Адамс, когда пишет: «Даже в медленно меняющихся цивилизациях сложившийся тип ума не может адаптироваться к изменениям в среде так быстро, как изменяется сама среда. А потому наступает момент, когда умы какого-то данного общего типа перестают удовлетворять требованиям, которые к ним предъявляются, и на смену им приходит какой-то более молодой тип, который, в свою очередь, отметается в сторону еще более молодым, пока не будет наконец достигнут предел административного гения этой конкретной расы. Тогда начинается дезинтеграция, социальная инерция постепенно ослабевает, и об щество отбрасывается на уровень, на котором оно способно гармонизироваться. Для нас, однако, наиболее гнетущим аспектом этой ситуации представляется то, что общественная акселерация прогрессирует пропорционально активности научного ума - производящего механические открытия, - и, следовательно, именно торжествующая наука производит те все быстрее происходящие изменения в среде, к которым люди на свой страх и риск должны приспособиться»1.

(4) Механизация. Жизнь первобытного человека, как воссоздали ее для нас в последнее время в своих наблюдениях и размышлениях антропологи, проявляющие особый интерес к этой теме, предстает некой идиллией, когда homo sapiens, подобно высшим обезьянам, жил в состоянии невинности, т.е. без институтов, орудий труда и традиций[8] .

Такого золотого века человечества, наверно, никогда не было, и скорее всего простейшая жизнь первобытного человека была не счастливее нашей. Тем не менее нам кажется, что с древнейших времен и до сих пор каждый важный шаг в развитии цивилизации если не вызывался, то хотя бы сопровождался изобретением какого-то нового орудия или какой-нибудь новой техники, призванных удовлетворять потребности все более сложного - пусть даже и не более желанного - человеческого существования.

А стало быть, не случайно современный мир, где технология достигла беспрецедентного прогресса, стали характеризовать как «машинную эпоху», или эпоху гаджетов. Машинерия проникла, по сути дела, в саму структуру общества, и человеческая природа, какой мы ее знаем, вероятно, не смогла бы существовать без механических средств, которые дала технология, и без привычек и дисциплины, которые навязала механика. Этот факт, пусть с первого взгляда и неочевидный, обсуждали столь часто и многословно, что нет нужды здесь на нем останавливаться.

Не столь очевидны некоторые более далекие и глубокие последствия машинной техники для человеческих отношений и конфигурации культуры в современном мире. Так, одним из признаков, отличающих ментальность современного человека от ментальности примитивного, является степень, в которой он оказался готов в сфере обыденных жизненных задач заменить традиционные маги-

ческие методы новыми, более рациональными, т.е. степень, в какой он сумел заменить инстинкт, привычку и обычай разумом, рефлексией и техникой. Разум - единственная прирожденная черта, которая, по общему согласию, отличает человеческий род от низших животных. Но разум созревает медленно; у младенцев, по всей видимости, его нет, и, будучи функцией индивидуальной и социальной жизни, он по большей части зависит от вербальной коммуникации и является ее побочным продуктом[9].

Разум, во всяком случае у цивилизованного человека, достиг весьма высокой степени совершенства благодаря дискуссии и диалектике. Кроме того, глубокое влияние на него оказала технология.

Как я уже говорил, нет ничего рациональнее и понятнее машины. Стоит лишь понять, как ее разобрать и собрать, и в ней не останется никакой тайны. Вот перед вами вещь, полностью, так сказать, разоблаченная; нет ничего неясного в ее прошлом и ничего проблематичного в ее будущем, что могло бы подвигнуть на размышления или подтолкнуть к мистицизму, ведь ее поведение полностью предсказуемо.

Это на самом деле и имеют в виду, когда говорят, что вещь становится понятной, а поскольку задача науки, видимо, в том и состоит, чтобы сделать вещи понятными, то она выполняет эту функцию, трактуя вещи как машины, т.е. как нечто такое, что может быть разобрано и собрано снова. Там, где, как в случае живых организмов, науке удалось разложить вещи на части, но не вполне удалось их воссоединить, живые существа и сама жизнь остаются с точки зрения науки в большей или меньшей степени тайной.

Технология расцвела главным образом в городах, где она полностью преобразовала человеческую среду обитания. При этом она глубочайшим образом повлияла на структуру таких более древних и традиционных форм общества, как семья и деревенская община. Механизация и рационализация сельского хозяйства привели, в частности, к депопуляции в сельских районах; превратив фермерское хозяйство в фабрику, а крестьянина в наемного рабочего и пролетария, они настолько ускорили темп сельской жизни, что это вовлекло общество в целом в такое состояние неустойчивого равновесия, при котором может произойти все что угодно, - как

самое лучшее, так и самое худшее. Дабы придать этой идее больше конкретности, сошлюсь на рассказ Джона Стейнбека об испольщике в его романе «Гроздья гнева». Рассказ идет, несомненно, от лица сердитого человека; но в любом случае это жизненно достоверное заявление, принимающее в расчет стороны жизни, не находящие адекватного отражения в официальной статистике.

В городе, в отличие от сельской местности, человек обычно рождается в больнице, проводит почти всю жизнь в гостинице, бараке или многоквартирном доме и умирает в каком-нибудь учреждении, возможно доме для престарелых. Даже если в этой картине действительной ситуации есть преувеличение, она по крайней мере дает понять, насколько жизнь в современном обществе институционализировалась, а дом превратился в место проживания людей, чьи связи являются больше случайными, чем интимными, поскольку у них очень разные интересы.

Технология, разумеется, не тождественна науке; но только став прикладной, наука достигает своей цели сделать объект своих исследований в полной мере понятным. А стало быть, каждый новый шаг в науке предполагает в конечном счете открытие нового механизма или новой техники выполнения старых задач. Успешное применение науки - конечный критерий надежности ее открытий.

Наука, какой мы ее привыкли знать, явлена нам в образе физики. Каждый новый шаг в научном познании, даже в области биологии, психологии или социальных наук, предполагает открытие какого-нибудь нового «механизма» - психологического, биологического, физиологического, политического, - и оно тут же становится основой для какой-нибудь новой техники решения проблем социальной и личной жизни. Каждая привычка и каждый обычай - механизмы, и стоит только науке выяснить, при каких условиях формируются или могут быть изменены привычки, как это открытие тут же превращается в основу для новой техники в сфере образования или политики.

Сегодня социологи и психологи энергично анализируют и освещают в своих выступлениях новые методы пропаганды, рекламы и паблисити, с помощью которых могут быть достигнуты или уже достигаются новые, удивительные результаты. Большинство из нас изумились, а некоторые ужаснулись тому, чего достигли герр Гитлер и его сподвижники, возродив в сжатые сроки немецкую армию и превратив дезорганизованную Германскую империю в самую мощную военно-политическую машину из всех когда-либо известных в мире.

Эти результаты достигнуты отчасти благодаря новым применениям физической науки, но в не меньшей степени - за счет новых методов пропаганды, т.е. новых техник возбуждения, активизации и подчинения контролю не просто войск, а стоящих за ними неорганизованных и более или менее беспомощных масс. Одновременно Германия достигла такого же успеха в так называемой психологической войне, подрывая моральный дух наций, с которыми она вступала в конфликт. Эта новая психологическая война возродила в кругу политических ученых - и не только их -интерес к реалистической политике Макиавелли, видимо, первого среди философов, кто предположил, что политическое действие будет более успешным, если в его основу положить социальные механизмы, а не моральные принципы.

Наука и техника кардинально изменили наши методы взаимодействия с людьми и в других социальных связях. В политике, образовании и бизнесе они привели к замене методов понимания методами манипулирования. Всюду в Великом Обществе прежние близкие и личные отношения между людьми более или менее целиком вытеснились безличными и формальными. В результате в современном мире, в противоположность более ранним и простым обществам, чуть ли не каждый аспект жизни механизируется и рационализируется. Прежде всего это касается наших современных городов, которые в силу всего этого населены сегодня по большей части одинокими мужчинами и женщинами.

(5) Свобода. Видимо, общей предпосылкой современного мира было и остается то, что цивилизованный человек всегда и везде вовлечен в борьбу за обретение потерянной свободы. Французская революция и современный мир были возвещены парадоксом Руссо: «Человек рождается свободным, но всюду закован в цепи», - а обращение Маркса к пролетариям всего мира, в котором он поведал, что обрести они могут все и что терять им «нечего, кроме собственных цепей», стало лозунгом наиболее фундаментального и гибельного социального движения современной эпохи, а именно - борьбы труда за свержение капитала как главенствующей силы в промышленности и политике.

Тем не менее дело, видимо, обстоит так, что при том состоянии жизни, которое казалось нормой в прошлом, большинство людей столь мало желали быть свободными, что иногда, похоже, искренне радовались своим цепям. Они могли желать лучшей доли, но желания быть эмансипированными или просвещенными у них не было. Такой бережливый, склонный к порядку и безобидный на род, как христиане России, или жители того, что Х.Л. Менкен уничижительно называет «библейским поясом»*, прежде всего члены маленьких пиетистских сект, таких как меннониты, моравские братья и другие, еще менее мирские, чем они, явно хотели одного: чтобы их оставили в покое и дали тихо прозябать в атмосфере мистической набожности, не нарушаемой войнами и доктринальными веяниями, столь часто сотрясавшими жизнь более искушенных народов.

Крестьяне и примитивные народы славятся своим консерватизмом, и это верно настолько, что в некоторых случаях привычка и обычай, похоже, стали у них такими же фиксированными и непоколебимыми, как инстинкты. В таких обстоятельствах индивид становится, так сказать, пленником своих привычек, а социальная жизнь стремится стать неповоротливой рутиной и контролируется этой рутиной, в которой изменение и прогресс трудны, если не невозможны, - за исключением тех случаев, когда «лепешку обычая», по выражению Уолтера Беджгота, разрывает на части война, революция или, возможно, массовая миграция.

За понятием «культурное отставание» кроется представление о том, что главнейшим препятствием на пути прогресса является традиция. Именно обычай кует оковы и ограничивает свободу настолько, что каждому новому поколению приходится приспосабливаться к условностям не только ближайшего старшего поколения, но и фактически всех предшествующих. Есть индивиды и народы, неохотно принимающие изменения, насаждаемые прогрессом; этих людей не раздражает социальный порядок, в котором они оказались; они не желают быть эмансипированными. Пожалуй, это лишь еще одно свидетельство того, насколько основательно они порабощены.

Наверное, свободны лишь те, кто сознает свое рабство. Во всяком случае, сегодня в мире очень многие люди сознают свое рабство и восстают против него. Современное общество состоит (по крайней мере, так кажется) в основном из эмансипированных. XIX век стал свидетелем освобождения рабов в США и крепостных в России, а XX веку, вероятно, суждено увидеть более или менее полное исчезновение еще сохраняющихся традиционных и институциональных форм - в числе прочего, брака, - посредством которых общество удерживало свое единство и в то же время могло принуждать своих членов к некоторой дисциплине.

Районы на Юге и Среднем Западе США. - Прим, перев.

В самом деле, случайность браков и внешне безболезненный способ их расторжения, особенно в Соединенных Штатах, дают яркий пример того, как работает в действительной жизни широко принятый в современном обществе символ веры, а именно вера в то, что романтическая любовь является единственным прочным основанием брака- фактически единственным его основанием. Эта доктрина, или догма, относится к разряду того, что Липпман называет «кислотами современности», разъедающими традиционную структуру современной жизни.

Если мы спросим себя, что же это тогда за свобода, которой желают не все, то ответ будет такой: свобода имеет несколько измерений, которые, как я уже не раз говорил, соответствуют разным уровням, на которых социально интегрируется современное общество. Первой и самой фундаментальной является свобода, необходимая для существования всякой формы жизни выше растительной, свобода перемещаться, узнавать и видеть мир, или, как говорит Киплинг, «видеть и замечать». Эта свобода обрела свои нынешние очертания с необычайным развитием в последние годы средств транспорта и коммуникации и выразилась в беспрецедентных для истории цивилизации масштабах бродяжничества, хич-хайкинга и туризма. Сегодня путешествует каждый. Люди поскромнее путешествуют в трейлерах и живут в одиночестве многолюдных трейлерных стоянок. Те, кто может себе это позволить, путешествуют в огромных плавающих отелях, коими являются современные пароходы.

Хотя свобода передвижения и перемены мест фундаментальна, свобода конкуренции едва ли уступает ей по значимости. Она предполагает свободу конкурировать за занятие в экономике сообщества, а вместе с тем за место и статус в социальной иерархии. Безопасность и некоторое признание, видимо, являются минимальными требованиями, которые каждый индивид не может не предъявить к обществу, частью которого он является.

Однако в конечном счете человек в современном обществе нуждается не просто в безопасности и признании, а в праве и возможности самовыражения. И действительно, в современном обществе люди обладают такой возможностью в масштабах, коих еще не знала история. Сегодня не только каждый путешествует, но чуть ли не каждый путешественник пишет автобиографию; и автобиография, в конце концов, оказывается не столько описанием мобильного мира, сколько личной исповедью, или, лучше сказать, описью содержаний сознания, с которыми путешественник смотрел на мир, который он описывает.

Семья из семи детей и их родителей странствует по всему свету, и дети пишут очаровательно наивный и откровенный отчет о своих приключениях. Они называют его «Вокруг света за одиннадцать лет». Молодая негритянка без образования и денег путешествует вокруг света и пишет автобиографический отчет о своих приключениях, называя его «Мой великий большой прекрасный мир».

Одна из характернейших черт современного общества - это тот размах самовыражения и саморазоблачения, который оно допускает и поощряет. Стоит лишь углубиться в страницы какой-нибудь популярной книжки из тех, какие в изобилии продаются в газетных ларьках и на железнодорожных станциях, и прочесть анонимные признания и «подлинные истории», которые в них обычно выставляются на обозрение читателей, как сразу осознаешь, в каких масштабах прежде молчаливые массы находят выражение в печати и макулатуре, если уж не в том, что интеллигенция называет литературой. Это проникновение в печать и литературу индивидов, представляющих все культурные слои сообщества, есть одна из сторон «восстания масс», которое необычайно интересно и убедительно описал Хосе Ортега-и-Гассет[10].

Воздействие этого интеллектуального фермента на все унаследованные формы общества было почти таким же разрушительным, как и более очевидные изменения в материальных условиях жизни. В этом современном мире, где все движется и ничто не пребывает в растительном бездействии, уничтожаются или кажутся уничтожаемыми все социальные различия. Каждый идет учиться в колледж; каждый, подобно Кальтенборну, выпускает новости. Ежедневно опросы Гэллапа оглашают суждение широко рассеянной публики по поводу вчерашних и позавчерашних новостей. В этих опросах каждый индивид имеет значение, но при этом не имеет большого значения.

Современное общество и современные манеры - плод всеобъемлющего просвещения. С помощью кино каждый, садясь на ковер-самолет, знакомится с самыми далекими сценами и самыми интимными сторонами нынешней жизни. Нас не сдерживают теперь никакие запреты, никакая скромность и никакие расстояния, которые прежде превращали некоторые стороны жизни в таинство.

То, чего не разоблачили скрытая камера и летние съемки на пляжах, обнажают реалистическая литература и неуемная нескромность психоаналитиков.

В результате всего этого просвещения современный человек, как его описывает Липпман, «суетливо пробираясь сквозь поток событий и ветреность собственной души, приходит к убеждению, что Аристофан, должно быть, думал о нем, когда провозгласил, что Разброд - царь, отодвинувший в сторону Зевса».

«Ибо, - продолжает он, - современный человек, переставший верить, но не переставший быть легковерным, завис, так сказать, между небом и землей и нигде не может найти покоя. Нет никакой теории, объясняющей значение и ценность тех событий, которые ему приходится принимать, и тем не менее он вынужден принимать эти события. Нет никакой моральной силы, которой он должен бы был подчиниться, но есть принудительность мнений, мод и причуд. И нет для него в мире никакой неизбежной цели, а есть замысловатые нужды - физические, политические, экономические. Он не чувствует себя актером в великой и сложной судьбоносной драме, но подчиняется массивным давлениям нашей цивилизации, вынужденный принять их скорость, связанный их рутиной, впутанный в их конфликты.

Он может думать об этой цивилизации все что угодно. Но он не может избежать принуждающего давления современных событий».

Было бы приятно, будь это возможно, завершить статью утверждением, вмещающим в одну фразу все, что до сих пор было если не сказано, то хотя бы предположено в отношении характеристик современного общества, отличающих его от более ранних и простых форм ассоциации. Ограничусь, однако, суммарным утверждением, которое, если и не прибавит к сказанному ничего нового, поможет хотя бы верно расставить акценты. Современное общество сложное; оно несопоставимо сложнее любого общества, которое ему предшествовало. Оно движется с высокой скоростью. Вероятно, в мире еще никогда со времен Сократа и древнегреческих софистов не происходило так много событий в столь короткие промежутки времени. Современное общество механизировано. Человек сегодня не просто оказался под властью созданных им машин, но и как будто движется к тому, чтобы они совсем его заменили. Везде с умножением машин падает либо численность населения, либо его прирост, так что, видимо, машины производят все больше товаров для все меньшего числа людей.

1

Современное общество - это свободное общество. Все мы -дети великой эмансипации, ставшей побочным продуктом машинной эпохи. Машины не искоренили наши древние предрассудки, но заставили нас поставить под вопрос не просто наши традиции, но сами наши инстинкты.

Современное общество - это городское и светское общество. Прежние общества строились по образцу семьи и родовой группы. Нынешнее выросло вокруг рыночной площади. Великие города, возводившие свои башни вблизи этих рыночных площадей, становились плавильными тиглями рас и культур и центрами интеллектуальной жизни.

Но большие города, в которых людей объединяли связи скорее симбиотические, нежели социальные, видимо, так и не создали традиции, корпуса обычаев или моральной солидарности, достаточных для того, чтобы гарантировать либо воспроизводство существующих социальных институтов, либо упорядоченную последовательность экономических, политических и культурных изменений, в которой воплотились бы чаяния нашего современного мира.

То, что Великое Общество достигло в объеме пределов обитаемого мира, свидетельствует о том, что оно достигло своего рода зрелости; а то, что люди до сих пор воюют за то, чтобы обеспечить сохранение своего образа жизни или навязать миру новый социальный порядок, говорит о том, что оно вовсе не пришло ни к своему закату, как предполагал Шпенглер, ни тем более к своему концу .

  • [1] «В каждой среде обитания мы находим наличие некоторого рода сообщества, или общества организмов, не только охотящихся друг на друга, но и зависящих друг от друга, а также поддержание некоторого равновесия между разными видами, пусть даже часто и резко нарушаемого, которое позволяет этому сообществу сохраняться... Этот предмет, заключающий в себе жизненные равновесия и взаимообмены, получил особое название - Экология. Слово “Экология” было введено в оборот знаменитым немецким биологом Геккелем в 1878 г.; оно происходит от греческого корня ойкос, “дом”, от которого произошло также и более старое слово “экономика”. Последний термин используется только применительно к человеческим делам; в сущности, экология есть распространение экономики на весь мир жизни» (Wells H.G., Huxley J.S., Wells G.P. The science of life.-N.Y.: Amalgamated press, 1931.-Vol. 3.-P. 961).
  • [2] Dixon R.B. The building of cultures. - N.Y.; L.: Scribner, 1928. - P. 271.
  • [3] Wallas G. The Great Society. - N.Y.: Macmillan, 1914. - P. 10.
  • [4] См.: Rubber // Encyclopedia of social sciences. - N.Y.: Macmillan, 1934. — Vol. 13.-P. 460. Насильственное подчинение господствующей идеологии (нем.).
  • [5] Именно существование в таких центрах мировой торговли и политики, как Нью-Йорк, Лондон и Берлин, а также (возможно, в меньшей степени) в крупных городах, стоящих на основных мировых путях сообщения, все большего фонда информации, к которому эксперты, редакторы газет и широкая публика могут получить мгновенный доступ для истолкования и оценки мировых новостей, будет делать для мира все более возможным эффективное разрешение каждого нового мирового кризиса, как только он возникнет.
  • [6] Oppenheimer F. The State: Its history and development viewed sociologically. - Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1914. - P. 54. [Зная взгляд P.X. Лоуи на государство (LowieR.H. The origin of the State. - N.Y.: Harcourt Brace, 1927) как на нечто, присутствующее в элементарной форме даже в простых и организованных на семейной основе обществах - в виде всегда наличного территориального элемента и внутриплеменных политических институций, - Парк стремится здесь подчеркнуть глубочайший разрыв в истории развития общества, происходивший в случае, когда одна этническая группа приобретала суверенитет над другой. -Примечание американского редактора издания Р.Э. Парка.
  • [7] См..- Bagehot W. Physics and politics. - N.Y.: Appleton & co., 1904; а также гл. 15 «Метод Юма и Тюрго» в: Teggart F.J. Theory of history. - New Haven (CT): Yale univ. press, 1925.
  • [8] х Adams В. The theory of social revolutions.- N.Y.: Macmillan, 1913.-P. 204-205. 2 Elliot Smith G. Human history. - N.Y.: Norton & co., 1929. - P. 183.
  • [9] Mead G.H. Mind, self, and society, from the standpoint of a social behaviorist / Ed. and with an introduction by C.W. Morris. - Chicago: Univ, of Chicago press, 1934.-P. 334-335. 2 Парк Р.Э. Физика и общество (см. перевод в настоящем издании).
  • [10] Ortega у Gasset J. The revolt of the masses. - L.: Allen & Unwin, 1932 (pyc. пер.: Ортега-и-Гассет X. Восстание масс // Вопросы философии. - М., 1989. - № 3-4).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >