Естественная история газеты

R.E. Natural histor

I. Борьба за существование

У газеты есть история; но при этом у нее есть и естественная история. Пресса, какой мы ее знаем, не является, как, видимо, иногда полагают наши моралисты, преднамеренным продуктом деятельности небольшой группы живых людей. Напротив, она есть результат исторического процесса, в котором многие индивиды участвовали, не предвидя, каким будет конечный результат их труда.

Как и современный город, газета - не всецело рациональный продукт. Никто не стремился сделать ее такой, какой она стала. Несмотря на все попытки отдельных людей и целых поколений поставить ее под контроль и привести в согласие со своими сердечными устремлениями, она продолжала расти и меняться собственными неисповедимыми путями.

Тип газеты, который сегодня есть, - это тип, выживший в условиях современной жизни. Люди, которых можно назвать творцами современной газеты,- Джеймс Гордон Беннет, Чарльз А. Дана, Джозеф Пулитцер и Уильям Рэндольф Херст, - это люди, открывшие такой вид газеты, который мужчины и женщины стали бы читать, и имевшие смелость издавать его.

Естественная история прессы есть история этого выжившего вида. Это отчет об условиях, в которых выросла и обрела форму существующая газета.

Газета не просто печатается. Она распространяется и прочитывается. В противном случае это не газета. Борьба за существование в случае газеты была борьбой за распространение (circulation). Газета, которую не читают, перестает влиять на сообщество. Могущество прессы можно приблизительно измерить числом людей, которые ее читают.

Рост крупных городов необычайно увеличил численность читающей публики. Чтение, которое в деревнях было роскошью, в городе стало необходимостью. В городской среде грамотность -почти такая же необходимость, как и сама речь. Это одна из причин, по которой у нас так много газет на иностранных языках.

Марк Вильчур, редактор «Русского слова», издаваемого в Нью-Йорке, спросил у своих читателей, многие ли из них читали газеты в родной стране. Выяснилось, что из 312 читателей, приславших ему ответы, регулярно читали газеты в России только 16; еще 10 время от времени читали газеты в волости, сельском административном центре, и 12 выписывали еженедельные журналы. В Америке все они стали подписчиками или читателями русских газет.

Это любопытно, ведь иммигрант, прежде всего и в конце концов, глубоко повлиял на характер наших местных газет. Проблема вовлечения иммигранта и его потомков в круг читателей прессы стала одной из проблем современной журналистики.

Иммигрант, видимо, приобретший привычку к газетам вследствие чтения газет на родном языке, в конце концов потянулся к местной американской прессе. Для него она стала окном в более широкий мир, выходящий за пределы узкого круга иммигрантского сообщества, в котором он вынужден жить. Газеты открыли, что даже те, кто, похоже, способен прочесть в ежедневной прессе лишь заголовки, будут покупать воскресные газеты, чтобы поглазеть на картинки.

Говорят, самая успешная газета Херста, «New York Evening Journal», каждые шесть лет завоевывает новый круг подписчиков. Похоже, она добывает читателей в основном среди иммигрантов. Они переходят на газеты мистера Херста после чтения прессы на родном языке, а когда сенсационность этих газет начинает приедаться, приобретают вкус к более строгим изданиям. Во всяком случае, мистер Херст оказался великим американизатором.

В попытках сделать газету доступной самому неподготовленному читателю, выявить в ежедневном новостном материале такой, который заставит содрогнуться даже самый грубый интеллект, издатели сделали одно важное открытие. Выяснилось, что 242

разница между высоколобыми и невзыскательными, раньше казавшаяся глубокой, является по большей части разницей в словарном запасе. Короче говоря, если пресса сможет сделаться понятной простому человеку, то с тем, чтобы быть понятной интеллектуалу, проблем почти не будет. На характер сегодняшних газет глубоко повлиял этот факт.

II. Первые газеты

Что такое газета? На этот вопрос давалось много ответов. Это трибуна народа, четвертое сословие, оплот наших гражданских свобод и т.д.

С другой стороны, эту же газету характеризовали как великого софиста. То, что бродячие учителя в эпоху Сократа и Платона сделали для Афин, для простого человека в наше время делает газета.

Современную газету винили в том, что это деловое предприятие. «Да, - соглашаются газетчики, - и товаром, который она продает, являются новости». Это магазин истины (а редактор - философ, ставший торговцем). Благодаря тому что газета сделала информацию о нашей общей жизни доступной каждому индивиду за цену ниже цены телефонного звонка, мы получаем - даже, как утверждают, в сложной и запутанной жизни того, что Грэм Уоллес назвал «Великим Обществом», - своего рода работающую демократию.

Представление менеджера по рекламе опять-таки несколько иное. Для него газета - средство создания рекламных ценностей. Дело редактора - обеспечить оболочку, заключающую в себе пространство, которое продает рекламный агент. В конце концов, газету можно представить как своего рода общий носитель сообщений, наподобие железной дороги или почты.

По мнению автора «Грошового чека» (на мой взгляд, требуется более подробный комментарий), газета - это преступление. Чек - символ проституции. «Каждую неделю вы получаете в конверте денежный чек, вы, писавшие, печатавшие и распространявшие газеты и журналы! Чек - вот цена вашего позора, вы, загребающие в свои руки всю истину и продающие ее на рынке, вы, предавшие невинные упования человечества и препроводившие их в тошнотворный бордель большого бизнеса» .

Альтернативный перевод этого фрагмента и комментарий по поводу символических коннотаций «грошового чека» см.: Липпман У. Общественное мнение. - М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2004. - С. 314. - Прим, перев.

Такова концепция моралиста и социалиста Эптона Синклера.

Газета явно представляет собой институт, который пока еще до конца не поняли. Что она собой представляет или чем кажется каждому из нас в тот или иной момент времени, определяется нашими различающимися точками зрения. По сути, о газете мы знаем не так уж много. Ее никогда не изучали.

Одна из причин того, почему мы знаем о газете так мало, состоит в том, что в том виде, в каком она существует сегодня, она появилась совсем недавно. Кроме того, в ходе своей относительно недолгой истории она прошла через ряд примечательных трансформаций. Между тем пресса сегодня - это все, чем она была до сих пор, и кое-что еще. Чтобы ее понять, мы должны взглянуть на нее в исторической перспективе.

Первыми газетами были рукописные или печатные письма, называемые newsletters . В XVII в. английские сельские джентльмены повадились нанимать корреспондентов, которые раз в неделю писали им из Лондона и передавали сплетни, ходившие при дворе и в городе.

Первой газетой в Америке - по крайней мере, такой, издание которой не ограничилось первым выпуском, - была «Boston News-Letter». Она издавалась почтмейстером. Сельская почта всегда была местом, где собирались люди и обсуждались все дела нации и сообщества. Следовало ожидать, что если где-то и должна была родиться газета, то именно здесь, в предельной близости к источникам информации. Долгое время должность почтмейстера и профессия редактора рассматривались как неотделимые друг от друга.

Первые газеты были просто орудиями организации сплетен; таковыми они в большей или меньшей степени и остаются. Совет, который Хорас Грили дал другу, собравшемуся наладить выпуск сельской газеты, сегодня так же хорош, как и тогда, когда он был дан.

«Начать надо с ясного понимания того, что предметом глубочайшего интереса для среднего человека является он сам; вторым по значимости является его интерес к соседям. Азия и острова Тонга находятся на самой дальней периферии его внимания. Мне кажется, что большинство сельских вестников забывают эти жизненно важные истины. Если вы так быстро, как только сможете, подыщете себе в каждой деревне и в каждом городишке вашего округа бдительного, рассудительного корреспондента, какого-нибудь молодого юриста, доктора, продавца в местной лавке или помощника на почте, который будет своевременно сообщать

Еженедельные письма с новостями, рассылавшиеся по подписке в XVI-XVII вв. - Прим, перев.

вам обо всем, что происходит в данный момент в его населенном пункте, и если будете наполнять по крайней мере половину вашего вестника собранным таким образом местным материалом, никто в округе не сможет долго без него обойтись. Не допускайте, чтобы организовывалась новая церковь или в уже существующую входили новые члены, чтобы продавалась какая-то ферма, возводился новый дом, запускалась новая мельница, открывался магазин или происходило еще что-нибудь интересное для десятка семей без того, чтобы этот факт не находил надлежащего, пусть и короткого освещения в вашей колонке новостей. Если фермер спиливает большое дерево, выращивает гигантскую свеклу или собирает невиданный урожай пшеницы или кукурузы, осветите этот факт добросовестно и непредвзято, как только возможно».

То, что Грили советует другу Флетчеру делать с его сельской газетой, до сих пор пытается делать, насколько это в человеческих силах, редактор каждой городской газеты. В городе с населением свыше 3 млн. человек практически невозможно упомянуть имя каждого. Поэтому внимание сосредоточивается на немногих видных фигурах. В городе, где ежедневно происходит чуть ли не все, невозможно отразить каждый мелкий инцидент, каждое отклонение от рутины городской жизни. Однако можно отобрать некоторые особенно яркие или романтичные происшествия и подойти к ним символически, с точки зрения их увлекательности для человека вообще, а не их индивидуальной и личной значимости. Так новость перестает быть всецело личной и облекается в форму искусства. Она перестает быть отчетом о деяниях отдельных людей и становится безличным описанием нравов и жизни.

Сознательный или бессознательный мотив авторов и прессы при этом состоит в том, чтобы воспроизвести в городе, насколько возможно, условия сельской жизни. В деревне каждый знал каждого. Каждый звал каждого по имени. Деревня была демократична. Мы -нация сельчан. Наши институты в основе своей - сельские институты. В деревне же основными источниками социального контроля были сплетни и общественное мнение.

Томас Джефферсон говорил: «Я предпочел бы жить в стране с газетами и без правительства, нежели в стране с правительством, но без газет».

Если общественное мнение должно править в будущем так же, как и в прошлом, и если мы предлагаем поддерживать демократию, как понимал ее Джефферсон, то газета должна продолжать рассказывать нам о нас самих. Надо как-нибудь научиться знать наше сообщество и его дела так же близко, как мы знали их в сельских поселениях. Газета должна и дальше оставаться печатным дневником домашнего сообщества. Браки и разводы, преступления и политика должны и дальше составлять основную массу наших новостей. Местные новости есть та самая глина, из которой слеплена демократия.

Но именно в этом, по Уолтеру Липпману, и заключена проблема. Он пишет: «В том виде, в каком сегодня организована общественная истина, пресса не пригодна к тому, чтобы предоставлять от одного издания к другому тот объем знания, которого требует демократическая теория общественного мнения... Когда мы ожидаем от нее такого свода истины, мы пользуемся при вынесении суждения ошибочным стандартом. Мы не понимаем ограниченность новостей и безграничную сложность общества; мы переоцениваем собственную стойкость, общественный дух и кругозор. Мы предполагаем в себе тягу к неинтересным истинам, которой не обнаруживает никакой честный анализ наших вкусов... Не ведая того, теория полагает единичного читателя теоретически некомпетентным и возлагает на прессу бремя совершения всего того, чего не смогли совершить представительное правительство, промышленная организация и дипломатия. Воздействуя на каждого на протяжении получаса в сутки, пресса получает заказ на создание мистической силы, называемой “общественным мнением”, которая должна компенсировать бездействие общественных институтов»[1].

Очевидно, что газета не может сделать для сообщества численностью миллион жителей то, что спонтанно делала для себя деревня посредством сплетен и личного контакта. Тем не менее попытки газеты достичь этого невозможного результата составили интересную главу в истории как прессы, так и политики.

III. Партийные газеты

Первые газеты, называвшиеся подписными письмами, не были партийными газетами. Политические вестники стали вытеснять подписные письма в начале XVIII в. Новостями, которые в то время больше всего интересовали читающую публику, были отчеты о дебатах в парламенте.

Еще до появления партийной прессы некоторые любопытствующие завели привычку посещать балкон для посторонних во

время заседаний Палаты общин, дабы затем по памяти или на основе тайком сделанных записей писать отчеты о выступлениях и дискуссиях во время важных дебатов. В это время все парламентские дискуссии были секретными, и лишь столетие спустя право репортеров посещать заседания Палаты общин и записывать ход обсуждения было наконец официально признано. А тем временем репортерам приходилось для получения информации прибегать ко всевозможным уловкам и окольным методам. На добытой таким образом информации и базируется во многом история английской политики, какой мы ее сегодня знаем.

Одним из виднейших парламентских репортеров того времени был Сэмюэл Джонсон. Рассказывают, что в 1770 г. Джонсон в компании других знаменитостей присутствовал однажды на званом обеде в Лондоне. Речь зашла о выступлениях в парламенте. Кто-то заговорил о знаменитой речи, с которой выступил в 1741 г. в Палате общин Питт-старший. Кто-то еще под аплодисменты собравшихся процитировал отрывок из этой речи как образец, превосходящий по чувству языка и красоте слога лучшие образцы ораторского искусства древности. Тогда слово взял Джонсон, до этого момента не принимавший участия в дискуссии. «Эту речь написал я, - сказал он, - на чердаке на Эксетер-стрит».

Гости застыли в недоумении. Его спросили: «Ну и как же она могла быть написана вами, сударь?»

«Сэр, - ответил Джонсон, - я написал ее на Эксетер-стрит. Я никогда не был на галерке в Палате общин, только раз. Кейв пользовался авторитетом у привратников; он и его люди получили доступ внутрь; они выносили темы дискуссий, имена выступавших, сведения о том, кто чью сторону принимал и в каком порядке они выступали, вместе с заметками о доводах, к которым те прибегали в ходе дебатов. Все это потом передавали мне, и я сочинял речи в том виде, в каком они теперь опубликованы в “Парламентских дебатах”, ведь все речи того времени перепечатаны из журнала Кейва»[2].

Кто-то принялся хвалить беспристрастность Джонсона, говоря, что он в своих репортажах, похоже, поровну делил ум и красноречие между обеими политическими партиями. «Не совсем так, - ответил Джонсон. - Я старался особо не выделять ни тех, ни других, но все-таки заботился о том, чтобы виги не выглядели в споре лучшими».

Эта речь Уильяма Питта, сочиненная Джонсоном на Эксетер-стрит, давно заняла место в школьных учебниках и собраниях речей. Это как раз та знаменитая речь, в которой Питт ответил на обвинение в «ужасном преступлении быть молодым человеком».

Возможно, Питт считал, что эту речь произнес он. Во всяком случае, нет сведений, чтобы он от нее отказывался. Я мог бы добавить, что Питт - первый, но далеко не последний государственный деятель, обязанный репутацией оратора репортерам.

Значимо в этом примере то, что он иллюстрирует, как под влиянием парламентских репортеров произошло что-то вроде конституционного изменения в характере парламентского правления. Как только парламентские ораторы поняли, что обращаются не только к коллегам-парламентариям, но и косвенно, через прессу, к народу Англии, полностью изменился сам характер парламентских прений. Благодаря газетам вся страна получила возможность участвовать в спорах, в которых формулировались проблемы и принимались законы.

Тем временем газеты под влиянием подстегиваемых ими дискуссий стали партийными органами. Отныне партийная пресса перестала быть просто хроникой мелких сплетен и стала тем, что мы знаем как «дневник мнений». Редактор, в прошлом лишь сплетник и скромный летописец событий, обнаружил, что теперь он рупор политической партии, играющий свою роль в политике.

В ходе длительной борьбы за свободу мысли и слова в XVII в. массовое недовольство находило литературное выражение в памфлете и прокламации. Самым знаменитым памфлетистом того времени был Джон Мильтон, а самым известным из памфлетов -мильтоновская «Ареопагитика: В защиту свободы нелицензиро-ванной печати», увидевшая свет в 1646 г. и названная Генри Морли «благороднейшим образцом английской прозы».

Когда в начале XVIII в. газета стала дневником мнений, она взяла на себя функцию политического памфлета. Мнение, прежде находившее выражение в прокламации, теперь выражалось в форме редакторских передовиц. Автор передовиц, унаследовавший тогу памфлетиста, приобрел теперь роль народного трибуна.

Именно в этой роли, роли защитницы народного дела, газета овладела воображением нашей интеллигенции.

Когда мы видим в политической литературе прошлого поколения ссылки на «власть прессы», имеются в виду именно редактор и редакционная статья, а не репортер и новости. Даже теперь, когда мы говорим о свободе прессы, речь идет о свободе выражать 248

мнение, а не о свободе расследовать и обнародовать факты. Деятельность репортера, на которую обычно опирается любое мнение, релевантное существующим условиям, чаще оценивается как нарушение наших личных прав, а не как осуществление наших политических свобод.

Свобода прессы, в защиту которой Мильтон написал «Арео-пагитику», была свободой выражать мнение. «Дайте мне, - говорил он, - прежде других свобод свободу знать, меняться и свободно рассуждать в согласии с совестью».

Карлейль имел в виду главного редактора, а не репортера, когда писал: «Сколь велика журналистика! Разве не является любой способный редактор повелителем мира, когда он в чем-то его убеждает?»

Соединенные Штаты унаследовали свое парламентское правление, свою партийную систему и газеты от Англии. Роль, которую политические вестники играли в английской политике, была воспроизведена и в Америке. В борьбе колоний за независимость американские газеты были силой, с которой британскому правительству приходилось считаться. Когда британцы взяли Нью-Йорк, Амброз Серль, решившийся издавать «New York Gazette» в интересах захватчиков, писал лорду Дартмуту относительно патриотической партийной прессы:

«Среди прочих двигателей, вызвавших нынешние волнения, после нечестивых речуг проповедников ничто не имело такого широкого и мощного влияния, как газеты соответствующих колоний. Поразительно видеть, с какой живостью за ними охотятся и как в глубине души им верят огромные массы народа»1.

Примерно столетие спустя в лице Хораса Грили, редактора «New York Tribune» в пору борьбы против рабства, дневник мнений достиг в Америке наивысшего расцвета. У Америки были газетчики и получше Хораса Грили, но, пожалуй, ничьи мнения не пользовались настолько широким влиянием. «'New York Tribune”, -говорит Чарльз Фрэнсис Адамс, - была в эти годы величайшим фактором экономического и нравственного просвещения из всех, какие когда-либо знала наша страна».

х Payne G.H. History of journalism in the United States. - N.Y.: Classic books, 1920.-P. 120.

IV. Независимая пресса

Могущество прессы, представленное прежним типом газеты, покоилось в конечном счете на способности редакторов создать партию и возглавить ее. Дневнику мнений самой его природой было уготовано стать органом какой-нибудь партии или, по крайней мере, рупором какой-нибудь школы.

Пока политические деятельности были организованы на основе сельской жизни, партийная система работала. В деревенском сообществе, где жизнь была и все еще остается относительно застывшей и неизменной, обычай и традиция удовлетворяли большинство нужд повседневной жизни. В таком сообществе, где каждое отклонение от обычной рутины жизни было предметом наблюдения и комментариев, а все факты были известны, политический процесс был, во всяком случае, делом сравнительно простым. В таких условиях работа газеты как собирателя и толкователя новостей была всего лишь расширением функции, которая и так спонтанно выполнялась бы самим сообществом через посредство личных контактов и сплетен.

Но по мере того как росли наши города и жизнь все более усложнялась, выяснилось, что политические партии, чтобы выжить, должны иметь постоянно действующую организацию. Со временем партийный дух стал значить больше, чем вопросы, для решения которых партии вроде бы существуют. Следствием этого для партийной прессы стало низведение ее до положения своего рода домашнего органа партийной организации. Она уже не узнавала изо дня в день, каковы мнения. Редактор уже не был свободным деятелем. Именно о такой порабощенной «Tribune» думал Уолт Уитмен, запуская в оборот выражение «редактор на содержании».

Когда в условиях жизни крупных городов из нужд партийной политики выросла в конце концов политическая машина, некоторые из наиболее независимых газет взбунтовались. Так родилась независимая пресса. Именно одна из независимых газет, тогдашняя «New York Times», первой подвергла критике и в конце концов сокрушила руками карикатуриста Томаса Наста «Tweed Ring», первую и самую возмутительную из политических машин, созданных когда-либо партийной политикой в нашей стране. За этим последовало повальное избавление газет- особенно городских, в отличие от сельских, - от господства партий. Партийная лояльность перестала быть добродетелью.

Тем временем, сформировавшись, в прессе нашла выражение новая политическая власть. Она была воплощена не в редакционной передовице и фигуре ее автора, а в новостях и фигуре репортера. Несмотря на то что престиж прессы до тех пор держался на выполняемой ею роли защитницы народного дела, народные массы уже не читали газет старого образца.

Обывателя больше интересуют новости, а не политические доктрины или абстрактные идеи. Х.Л. Менкен привлек внимание к тому факту, что средний человек не понимает более двух третей из того, что «слетает с губ среднего политического оратора или священника».

Обыватель, как выяснила «Saturday Evening Post», мыслит конкретными образами, анекдотами, картинками и преувеличениями. Ему трудно и утомительно читать длинную статью, если она драматически не приукрашена и не облечена в форму, которую газеты называют «история» (story). «Новостная история» (news story) и «вымышленная история» (fiction story) - две формы современной литературы, ставшие ныне настолько друг на друга похожими, что часто оказывается трудно их различить.

Так, «Saturday Evening Post» пишет новости в форме художественной прозы, а ежедневные газеты частенько пишут прозу в форме новостей. Когда невозможно облечь идеи в конкретную, драматичную форму истории, простому читателю нравится, чтобы они были представлены в виде коротких сообщений.

Говорят, что Джеймс Э. Скриппс, основатель концерна «Detroit News», специализирующегося на выпуске вечерних газет во второстепенных городах, выстроил всю свою группу газет на основе очень простого психологического принципа, состоящего в том, что обычный человек будет прочитывать новости обратно пропорционально их длине. Поэтому его метод измерения эффективности собственных газет заключался в подсчете числа содержащихся в них материалов. Лучшей была газета, в которой их оказывалось больше всего. Это полная противоположность методов м-ра Херста; в его газетах содержалось меньше материалов, чем в других.

Журналист старой закалки обычно относился к новостям презрительно. Новости были для него не более чем сырьем, из которого можно изготовить редакционную статью. Если Господь позволял случиться чему-то такому, что не укладывалось в его представления о должном, он просто это замалчивал. Он отказы вался брать на себя ответственность за информирование своих читателей о вещах, которых, по его мнению, быть не должно.

Мэнтон Марбл, бывший редактором «New York World» до того, как ее купил и сделал желтой Джозеф Пулитцер, говаривал, что в Нью-Йорке нет 18 тыс. человек, которых могла бы привлечь правильно руководимая газета. Если тираж газеты превышал эту цифру, он считал, что с газетой, вероятно, что-то не так. К тому моменту, когда газету купил м-р Пулитцер, ее тираж и впрямь упал до 10 тыс. Старая «New York World» вплоть до 80-х годов сохраняла стандарт старой консервативной высоколобой газеты. К этому времени принятым типом ежедневной прессы в крупных городах стали политические независимые газеты.

Задолго до рождения того, что позже назвали независимой прессой, в Нью-Йорке появились два издания, ставших предвестниками нынешних газет. В 1883 г. Бенджамин Дей с небольшим числом сотрудников начали выпускать газету для «механиков и широких масс». Экземпляр газеты стоил всего 1 цент, но издатели рассчитывали возместить потери от низкой цены большим тиражом и рекламой. Большинство других нью-йоркских газет продавались тогда по 6 центов.

Однако тон в новой форме журналистики задал Джеймс Гордон Беннет, основатель «New York Herald». По сути, как пишет в единственном адекватном отчете, когда-либо написанном об американских газетах, Уилл Ирвин, «Джеймс Гордон Беннет изобрел новость, как мы ее знаем». Как и некоторые другие люди, внесшие наибольший вклад в современную журналистику, Беннет был человеком разочарованным и, возможно, по этой самой причине безжалостным и циничным. Анонсируя новое предприятие, он заявил: «Я отвергаю все так называемые принципы». Под принципами, видимо, разумелась редакционная политика. Его приветственная речь стала одновременно и прощальным словом. Анонсируя цели новой журналистики, он фактически распрощался с целями и устремлениями старой. Отныне редакторы становились сборщиками новостей, а газета делала ставку на свою способность собирать, печатать и распространять новости.

Что такое новость? На этот вопрос давалось много ответов. По-моему, Чарльз А. Дана сказал: «Новость - это все, что заставляет людей говорить». Это определение, во всяком случае, высвечивает цели новой журналистики. Ее задачей было печатать все, что побудило бы людей говорить и думать, ведь большинство людей не думает, пока не начнет говорить. Мышление, в конце концов, есть своего рода внутренний разговор.

А вот позднейшая версия того же определения: «Новость -это все, что заставляет читателя воскликнуть: “Вот это да!”». Такое определение дал Артур Макюэн, один из людей, которые помогли сделать газеты Херста. Одновременно это и определение позднейшего и наиболее успешного типа газеты - желтой прессы. Разумеется, не все успешные газеты желтые. Взять ту же «New York Times». Но ведь, с другой стороны, «New York Times» нетипична.

V. Желтая пресса

По-видимому, как заметил Уолтер Липпман, есть два типа читателей газет: «те, кому жить интересно» и «те, кому жить скучно и хотелось бы более напряженного существования». Есть, соответственно, и два типа газет: газеты, редактируемые по принципу, что читателям главным образом интересно читать о самих себе, и газеты, редактируемые по принципу, что их читатели в поисках выхода из тусклой рутины собственной жизни заинтересуются всем, что сможет обеспечить им, как говорят психоаналитики, «уход от реальности».

Провинциальная газета с ее хроникой свадеб, похорон, собраний тайных лож, устричных вечеров и всей мелочной местечковой трескотни являет нам первый тип. Пресса большого города с ее упорными попытками отыскать в однообразных событиях городской жизни что-то романтичное и живописное, с ее драматичными отчетами о пороках и преступлениях и неугасающим интересом к передвижениям персонажей более или менее мифического высшего общества представляет второй тип.

До последней четверти XIX в., т.е. примерно до 1880 г., большинство газет даже в наших крупных городах руководствовались теорией, что лучшая новость, которую может напечатать газета, - это уведомление о кончине или брачное объявление.

К тому времени газеты еще не начали прорываться в съемные квартиры, и большинство подписчиков жили не в квартирах, а в собственных домах. Телефон еще не вошел в широкое употребление; автомобиль был делом неслыханным; город все еще оставался мозаикой небольших соседств, похожих на наши нынешние иноязычные сообщества, в которых горожанин продолжал сохранять что-то вроде провинциализма маленького городка.

Но надвигались большие перемены. Независимая пресса уже прижала к стенке некоторые газеты старого образца. Газет было больше, чем публика или рекламодатели могли содержать. Именно в это время и в этих условиях газетчики сделали открытие, что тираж можно колоссально увеличить, если сделать из новостей литературу. Чарльз А. Дана уже сделал это в своей «Sun», но оставалась большая когорта населения, для которой высокий слог молодых журналистов м-ра Даны был слишком утонченным блюдом.

Желтая пресса выросла в попытках овладеть публикой, для которой единственной литературой были семейные бумаги и дешевый роман. Надо было писать новости так, чтобы они взывали к фундаментальным страстям. Формула была такой: женщинам-любовь и романтика; мужчинам - спорт и политика.

Следствием применения этой формулы стал необычайный рост газетных тиражей, причем не только в крупных городах, а по всей стране. Эти изменения осуществились в основном под руководством двух людей, Джозефа Пулитцера и Уильяма Рэндольфа Херста.

Пулитцер, еще в бытность его редактором «St. Louis Post Dispatch», открыл, что для борьбы за правое дело нужно вовсе не защищать его на страничке редактора, а рекламировать и превозносить в колонках новостей. Пулитцер изобрел журналистское расследование, и именно этот вид журналистики позволил ему за шесть лет превратить старую «New York World», тихо загибавшуюся к тому времени, как он ее приобрел, в газету если не самую многотиражную, то уж во всяком случае самую обсуждаемую в Нью-Йорке.

Тем временем в далеком Сан-Франциско Херст успешно вдохнул новую жизнь в умиравшую «Examiner», сделав ее самой широко читаемой газетой на Тихоокеанском побережье.

При Херсте вошла в моду «всеобщая болельщица»: женщина-репортер, пишущая душещипательные очерки. Вот ее история, рассказанная Уиллом Ирвином в «Collier’s» (18 февраля 1911 г.):

«Чемберлену (выпускающему редактору “Examiner”) пришла в голову мысль, что не все в порядке в городской больнице. Он отобрал одну совсем еще девчонку из числа начинающих репортеров и поручил ей провести расследование. Она изобрела собственный метод: “упала в обморок” на улице и была доставлена в больницу. В каждой строчке она приправляла рассказ “сочувствием к беднягам”. Так началась профессиональная карьера “Энни Лори”, или Винифред Блэк, и произошел переворот в стиле газетных публикаций. Ибо у девушки нашлось немало подражателей, но никому другому не удавалось так мастерски нагнетать естественные эмоции сочувствия и жалости; она была целой “командой сочувст-254

вующих”. По существу, в открытии этого сочувственного “женского стиля” Херст прорвался через поверхностный слой в самую суть того, что он искал».

Имея в багаже опыт, приобретенный в «Examiner» в Сан-Франциско, и большое состояние, доставшееся в наследство от отца, Херст вторгся в 1896 г. в Нью-Йорк. Когда он добрался до Нью-Йорка и взялся превратить «New York Journal» в самую читаемую газету Соединенных Штатов, желтая журналистика достигла своего апогея.

Важнейший вклад Пулитцера в желтую журналистику-журналистское расследование, главный вклад Херста - «оживляж». Раньше, издавая газету, руководствовались теорией, что ее дело -наставлять. Херст эту концепцию отверг. Он откровенно апеллировал не к разуму, а к сердцу. Газета была для него в первую очередь и в конечном счете формой развлечения.

Примерно тогда же, когда желтая пресса начала внедрять привычку читать газеты в широкие массы, включая женщин и иммигрантов, которые до того времени газет не читали, начала расти привлекательность универмагов.

Универсальный магазин есть в некотором смысле детище воскресной газеты. Во всяком случае, без рекламы, которую воскресная газета могла ему сделать, универмаг вряд ли обрел бы ту популярность, которую он сегодня имеет. В этой связи показательно, что женщины читали воскресные газеты до того, как стали читать ежедневные. А женщины - покупательницы.

Именно в воскресной газете методы желтой журналистики были впервые раскручены на полную катушку. Людьми, главным образом за это ответственными, были Моррил Годдард и Артур Брисбен. Годдард стремился сделать газету, которую человек покупал бы, даже если бы не мог ее прочитать. Он делал упор на иллюстрации - сначала черно-белые, потом цветные. Именно в «Sunday World» была напечатана первая иллюстрация шириной в семь колонок. Потом появились раздел юмора и все прочие известные нам средства, призванные заставить плоско мыслящую и неподатливую публику читать.

После того как эти методы были опробованы в воскресной газете, они перекочевали в ежедневную прессу. Окончательным триумфом желтой газеты стали «задушевные передовицы» Брисбена - колонка готовых к употреблению пошлостей и нравоучений с диаграммами и иллюстрациями на полстраницы, подкрепляющими текст. Нигде еще не воплотилась так полно максима Герберта Спенсера, что искусство письма состоит в экономии внимания.

Уолтер Липпман в своем недавнем исследовании общественного мнения привлекает внимание к тому факту, что ни один социолог до сих пор не написал книгу о сборе новостей. Его поражает своей странностью то обстоятельство, что такой институт, как пресса, от которого мы ожидаем так много и получаем так мало из ожидаемого, не стал предметом более беспристрастного исследования.

Действительно, мы не изучили газету так, как биологи изучили, скажем, картофельного жука. Но то же можно сказать о любом политическом институте, а газета является политическим институтом ничуть не меньше, чем Таммани-холл или совет олдерменов. Мы жаловались на наши политические институты, порой пытались с помощью каких-то магических механизмов законодательства изгнать злых духов, которые ими овладели. В целом мы были склонны считать их сакральными и трактовать всякую фундаментальную их критику как своего рода богохульство. Если все пошло наперекосяк, то виновны в этом были не институты, а люди, которых мы избрали ими руководить, и неисправимая человеческая натура.

Так когда же ждать лекарства от нынешнего состояния газет? Нет такого лекарства. Если говорить простыми словами, сегодняшние газеты хороши примерно настолько, насколько они вообще могут быть хорошими. Если газеты и станут когда-нибудь лучше, то произойдет это благодаря просвещению народа и организации политической информации и интеллекта. Как хорошо сказал м-р Липпман, «число регистрируемых социальных явлений невелико, инструменты анализа очень грубы, а понятия часто неясны и некритичны». Мы должны улучшить нашу фактографию, и это серьезная задача. Но в первую очередь мы должны научиться смотреть на политическую и социальную жизнь объективно и перестать мыслить ее исключительно в моральных категориях! В этом случае новостей у нас будет меньше, но зато газеты будут лучше.

Реальная причина того, что обычные газетные сообщения о событиях обыденной жизни оказываются столь сенсационными, заключается в том, что о человеческой жизни мы знаем так мало, что не способны истолковать жизненные события, когда о них читаем. С полной уверенностью можно сказать, что если нас что-то шокирует, то, значит, мы этого не понимаем.

  • [1] Lippman W. Public opinion. - N.Y.: Free press, 1922.- P. 361-362. (Ср.: Липпман У. Указ. соч. - С. 335-336.)
  • [2] MacDonagh М. The reporter’s gallery. - L.: Hodder & Stoughton, 1913. — P. 139-140.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >