Понятие социальной дистанции (в применении к исследованию расовых установок и расовых отношений)

I. Определение социальной дистанции

У социологов в последнее время стало принято пользоваться понятием «дистанция» применительно к человеческим отношениям, в отличие от пространственных, когда они пытаются свести к чему-то более или менее измеримому те градации и степени понимания и интимности, которые характеризуют в общем и целом личные и социальные отношения.

Мы часто говорим, что А очень «близок» к В, что С далек и неприступен, тогда как D, в свою очередь, восприимчив, отзывчив, чуток и вообще «легок в общении». Все эти выражения описывают и в какой-то степени измеряют «социальную дистанцию».

Следует признать, что всех факторов, входящих в то, что мы называем социальной дистанцией, и определяющих ее, мы не знаем. Нам, разумеется, известно, что во многих случаях «недоступность» (reserve)1 есть следствие застенчивости и самосознания.

1

Еще мы знаем, что при определенных условиях недоступность может быть «сломлена» и что с ее крушением социальные дистанции исчезают, а на их месте нередко утверждаются самые интимные степени взаимопонимания.

Суть дела в том, что во всех наших личных отношениях мы ясно сознаем степень близости. А ближе к В, чем С, и степенью этой близости измеряется влияние, которое каждый на другого оказывает.

То, что мы можем так легко различать степени близости, внушает надежду, что мы сможем в конце концов научиться измерять «дистанцию», в том смысле, в каком здесь употребляется это слово, с такой же точностью, с какой мы сегодня измеряем интеллект; ибо мы, конечно, не знаем всех факторов, определяющих «близость», но и всех факторов, определяющих интеллект, мы точно так же не знаем.

Врожденный человеческий импульс, влекущий нас к воображаемому вхождению в сознания других людей с целью приобщиться к их опыту и сопережить их страдания и удовольствия, радости и печали, надежды и страхи, может блокироваться самосознанием, смутными опасениями, позитивным самолюбием и т.д.; и все это необходимо принимать во внимание, когда мы пытаемся измерять «дистанции».

Так вот, мы обладаем чувством дистанции не только по отношению к индивидам, с которыми вступаем в контакт; почти такое же чувство мы имеем в отношении классов и рас. Термины «расовое сознание» и «классовое сознание», знакомые большинству из нас, описывают некое состояние духа, в котором мы, часто внезапно и неожиданно для себя, осознаем дистанции, отделяющие или, как нам кажется, отделяющие нас от тех классов и рас, которые мы не до конца понимаем.

Мы не только обладаем таким чувством дистанции в отношении целых групп лиц. «Расовое» и «классовое» сознание нередко затрудняет, модифицирует и ослабляет личные отношения - отношения, которые при иных обстоятельствах, возможно, могли бы стать самыми близкими и заключать в себе полное взаимопонимание.

Например, хозяйка дома может находиться в самых близких личных отношениях со своей кухаркой, но эти близкие отношения будут сохраняться лишь до тех пор, пока кухарка соблюдает «надлежащую дистанцию». Всегда есть некоторого рода социальный ритуал, который удерживает кухарку на ее месте, особенно когда в доме гости. Это одна из тех вещей, которые знает каждая женщина.

То же касается отношений между расами. Негру «следует знать свое место», и, видимо, это верно для всех других рас, классов и категорий лиц, в отношении которых наши установки закрепились, вошли в привычку и конвенционализировались. Наверное, каждый способен поладить с кем угодно, если оба будут соблюдать должную дистанцию.

Важность этих личных и расовых бастионов недоступности (reserves), которые, столь неизменно и неизбежно вырастая, усложняют и в какой-то мере замораживают и конвенционализируют наши спонтанные человеческие отношения, состоит в том, что они оказываются выраженными во всех наших формальных социальных и даже политических отношениях.

Теоретически и в сравнительном аспекте для демократии характерно отсутствие «социальных дистанций». Уолт Уитмен, толкуя демократию мистически и поэтически, отказывался исключить из крута своего сердечного понимания и сочувствия хотя бы одно человеческое существо. В знаменитых строках, адресованных «Уличной проститутке», он говорил: «Покуда солнце не отвергнет тебя, я не отвергну тебя» И в этой емкой фразе он словно заключил в широкие братские объятия все человеческое и все живое, все, что орошается дождем и согревается солнцем. Вместе с тем он не делал вид, будто вообще не проводит никакого различия между людьми.

Демократия испытывает отвращение к социальным различиям, но сохраняет их. Отличие демократии от других форм общества заключается в том, что она отказывается от проведения классовых или расовых, т.е. групповых различий. Различия и дистанции должны иметь чисто индивидуальную и личностную природу. В индивидуалистическом обществе вроде нашего о каждом человеке теоретически судят по его индивидуальным достоинствам.

В свою очередь, аристократическое общество держится именно на подчеркивании социальных отличий и различий. Почтительность, снисходительность и церемониальные табу, характеризующие высокостратифицированное общество, существуют с явной целью воплощения в жизнь тех недоступностей и социальных дистанций, на которых держится социальная и политическая иерархия.

Идеалы демократического общества, какими мы их знаем, -наследие фронтира. На фронтире, где, вообще говоря, нет никаких традиций, никакой снисходительности и никакой почтительности, каждый сам является хозяином своей бессмертной души. В этих условиях социальные дистанции исчезают, и социальные отношения становятся более прямыми, искренними и неформальными, чем это обычно бывает при любых других условиях.

Но фронтир ушел или уходит в прошлое. К тому же само существование жизни на фронтире предполагало условия, которых больше нет. Как бы то ни было, у фронтира есть свои особые предрассудки. Характерное предубеждение фронтира было направлено не против чужака, а против человека, который странно себя вел, держался в стороне или свысока, не братался и не смешивался с другими. На любую недоступность смотрели, как правило, подозрительно. В этих условиях вовсю работал плавильный котел и расцветала демократия.

С приходом выходца из Азии ситуация изменилась. Он странно выглядел, говорил на необычном языке, развивал привычки трудолюбия и бережливости, невыносимые для тех, кто был вынужден с ним конкурировать. И в этой точке демократическое общество дало сбой. Оно уже не могло относиться к выходцам с Востока как к индивидам. Они не ассимилировались. На них смотрели, но не могли сказать, что происходит у них в голове. Это были «чужеземные дьяволы». Как выразился Брет Гарт, «темные обычаи и показные хитрости - вот что отличает дикого китаёзу». Конкуренция, ранее бывшая личной, стала расовой, а расовая конкуренция переросла в расовый конфликт.

В результате этого конфликта мы получили подъем так называемого «расового сознания» - нового сознания, основанного на «цвете кожи». Выражение «вздымающаяся волна цвета», ставшее заглавием книги Лотропа Стоддарда, описывает обстоятельства и условия, в которых родилось это новое сознание. Поскольку групповое сознание обычно вырастает из группового конфликта, оно неизменно приносит с собой и групповые предрассудки.

То, что мы обычно называем предрассудком, есть, стало быть, более или менее инстинктивная и спонтанная диспозиция к сохранению социальных дистанций. В нашем демократическом обществе эти дистанции стремятся приобрести чисто индивидуальный характер. Мы говорим, что у нас нет предрассудков, но подбираем себе компанию. На фронтире до пришествия китайца и в наших деревенских общинах, где каждый к каждому обращался по имени, нам более или менее удавалось сохранить общество без расовых и классовых различий. В городах же мы приобрели «классовое сознание», а с эмансипацией негров и вторжением иммигрантов из Европы и Азии - еще и «расовое сознание».

Предрассудок в этом широком его понимании, видимо, есть побочный продукт группового сознания, подобно тому как недоступность, видимо, есть побочный продукт самосознания. Изначально у ребенка нет недоступностей; он ничего не знает ни о чувстве собственного достоинства, ни о застенчивости, ни о признательности, ни о каких-либо других волнениях и муках самосознания.

У ребенка нет ни классовых, ни расовых предрассудков. Если не брать не по годам развитых детей, эти манифестации группового сознания, называемые нами «классовым» и «расовым» сознанием, обычно не возникают почти до достижения половой зрелости. Однако стоит им появиться, как они приносят с собой все те традиционные предрассудки, с помощью которых поддерживаются классовые и расовые различия и традиционные социальные дистанции.

В том, что сказано выше, не подразумевалось, будто сознание, расовое сознание, предрассудок и все личные и социальные различия, связанные с социальной дистанцией, в каком-либо смысле ей тождественны.

Вообще, самосознание обычно вырастает из некоторого личностного конфликта, и личностные тылы (personal reserves), возникающие как следствие прошлых конфликтов и предвосхищения новых, служат цели предохранения частной, личной жизни индивида от вторжения, неверного толкования и цензуры.

В свою очередь, предрассудок, похоже, возникает при появлении угрозы не нашим экономическим интересам, а нашему социальному статусу. Предрассудок и расовый предрассудок никоим образом не определяются социальной дистанцией; они возникают, когда происходит, или, как нам кажется, происходит, вторжение в наши личные и расовые тылы (reserves). Предрассудок в целом не агрессивная, а консервативная сила; это своего рода спонтанная консервация, способствующая сохранению социального порядка и тех социальных дистанций, на которых этот порядок держится.

Одна из целей нашего расового исследования - измерение, но не наших расовых предрассудков, а тех более неясных и незаметных табу и запретов, которые сохраняются даже в таком мобильном и изменяющемся порядке, как наш, и репрезентируют собой стабилизирующие, спонтанные, инстинктивные и консервативные силы, на фундаменте которых покоится социальная организация.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >