Новость как форма знания

I

Как отмечали Уильям Джеймс и некоторые другие авторы, есть два фундаментальных типа знания, а именно (1) «знакомство с» и (2) «знание о». Предложенное различие кажется вполне очевидным. Тем не менее, пытаясь сделать его чуть более ясным, я несомненно совершаю нечто несправедливое по отношению к смыслу оригинала. В данном случае, интерпретируя это различие, я просто делаю его своим собственным. Джеймс, в частности, утверждает:

«Есть два вида знания, которые в широком смысле и практически отличимы друг от друга: их можно назвать соответственно знанием-знакомством и знанием-о... В умах, вообще способных говорить, имеются, по правде говоря, некоторые знания обо всем. По крайней мере, могут классифицироваться вещи и оглашаться времена их появления. Но в целом, чем меньше мы анализируем вещь и чем меньшее число ее связей мы воспринимаем, тем меньше мы о ней знаем и тем больше ее известность нам относится к типу знакомства. Следовательно, эти два вида знания, как они практически осуществляются человеческим разумом, - соотносимые понятия. Иначе говоря, одну и ту же мысль о вещи можно назвать как знанием-о ней, в сравнении с более простой мыслью, так и знакомством с ней, в сравнении с мыслью о ней, выраженной более членораздельно и ясно»[1] .

Во всяком случае, «знакомство с» в том смысле, в каком мне хотелось бы использовать это выражение, есть тот род знания, который человек неизбежно приобретает в ходе личных и непосредственных столкновений с окружающим его миром. Это знание, приходящее с обычной практикой, а не благодаря того или иного рода формальному, или систематическому, исследованию. При таких условиях мы в конечном счете познаем вещи не просто через посредство наших особых органов чувств, а через реакции всего нашего организма. Мы знаем их в последнем случае так, как мы знаем вещи, к которым мы привыкли, в мире, к которому мы приспособились. Такое знание можно, в сущности, понимать как форму органического приспособления, или адаптации, представляющую собой накопление и, так сказать, складирование длинного ряда опытов. Именно этот род личного и индивидуального знания позволяет каждому из нас чувствовать себя как дома в мире, в котором мы решили или обречены жить.

Примечательно, что люди, во всех иных отношениях самые мобильные среди живых существ, склонны тем не менее укореняться, подобно растениям, в тех местах и ассоциациях, к которым они привыкли. Если рассматривать эту аккомодацию индивида к своей среде обитания как знание, то, вероятно, она включена в то, что мы называем тактом, или здравым смыслом. Это качества, которые индивид приобретает неформально и неосознанно; но, будучи однажды усвоенными, они стремятся стать частным и персональным достоянием. Можно было бы даже описать их как личностные черты - во всяком случае, как нечто такое, что не может быть четко сформулировано и сообщено одним индивидом другому посредством формальных утверждений.

Другими формами «знакомства с» являются: (1) врачебные познания, по крайней мере поскольку они являются продуктом личного опыта; (2) умения и технические знания; и (3) любое знание, получаемое путем ненаправленного и неосознанного экспериментирования, предполагаемого контактом с объектами и практическим обращением с ними.

Наше знание других людей и в целом человеческой природы относится, видимо, к этому типу. Мы знаем другие разумы во многом так же, как знаем свой собственный, т.е. интуитивно. Часто мы знаем другие разумы лучше, чем собственный. Ведь разум - не просто поток сознания, в который каждый из нас всматривается, интроспективно обращая внимание на ход своих мыслей. Скорее разум - это расходящиеся тенденции действовать, которые у каждого из нас более или менее полностью неосознанны, включая способность контролировать и направлять эти тенденции в согласии с некоторой более или менее осознанной целью. Люди обладают необыкновенной способностью (с помощью какого бы механизма она ни действовала) чувствовать эти тенденции в других так же, как и в самих себе. Однако нужно много времени, чтобы как следует познакомиться с любым человеком, включая самого себя, и знание, из которого это знакомство складывается, явно отличается от того рода знания о человеческом поведении, которое мы получаем путем экспериментов в психологической лаборатории. Оно больше похоже на знание, которым обладает торговец в отношении своих покупателей, политик в отношении своих клиентов, или на то знание, которое обретает в отношении своих пациентов психиатр, когда пытается их понять и излечить. И даже еще более это такой род знания, который находит воплощение в привычке, в обычае и в конце концов - благодаря своеобразному процессу естественного отбора, который мы не до конца понимаем, - в инстинкте как своего рода родовой памяти или привычке. Знание этого вида, если его можно назвать знанием, становится в конечном счете личной тайной индивидуального человека или особым оснащением расы или породы, которая им обладает[2].

Пожалуй, можно осмелиться выступить с таким утверждением, ведь тип интуитивного, или инстинктивного, знания, здесь описанный, видимо, возникает из процессов, по существу подобных тем аккомодациям и адаптациям, которые посредством некоторого рода естественного отбора создали разные расовые разновидности человека, а также все многообразие видов растений и животных. Могут возразить: то, что имеется в виду под знанием, не наследуется и вообще не может наследоваться. Но ведь, с другой стороны, несомненно, что какие-то вещи усваиваются гораздо легче, чем другие. Следовательно, то, что человек наследует, - это,

возможно, не то, что можно назвать в собственном смысле слова знанием. Скорее речь идет о наследуемой способности усваивать те специфические формы знания, которые мы называем привычками. Похоже, между индивидами, семьями и родовыми группами имеются огромные различия в способности усваивать конкретные вещи. Врожденный интеллект, вероятно, не стандартизированная вещь, во что могут заставлять верить тесты интеллекта. Но если это так, то в будущем исследования интеллекта, как мне кажется, будут сосредоточены на идиосинкразиях интеллекта и на тех курьезных индивидуальных способах, с помощью которых индивидуальные умы достигают по существу одинаковых результатов, а не на измерении и стандартизации этих достижений.

Очевидно, что это «синтетическое» знание (т.е. знание, воплощающееся, в противоположность аналитическому и формальному, в привычке и обычае) вряд ли будет ясно сформулированным и передаваемым. Если как-нибудь оно и передается, то скорее в форме практических максим и мудрых пословиц, а не в форме научных гипотез. Тем не менее широкое и близкое знакомство с людьми и вещами обычно служит оплотом самых надежных суждений по практическим вопросам, а также источником предчувствий, на которые опираются эксперты в запутанных ситуациях, и внезапных прозрений, часто предшествующих важным открытиям в эволюции науки.

Этому знанию противостоит тип знания, который Джеймс описывает как «знание о». Это знание формальное, рациональное и систематическое. Оно основано на наблюдении и фактах, причем таких фактах, которые проверили, снабдили ярлычками, привели в порядок и поместили в конце концов в ту или иную перспективу соответственно задаче и точке зрения исследователя.

«Знание о» - это формальное знание, иначе говоря, - знание, достигшее некоторой степени ясности и точности за счет замены конкретной реальности идеями, а вещей словами. Идеи не только конституируют логический каркас (framework) любого систематического знания; они вторгаются в саму природу вещей, которыми занимается наука (естественная, в отличие от исторической). На самом деле есть, видимо, три основных типа научного знания: (1) философия и логика, интересующиеся прежде всего идеями; (2) история, интересующаяся прежде всего событиями; и (3) естественные, или классифицирующие, науки, интересующиеся прежде всего вещами.

Понятия и логические артефакты - как, например, система чисел - не вовлечены в общий поток событий и вещей. Именно по этой причине они прекрасно выполняют роль ярлычков и счетчиков, с помощью которых можно идентифицировать, описывать и в конечном счете измерять вещи. Конечная цель естественной науки состоит, видимо, в том, чтобы заменить поток событий и изменчивый характер вещей логической формулой, которая описывала бы с логической и математической точностью общий характер вещей и направление изменения.

Выгода от замены действительного хода событий словами, понятиями и логическим порядком состоит в том, что понятийный порядок делает постижимым действительный порядок, и в той мере, в какой гипотетические формулировки, которые мы именуем законами, соответствуют действительному ходу событий, открывается возможность предсказывать, исходя из настоящего, будущее положение вещей. Это позволяет нам с уверенностью рассуждать о том, как и в какой степени любое конкретное вмешательство или вторжение в текущую ситуацию может детерминировать ситуацию, которой предначертано за ней последовать.

С другой стороны, всегда есть соблазн полностью отлучить логическое и вербальное описание объекта или ситуации от той эмпирической реальности, к которой оно относится. Такова, видимо, главная ошибка схоластики. Схоластика все время тяготела к замене причинно-следственной связи, которая есть связь между вещами, логической связностью, которая есть связь между идеями.

Эмпирическая и экспериментальная наука избегает чисто логического решения своих проблем, сверяя так или иначе свои расчеты с действительным миром. Над чисто интеллектуальной наукой всегда висит опасность настолько выйти из контакта с вещами, что символы, которыми она оперирует, перестанут быть чем-то большим, нежели игрушками для ума. В этом случае наука превращается во что-то вроде диалектической игры. Это опасность, от которой социальным наукам - в той мере, в какой они были склонны формулировать и исследовать социальные проблемы в том виде, в каком их конвенционально определяли административные службы или государственные учреждения, - не всегда удавалось уйти. Так, исследование неизменно стремилось принять форму нахождения фактов, а не научного поиска. Всякий раз, когда факты оказывались найдены, службы сами были способны дать их интерпретации; но обычно это были интерпретации, уже неявно содержащиеся в политике, проводимой этими службами и учреждениями.

Таковы некоторые общие характеристики систематического и научного знания, или «знания о», в противоположность конкрет ному знанию, здравому смыслу и «знакомству с». Чем, однако, уникально научное знание, в отличие от других форм знания, так это тем, что оно передаваемо в такой степени, в какой здравый смысл или знание, основанное на практическом и клиническом опыте, никогда не могут быть переданы. Оно передаваемо, потому что его проблемы и решения формулируются не только в логичных и внятных терминах, но и в таких формах, в которых они поддаются проверке с помощью эксперимента или соотнесения с эмпирической реальностью, к которой эти термины отсылают.

Чтобы сделать это возможным, необходимо детально и в каждом случае описывать, из каких источников и каким способом факты и открытия были первоначально получены. Знание-о, по крайней мере поскольку оно научное, становится тем самым частью социального наследия, корпусом проверенных и удостоверенных фактов и теорий, в котором новые приращения, добавляемые к исходному фонду, уточняют, подтверждают или ограничивают-прежде всего в соответствующей специальной науке, а в конечном счете и во всех связанных с ней науках - все, что было внесено в этот фонд прежними исследователями.

С другой стороны, знакомство-с, как я его охарактеризовал, базируется на медленной аккумуляции опыта и постепенной аккомодации индивида к его индивидуальному и личному миру, и, будучи таковым, оно становится, как я уже говорил, все более и более тождественным инстинкту и интуиции.

Знание-о - не просто накопленный опыт, а результат систематического исследования природы. В его основе лежат ответы, даваемые на определенные вопросы, которые мы адресуем окружающему нас миру. Это знание, методично собираемое с применением всего формально-логического аппарата, созданного научными исследованиями. Я мог бы на полях добавить, что, вообще говоря, не существует научного метода, который бы совершенно не зависел от интуиции и озарения, которые дает нам знакомство с вещами и событиями. Более того, при обычных условиях самое большее, что могут дать исследованию формальные методы, - это помочь исследователю добыть факты, позволяющие проверить те предчувствия и прозрения, которые были у него изначально или возникли позже по ходу исследования.

Одна из функций этой методической процедуры состоит в том, чтобы защитить исследователя от опасности ложных толкований, к которым могут его подтолкнуть слишком рьяные поиски знания. С другой стороны, нет такой методической процедуры, которая могла бы заменить озарение.

II

Мы полагаем, что то, что описано здесь как «знакомство с» и как «знание о», - это отличные друг от друга формы знания, имеющие разные функции в жизни индивидов и общества, а не знания одного и того же рода, но разных степеней точности и надежности. Тем не менее они не настолько различаются по характеру или функции (ведь это, в конце концов, соотносимые термины), чтобы нельзя было представить их как образующие континуум, -континуум, в котором находят место все виды и сорта знания. В таком континууме находит себе место и новость. Ясно, что новость- не систематическое знание вроде естественно-научного. Скорее оно подобно истории (history), поскольку имеет дело с событиями. События, будучи неизменно фиксированными во времени и локализованными в пространстве, являются уникальными и, следовательно, не могут быть классифицированы так, как классифицируются вещи. Ведь вещи не только движутся в пространстве и изменяются во времени, но еще и всегда находятся с точки зрения своей внутренней организации в состоянии более или менее устойчивого равновесия.

Новость тем не менее не история, и ее факты - не исторические факты. Новость не является историей, помимо всего прочего, потому, что в целом имеет дело с обособленными событиями и не пытается связать их друг с другом ни в форме причинных, ни в форме телеологических последовательностей. История же не только описывает события, но и пытается найти им надлежащее место в исторической последовательности и, делая это, открыть подспудные тенденции и силы, находящие в них выражение. В сущности, мы не попали бы пальцем в небо, если бы исходили из того, что соединения событий - т.е. связи между предшествующими и последующими событиями - интересуют историю не меньше, чем события сами по себе. В свою очередь, репортер, в отличие от историка, пытается просто регистрировать каждое отдельное событие, как оно происходит, а прошлым и будущим интересуется лишь постольку, поскольку они проливают свет на действительное и настоящее.

Нахождение связи события с прошлым остается задачей историка, а значимость его как фактора, определяющего будущее, пожалуй, может быть оставлена политической науке - тому, что

Фримен называет «сравнительной политикой»[3], - иными словами, социологии или какому-то другому разделу социальных наук, стремящемуся путем сравнительных исследований прийти к утверждениям, достаточно общим, чтобы подтвердить гипотезу или прогноз.

Новость как форма знания относится прежде всего не к прошлому или будущему, а к настоящему - тому, которое психологи называют «мнимым настоящим» (specious present)*. Можно сказать, что новость существует только в таком настоящем. «Мнимое настоящее», о котором идет речь, предполагается тем фактом, что новость, как известно издателям коммерческой прессы, очень скоропортящийся товар. Новость остается новостью лишь до тех пор, пока не достигнет лиц, для которых она представляет «новостной интерес». Как только она оказывается обнародована, а значимость ее осознана, то, что было до этого новостью, становится историей.

Эти мимолетность и эфемерность составляют самую суть новости и тесно связаны со всеми прочими свойствами, которые она проявляет. Разные типы новостей имеют разный временной масштаб. В самой элементарной своей форме новостное сообщение- это просто «молния», извещающая о том, что произошло некое событие. Если событие оказывается реально важным, интерес к нему ведет к дальнейшему расследованию и более полному ознакомлению с сопутствующими обстоятельствами. Между тем событие сразу перестает быть новостью, как только вызванное им напряжение спадает и внимание публики переключается на какой-то другой аспект среды обитания или какое-то другое происшествие, достаточно свежее, возбуждающее или важное, чтобы овладеть ее вниманием.

Причина, по которой новость в обычных обстоятельствах приходит к нам не в форме истории с продолжением, а в виде серии независимых инцидентов, становится ясной, если учесть, что речь здесь идет о сознании публики (public mind) - или о том, что называют сознанием публики. В простейшем своем виде знание доходит до публики не в форме восприятия, как до индивида, а в форме коммуникации, или, иначе говоря, новостей. Но в обычных условиях внимание публики является колеблющимся, неустойчивым и легко отвлекаемым. Когда сознание публики рассеивается, раппорт, слухи и все, что обеспечивает передачу новости в пределах публики, перестает функционировать, напряжение ослабевает, коммуникация разрушается, и то, что было прежде живой новостью, становится холодным фактом.

Новостное сообщение, как известно каждому газетчику, прочитывается в обратной пропорции к его длине. Обычный читатель читает сначала колонку новостей и половину сообщений в две-три строчки о людях и вещах в родном городе и лишь после этого обращается к колоночной статье, как бы ее ни рекламировали заголовки, да и то лишь если она оказывается не просто новостью, а историей, т.е. содержит в себе то, что называется в специальном жаргоне «человеческим интересом» (human interest).

Новости поступают в форме небольших самостоятельных сообщений, которые можно легко и быстро понять. В сущности, новости выполняют для публики примерно те же функции, которые для индивида выполняет перцепция. Иначе говоря, они не столько информируют публику, сколько ориентируют ее, давая всем и каждому общее представление о происходящем. Они делают это без всяких попыток со стороны репортера истолковать освещаемые события, за исключением тех, которые призваны сделать их понятными и интересными.

Первой типичной реакцией индивида на новость обычно бывает желание кому-нибудь ее пересказать. Это вызывает разговоры, порождает комментарии и, возможно, кладет начало дискуссии. Но странная вещь: стоит лишь начаться дискуссии, как обсуждаемое событие вскоре перестает быть новостью, а так как интерпретации события различаются, дискуссии переходят с самой новости на поднимаемые ею проблемы. Схватка мнений и чувств, неизменно вызываемая дискуссией, обычно увенчивается некоторым консенсусом, или коллективным мнением, так называемым общественным мнением. На интерпретации текущих событий, т.е. новостей, общественное мнение, собственно, и держится.

Интенсивность оборота новостей в пределах политической единицы, или политического общества, определяет, в какой степени членов такого общества можно назвать участвующими, но не в его коллективной жизни - этот термин был бы здесь слишком широким, - а в его политических актах. Политическое действие и политическая власть, в обычном их понимании, явно базируются не просто на том роде согласия и единодушия, какой может существовать в стаде или в толпе. По-видимому, они базируются в конечном счете на способности политического общества, независимо от имеющихся в его распоряжении военных и материальных ресурсов, действовать не только согласованно, но и последовательно в соответствии с некоторой задачей и в направлении некоторой рациональной цели. Мир политики, по-видимому, базируется, как некогда говорил Шопенгауэр в отношении мира в целом, на органической связи воли и идеи. Другие, более материальные источники политической власти являются, очевидно, сугубо инструментальными.

Историк Фримен говорил, что история - это прошлая политика, а политика - нынешняя история. Здесь в нескольких словах заключена немалая доля истины, пусть даже на практике это утверждение и нуждается в некотором расширении и уточнении. Новость не является ни историей, ни политикой, хотя тесно связана с обеими. Тем не менее она есть материал, делающий возможным политическое действие, в отличие от других форм коллективного поведения.

К числу других видов коллективного поведения относятся признанные и конвенциональные формы церемониальной и религиозной экспрессии - этикет и религиозный ритуал. Созидая единодушие и поддерживая моральный дух, они прямо и косвенно играют важную роль в политике и в политическом действии. Однако религия не соединена с новостями так тесно, как политика. Новости - сугубо светский феномен.

III

Народная мудрость гласит, что всегда что-нибудь да случается. Поскольку новость рождается из того, что случается, то отсюда следует - или, видимо, следует, - что новость всегда или почти всегда связана с чем-нибудь необычным и неожиданным. Даже самое тривиальное происшествие (happening) при условии, что оно представляет отклонение от привычного ритуала и рутины повседневной жизни, имеет шанс получить освещение в прессе.

Эта концепция новости нашла поддержку у тех редакторов, которые в конкуренции за тираж и рекламу стремились сделать свои газеты привлекательными и интересными там, где они не могли быть неизменно информативными либо остросюжетными. В своих попытках внедрить в сознания репортеров и корреспондентов важность повсеместных и непрестанных поисков чего-нибудь такого, что поразило бы, позабавило или шокировало читателей, редакторы отделов новостей ввели в обращение несколько любопытных образцов того, что немцы, взяв выражение у Гомера, назвали gefliigelte Worter, «крылатыми словами». Новость, облетающая большую территорию и повторяемая чаще, чем любая другая, описывается в известном анекдоте: «Собака укусила человека» -это не новость, но «Человек укусил собаку» - это уже новость. Nota bene! Не внутренняя важность события делает его достойным стать новостью, а скорее тот факт, что это событие столь необычно, что если его обнародовать, то оно настолько удивит, позабавит или иным образом возбудит читателя, что его запомнят и будут пересказывать. Ведь в конечном счете новость, по словам Чарльза А. Даны, -это всегда «что-то, заставляющее людей говорить», даже если она при этом не заставляет их действовать.

Тот факт, что обычно новость циркулирует сама и без дополнительной помощи - и вместе с тем свободно при отсутствии запретов или цензуры, - по-видимому, обусловливает еще одно присущее ей качество, отличающее ее от схожих, но менее достоверных типов знания, а именно слухов и сплетен. Чтобы сообщение о текущих событиях могло иметь характер новости, оно должно не просто циркулировать - возможно, по кружным подпольным каналам, - а должно быть непременно обнародовано городским глашатаем или прессой. Обычно такое опубликование придает новости в той или иной степени характер публичного документа. Новость более или менее удостоверяется тем фактом, что она выставлена на критическое рассмотрение публики, которой она адресована и к интересам которой она обращена.

Публика, которая общим согласием или отсутствием протеста ставит на опубликованное сообщение штамп своего одобрения, не придает ему при этом авторитетности утверждения, подвергнутого экспертной исторической критике. Каждая публика имеет свои локальные предрассудки и свою ограниченность. Более внимательное изучение фактов, по всей вероятности, показало бы более критичному и просвещенному уму наивную доверчивость и пристрастность незамысловатого общественного мнения. На самом деле выявляемые таким образом наивность и доверчивость могут стать важными историческими или социологическими данными. Но это всего лишь еще одна иллюстрация того, что у каждой публики есть свой мир дискурса (universe of discourse) и что, вообще говоря, только в том или ином мире дискурса факт становится фактом[4].

Природа новости раскрывается в любопытном ракурсе, если взглянуть на изменения, происходящие с информацией, когда она входит в обращение без санкции, которую дает ей публичность. В таком случае сообщение, исходя из какого-то безвестного источника и путешествуя по одному ему ведомому пути, неизменно обрастает деталями из невинных, но в основном контрабандных добавлений тех, кто помогает ему в его путешествии. В таких обстоятельствах то, что было вначале просто слухом, стремится со временем обрести характер легенды, т.е. того, что все повторяют, но чему никто не верит.

С другой стороны, когда сообщения о текущих событиях публикуются с указанием имен, дат и мест, давая каждому, кто захочет, возможность их проверить, аромат легенды, окутывающий изначально сообщенную новость и наполняющий ее фантастическими деталями, вмиг рассеивается, и то, что является фактом или будет считаться фактом, пока не будет скорректировано последующими новостными сообщениями, сводится к чему-то более прозаичному, чем легенда, и более достоверному, чем новость, а именно: историческому факту.

Хотя то, что случается, и неожиданно, не совсем неожиданно то, что попадает в новости. События, составлявшие новости в прошлом, равно как и составляющие их в настоящем, на самом деле вещи ожидаемые. Обычно они просты и банальны: рождения и кончины, свадьбы и похороны, состояние урожая и бизнеса, война, политика и погода. Это вещи ожидаемые, но в то же время непредсказуемые. Это случайности и шансы, вкрапленные в игру жизни.

На самом деле тем, что создает новости, является новостной интерес, а это, как известно каждому редактору отдела местных новостей, качество изменчивое - качество, которое остается в поле зрения с утра, когда редактор отдела местных новостей садится за свой письменный стол, и до позднего вечера, когда ночной дежурный редактор утверждает окончательную форму номера. Причина этого в том, что ценность новости относительна, и событие, случившееся позже, может снизить и часто снижает ценность события, случившегося раньше. В этом случае менее важная новость должна уступить место более поздней и более важной.

Забавные происшествия и события типа «хотите верьте, хотите нет», попадающие в новости, ценны для редактора тем, что их всегда можно вынуть из готового набора, дабы поместить на их место что-то более горячее и более неотложное. В любом случае новостями в целом всегда становятся события и происшествия, которые публика готова воспринять: победы и поражения на футбольном поле или на поле битвы, то, чего боятся, и то, на что надеются. Тем не менее, если учесть огромное число людей, ежегодно гибнущих и получающих увечья в дорожно-транспортных происшествиях (в 1938 г. число погибших составило 32 600 человек), трудно понять, почему эти колоссальные потери редко проникают на первую страницу газеты. Видимо, это расхождение объясняется тем, что автомобиль, в отличие от войны, стал восприниматься как одна из постоянных черт цивилизованной жизни.

Следовательно, новость, по крайней мере в строгом смысле слова, - это не рассказ и не анекдот. Это нечто, представляющее для человека, который ее слышит или читает, скорее прагматический, нежели оценочный интерес. Новость, как правило, хотя и не всегда, ограничивается событиями, которые приносят внезапные и решительные изменения. Это может быть событие вроде недавнего случая, когда цветная семья в Филадельфии, Фрэнсис и Бен Мейсоны, выиграла целое состояние на ирландском тотализаторе[5]. И это может быть трагический инцидент вроде боя у берегов Уругвая, в результате которого был потоплен германский боевой корабль «Граф Шпее», а его капитан покончил с собой. Эти события были не только чем-то новым, т.е. тем, что вызвало внезапное решительное изменение в ранее существовавшей ситуации. Поскольку о них сообщили в газетах и мы над ними задумались, они приобрели еще и новое, идеальное значение: первое - значение подлинно инте-

ресной истории, второе - значение трагедии, чего-то такого, что, по выражению Аристотеля, должно внушать «жалость и ужас». События вроде этих обычно запоминаются. Со временем они могут стать легендами или сохраниться в народных балладах. Легенды и баллады не нуждаются в датах, именах персонажей и названиях мест, которые бы позволяли проверить их подлинность. Они живут и сохраняются в наших памятях и в памяти публики в силу своей человеческой интересности. Как события они уже перестали существовать. Они выживают как своего рода призрачный символ чего-то, что представляет всеобщий и вечный интерес, как идеальная репрезентация того, что является истинным в жизни и человеческой природе всегда и везде.

Итак, новость как форма знания, как нам представляется, вносит своей летописью событий вклад не только в историю и социологию, но и в фольклор и литературу; она вносит свою лепту не только в социальные науки, но и в знание о человеке вообще.

IV

Социологические горизонты приобрели недавно новые измерения. Социальная антропология, уже не интересуясь одним только примитивным обществом, начала изучать не только историю, но и естественную историю и функцию институтов. Тем самым она стала все больше присваивать себе сферу социологических интересов и исследований. Психиатрия аналогичным образом выяснила, что неврозы и психозы - болезни личности, а последняя есть продукт социальной среды, создаваемой взаимодействием личностей. В это же время в США и Европе возмужала социология права, трактующая как естественные продукты нормы, которые суды стремятся рационализировать, систематизировать и применять к конкретным случаям. Наконец, недавно были предприняты интересные попытки вовлечь изучение самого знания в предметную область социологической дисциплины.

Теории знания существовали со времен Парменида. Но до сих пор их интерес был прикован не столько к знанию как данности, сколько к истине, или достоверному знанию, как идее и идеалу. Социологию знания не интересует, чем конституируется достоверность знания, т.е. утверждений о принципах или фактах; ее интересует, при каких условиях возникают разные виды знания и какие функции каждый из них выполняет.

Большинство форм знания, обретших статус науки, возникли в долгой истории человечества совсем недавно. Новость - одна из самых древних и элементарных форм знания. Было время, причем не так давно, когда не было ни философии, ни истории, ни вообще рационального знания как такового. Были только миф, легенда и магия. Того, что мы называем сегодня точными науками, не было до эпохи Возрождения. Социальные науки возникли, грубо говоря, лишь в последние полвека. По крайней мере, лишь в последние полвека они начали приобретать некое подобие научной точности благодаря более широкому применению статистики.

Новость, насколько ее вообще можно считать знанием, видимо, так же стара, как человечество, и, может быть, даже еще старше. Низшие животные не лишены разновидности коммуникации, в чем-то схожей с новостями. Цыплята понимают «кудахтанье» курицы-наседки как обозначающее либо опасность, либо пищу и соответствующим образом на него реагируют.

Я вовсе не хочу сказать, что любой вид коммуникации в стаде или стае имеет характер обмена новостями. Тем, что обычно при этом передается, является своего рода заразительное возбуждение -иногда просто ощущение благополучия и безопасности в стадной ассоциации, в других случаях - чувство беспокойства и тревоги, проявляющееся в том, что стадо сбивается в кучу, и часто от этого еще более усиливающееся. Представляется вероятным, что это всепроникающее социальное возбуждение, необходимое для существования стада как социальной единицы, служит также и средством передачи новостей или того, что в стаде им соответствует.

В жаргоне военных моряков есть выражение «the fleet in being» [«флот, готовый к боевым действиям»], означающее, что образующие флотилию корабли находятся в состоянии коммуникации и достаточно мобилизованы, чтобы быть способными к слаженному действию того или иного рода. Это же выражение можно применить к сообществу, обществу и стаду. Общество пребывает «в состоянии готовности», когда индивиды, его составляющие, оказываются до такой степени еп rapport, что их, независимо от того, способны они к объединенному коллективному действию или нет, можно описать как участвующих в общем, или коллективном, существовании. В таком обществе диффузное социальное возбуждение стремится, подобно атмосфере, окутать всех участников общей жизни и дать направление и тенденцию их интересам и установкам. Индивидами такого общества словно овладевает некое общее настроение, или состояние духа, опреде ляющее для них диапазон и характер их интересов и их установок, или тенденций действовать. Наиболее наглядная иллюстрация этого смутного социального напряжения, или состояния духа в сообществе, - постоянное и вездесущее влияние моды.

В некоторых случаях и при определенных условиях это коллективное возбуждение, столь необходимое если не для понимания, то для коммуникации, достигнув высокого уровня интенсивности, начинает ограничивать репертуар реакций, одновременно повышая интенсивность расторможенных импульсов. Последствия этого являются такими же, как и в случае внимания у индивида. Исключительное внимание к одним вещам сдерживает реакции на другие вещи. Для общества это означает ограничение репертуара и характера новостей, на которые оно будет коллективно или индивидуально реагировать.

Рост социального напряжения в самой элементарной его форме можно наблюдать в стаде, когда оно по какой-то причине приходит в беспокойство и начинает сбиваться в кучу. По мере нарастания беспокойства напряжение быстро растет. Эффект такой, словно сбивание в кучу создало в стаде состояние ожидания, которое, по мере роста его интенсивности, повышает неминуемость того, что вот-вот какая-нибудь случайность - удар грома или щелчок кнута - погрузит стадо в состояние беспорядочной паники.

Нечто подобное происходит и с публикой. По мере нарастания в ней напряжения пределы ее интереса сужаются, и круг событий, на которые она будет реагировать, ограничивается. Циркуляция новостей ограничивается; дискуссия прекращается, и возрастает неизбежность какого-то действия. Это сужение фокуса общественного внимания, как правило, повышает влияние лица или лиц, господствующих в сообществе. Однако существование этого господства зависит от способности сообщества или его лидеров удерживать напряжение. Так появляются диктаторы; и так они удерживаются у власти. Именно этим объясняется потребность диктатуры в того или иного рода цензуре.

Новость циркулирует, по-видимому, лишь в обществе, в котором есть некоторая степень раппорта и некоторый уровень напряжения. Воздействие же новости, поступающей извне круга общественного интереса, состоит в том, что она рассеивает внимание и тем самым стимулирует индивидов действовать по своей инициативе, а не по наущению господствующей партии или личности.

В обычных условиях - т.е. в мирное время, а не во время войны или революции - новость обычно распространяется по мере умножения средств коммуникации на все более широкую территорию. В таких условиях в обществе и его институтах продолжают происходить изменения, но происходят они постепенно и сравнительно неощутимо. В других условиях, во время войны или революции, изменения происходят бурно и зримо, но при этом они катастрофичны.

Постоянство институтов в обычных условиях зависит от их способности или способности сообщества, частью которого они являются, адаптироваться к технологическим и иным, менее очевидным, изменениям. Но эти изменения и их последствия проявляют себя в новостях не только напрямую, но и косвенно. Такие институты, как католическая церковь или японское государство, смогли пережить драматичные изменения эпохи, потому что оказались способными реагировать на изменения в условиях существования, причем не только на физически и очевидно им навязанные, но и на те, которые предвосхищались и отражались в новостях.

Я уже указал на роль новостей в мире политики: они служат основой для дискуссий, в которых формируется общественное мнение. Такую же важную роль новости играют в мире экономических отношений, ведь цены товаров - в том числе денег и ценных бумаг, - регистрируемые на мировом рынке и на каждом зависящем от него локальном рынке, основываются на новостях.

Обмены столь чувствительны к событиям во всех частях земного шара, что каждое колебание в моде или погоде обычно отражается на ценах в этих обменах. Я уже говорил, что новость -явление мирское. Но ныне наступают времена, когда изменения так велики и катастрофичны, что индивиды и народы уже не интересуются земными делами. В таком случае люди, разочарованные в своих стремлениях и упованиях, отворачиваются от мира секулярных дел и ищут покоя и утешения в бегстве из большого мира в безопасность маленького мира семьи или церкви. Функция новостей - ориентировать человека и общество в действительном мире. В той мере, в какой они с ней справляются, они помогают сохранению душевного здоровья индивида и прочности общества.

Хотя новости - более ранний и элементарный продукт коммуникации, чем наука, последняя ничуть их не заменила. Напротив, с экспансией средств коммуникации и развитием науки важность новостей неуклонно росла.

Более совершенные средства коммуникации в сочетании с огромными объемами знания, накопленными в библиотеках, музеях и ученых обществах, сделали возможной более быструю, точную и основательную интерпретацию происходящих событий. В итоге люди и места, ранее далекие и легендарные, сегодня известны каждому читателю ежедневной прессы.

В сущности, рост средств коммуникации привел к тому, что каждый человек даже в самой далекой части мира может теперь реально участвовать в событиях - по крайней мере как слушатель, если не как зритель - в тот самый момент, когда они реально происходят в какой-то другой части мира. Недавно мы слушали, как Муссолини в Риме обращался с балкона к своим фашистским последователям; мы слышали, как в берлинском Рейхстаге Гитлер поверх голов своих преданных сторонников обращался не просто к президенту, а к народу США. Мы даже имели возможность услышать условия исключительно важного Мюнхенского соглашения через десять секунд после того, как его подписали представители четырех ведущих держав Европы и мира. Тот факт, что такие важные акты, как эти, могут быть столь быстро и публично консум-мированы, внезапно и радикально изменил характер международной политики, так что теперь нельзя даже гадать, какое будущее уготовано Европе и миру.

В современном мире роль новостей по сравнению с некоторыми другими формами знания (например, историей) не уменьшилась, а возросла. Изменения в последние годы были столь быстрыми и радикальными, что современный мир, похоже, утратил историческую перспективу, и теперь мы живем изо дня в день в том, что я назвал ранее «мнимым настоящим». В этих обстоятельствах история, видимо, должна читаться и писаться главным образом для того, чтобы позволить нам, сравнив настоящее с прошлым, понять, что вокруг нас происходит, а вовсе не для того, чтобы, как говорят нам историки, знать, «что в действительности произошло».

Так, Элмер Дэвис в статье, опубликованной недавно в «Saturday Review», заявляет, что в 1939 г. «подлежат прочтению» две книги: «Mein Kampf» Гитлера и «История Пелопоннесской войны» Фукидида (431 г. до н.э.). Он рекомендует историю Пелопоннесской войны, поскольку, по его словам, «Фукидид был не только блестящим аналитиком человеческого поведения, как индивидуального, так и коллективного», но одновременно и «великим репортером».

Также в качестве характерной приметы нашего времени отмечается, что как новости, сообщаемые в американских газетах,

1

все более обретали характер литературы, так и беллетристика -самая популярная форма литературы после газеты - все более приобретала характер новостей1.

Романы Эмиля Золя были по существу репортажами о нравах Франции его времени; а «Гроздья гнева» Стейнбека называют эпохальным репортажем о жизни испольщика в Соединенных Штатах.

Видимо, мы живем в эпоху новостей, и одним из важнейших событий в американской цивилизации было рождение репортера.

  • [1] Park R.E. News as a form of knowledge // Park R.E. Society, collective behavior, news and opinion, sociology and modem society. - Glencoe (IL): Free press, 1955. - P. 71-88. Статья впервые опубликована в: American j. of sociology. - Chicago, 1940. - Vol. 45, N 5. - P. 669-686. Перевод впервые опубликован в: Социальные и гуманитарные науки. Сер. 11, Социология: РЖ/ РАН. ИНИОН, - М., 2002,-№ 1. - С. 96-115. Для настоящего издания он заново сверен и отредактирован. 2 James W. The principles of psychology. - N.Y.: Holt & co., 1896. - Vol. 1. -P. 221-222.
  • [2] «Обычно биолог мыслит развитие как нечто совершенно отличающееся от такой модификации поведения опытом; однако время от времени выдвигалась идея, что основа наследственности и развития имеет фундаментальное сходство с памятью... Рассматриваемый таким образом, весь ход развития есть процесс физиологического научения, начинающийся с простого опыта разных столкновений с внешним фактором и претерпевающий одно видоизменение за другим по мере того, как появляются новые опыты в жизни организма или его частей по отношению друг к другу» (Child С.М. Physiological foundations of behavior. - N.Y.: Holt, 1924. - P. 248-249, цит. no: Thomas W.I. Primitive behavior. - N.Y.: McGraw-Hill, 1937.-P. 25).
  • [3] Freeman Е.А. Comparative politics. - L.: Macmillan & Co, 1873. 2 Социологическая точка зрения проявляется в историческом исследовании сразу, как только историк переходит от изучения «периодов» к изучению институтов. История институтов - иначе говоря, семьи, церкви, экономических институтов, политических институтов и т.д. - неизбежно ведет к сравнению, классификации, образованию имен или понятий, обозначающих классы, и в конце концов к формулировке закона. В ходе этого процесса история становится естественной историей, а естественная история постепенно превращается в естественную науку. Короче говоря, история становится социологией (ParkR.E., Burgess Е. W. Introduction to the science of sociology. - Chicago: Univ, of Chicago press, 1921. - P. 16). Термин Дж. Г. Мида. - Прим, перев.
  • [4] Мир дискурса в том смысле, в котором обычно употребляется этот термин, есть всего лишь особая лексика, хорошо понимаемая и подходящая к специфическим ситуациям. Однако в случае той или иной специальной науки он может включать корпус более точно определенных терминов, или понятий, который будет тяготеть к большей или меньшей систематичности. Например, история не пользуется или почти не пользуется специальными понятиями. В свою очередь, социология и вообще любая наука, которая пытается быть систематичной, ими пользуются. Приобретая систематический характер, понятия конституируют «рамку соотнесения» (frame of reference).
  • [5] См.: Time. - N.Y., 1939. - Dec. 25. - Р. 12.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >