Новость и интересная история

Современная наука все успешнее вовлекает в сферу рационального объяснения и рационального контроля те неуловимые личные и политические силы, о наличии которых мы всегда знали, но которые мы до сих пор не могли измерить. Так, мы создали относительно эффективные процедуры для таких разных видов деятельности, как измерение общественного мнения, поддержание дисциплины на предприятиях, организация забастовок и разжигание революций. Одновременно мы создали что-то вроде науки рекламы и пропаганды, и она добилась заметных результатов в мире бизнеса и в мире политики.

В этих и прочих исследованиях в данной области общественное мнение было предметом весьма заинтересованного изучения, хотя, если не брать книгу Липпмана «Свобода и новости»1, почти не было попыток исследовать природу новостей и их политическую и социальную функции. Это тем примечательнее, что общественное мнение, вообще говоря, рождается только в ходе обсуждения новостей и событий, разрушающих рутину повседневной жизни.

Науке свойственно непременно задавать как один из первых и последних вопросов следующий: что представляет собой эта вещь, интересующая главным образом эту конкретную науку и это конкретное исследование?

Эта книга, помимо прочего, является попыткой дать принципиальный ответ на вопрос: что такое новость? Ее можно охарактеризовать как разведочное исследование с целью выяснить, что говорили и что обычно знают о новостях, их разных типах и применениях. Во всяком случае, для целей систематического исследования в данной области необходимо рабочее понятие, в котором новость была бы четко отграничена от других форм, в которых информация о текущих событиях попадает в широкое обращение, в частности, от слухов, от сплетен и от пропаганды.

В этом исследовании меж тем внимание сосредоточено на различии между двумя основополагающими типами, или, как можно еще сказать, двумя основополагающими аспектами новостей. А потому мне показалось уместным написать что-то вроде введения о новости вообще и некоторых сопутствующих и связанных с ней предметах, с которыми неизбежно приходится иметь дело при обсуждении интереса к людям и интереса к новостям, как они выражены в газете. Это кажется тем более важным, что любое исследование, начинающееся с вещей конкретных и фактических и нацеленное на получение сравнительно абстрактной концепции, должно одновременно позаботиться и об определении того общего поля, в котором исследуемая вещь располагается.

Есть любопытный факт, из тех фактов человеческой природы, которые философы не раз замечали и регистрировали еще до того, как исследование человеческой природы стало систематическим и научным, состоящий в том, что вещи, которые большинство из нас хотело бы обнародовать, - это не те вещи, которые большинство из нас хотело бы прочитать. Мы можем упрямо печатать то, что является или кажется нам поучительным, но читать хотим то, что нам интересно. И это причина - по крайней мере, одна из причин -того, почему «Congressional Records» и «Nation» имеют крошечный тираж по сравнению с «Time», «New York Times» и коммерческой прессой вообще. В сущности, у нас вообще есть газеты в современном смысле этого слова лишь потому, что около столетия назад - точнее, в 1835 г. - некоторые издатели газет в Нью-Йорке и Лондоне открыли, (1)что большинству людей, если они вообще умеют читать, проще читать новости, а не мнение редактора, и (2) что обычному человеку хотелось бы, чтобы его развлекали, а не поучали. Для той поры это по характеру и важности было самое настоящее открытие. Оно было сродни открытию, сделанному позже в Голливуде, что джентльмены предпочитают блондинок. Во всяком случае, последовательному применению этого принципа газета обязана не просто своим сегодняшним характером, но и своим выживанием как вида. Это точно было верно до тех пор, пока выживание заключало в себе активную конкуренцию за тираж. Но с тех пор, как существующая пресса завоевала во многих местах монополию на новости и внимание публики, этой ситуации уже нет, и борьба за существование в газетном мире приобрела иной характер.

Говорят, что газетчиками, как и поэтами, рождаются, а не становятся. В отличие от большинства других образцов народной мудрости, эта поговорка, видимо, верна менее чем наполовину. Несомненно, некоторые люди быстрее ловят новости, чем другие. Однако то, что в отделах новостей называют «нюхом на новости», не есть прирожденная особенность человеческой природы. Напротив, обычно это завоеванное тяжким трудом приобретение, и приобрести это умение легче на работе, чем в учебной аудитории, даже если последняя располагается в школе журналистики.

Чему репортер в конце концов учится, работая в газете, так это искусству смотреть на события как на свидетельства какой-то прогрессии, всю значимость которой он не берется оценить. Несомненно, полная истина в отношении того или иного события включает окончательное и определенное утверждение о том, что с ним надлежит делать. Такое утверждение, однако, предполагает, что в нашем распоряжении есть все относящиеся к делу факты. Кроме того, видимо, в самой природе новостного сообщения заложено то, что оно не бывает окончательным и что новость анонсирует события, а не интерпретирует их. Истолкование новостей -функция редактора, историка и публики. Как только эти авторитеты заговорили, пусть даже на уровне простого беглого обзора, события перестают быть новостями и становятся историей.

Более того, приобретая «нюх на новости», репортер учится смотреть на события более или менее безлично, видя их так, как они, вероятно, выглядели бы в глазах его публики, а не такими, какими они предстали бы, будучи истолкованными с его собственной наивной точки зрения или с точки зрения любого другого нормального эгоцентричного индивида.

К тому же существует не одна публика, как иногда думают, а множество публик. Фактически у каждого раздела газеты, начиная с колонки «Общество» и заканчивая спортивной страничкой, есть своя публика, и каждая из этих публик имеет свое представление о том, что такое новость, и свое определение того, что такое факт. Любопытно также, что публики, читающие новости в тема-278

тических разделах, неизменно лучше осведомлены и более критичны в отношении того, что они читают, чем публика, читающая первую полосу. Во всяком случае - и именно к этому я вел, - каждый газетчик должен знать свою публику и уметь представлять факты без эмоций и комментариев, за исключением тех, которые нужны, чтобы сделать их понятными и читабельными для публики, которой они адресованы.

Среди того, чему должен прежде всего научиться начинающий репортер и научиться чему труднее всего, - обязанность отсекать сентиментальщину и предоставлять читателю возможность самому извлечь смысл из изложенного. Писательское мастерство состоит в умении рассказать историю так, чтобы надлежащие эмоции возникли не у автора, а у читателя. Репортерское искусство состоит в умении преподнести факты так, чтобы обе противостоящие стороны восприняли их как факты, хотя и могли бы разойтись в их интерпретации.

Если, как часто бывает, разные индивиды извлекают из одной истории разный и даже противоположный смысл, то ведь это и есть настоящая новость: нечто, заставляющее людей говорить, по выражению Чарльза А. Даны. То, что оставляет их равнодушными, новостью определенно не является.

Если новостное сообщение вызвало одновременно бурное одобрение и яростное неодобрение со стороны разных членов одной и той же публики, то это по крайней мере признак того, что события были изложены объективно. С точки зрения газеты объективность не может идти дальше этого. В конце концов, факты -всего лишь факты в мире дискурса, а у каждой публики, как я предположил, такой мир свой. Это, однако, не более чем приложение общего принципа относительности к повседневным делам и к тривиальным, но от этого не менее важным, аспектам личной жизни.

Я мог бы, пожалуй, добавить здесь на полях, что даже газета имеет свои каноны объективности. Например, газеты требуют, чтобы для каждой новости указывались дата и место события; также они требуют, чтобы называемые лица представали под своими подлинными именами. Это диктуется той же причиной, которая требует, чтобы в отчете о научном исследовании, претендующем на научную весомость, детально описывались операции, с помощью которых были получены его результаты. Это делается для того, чтобы факты можно было проверить. Подлинные истории и рассказы о жизни, публикуемые анонимно или под псевдонимами, могут быть человеческими документами, но это не новости.

Конечно, не все публикуемое в газетах является новостями. Частично это реклама, частично редакционные материалы, многое- просто чтиво, «близкое к рекламе». Главная трудность, с которой сталкивались исследователи прессы в своих спорадических попытках оценить и сравнить содержание газет, состояла в том, чтобы четко развести и описать разные типы материалов, попадающих на газетные страницы. В сущности, коммерческая пресса стала с течением времени сугубо земным делом, своего рода общим носителем, готовым растиражировать все, публикация чего окупается: беллетристику, фотографии, комиксы.

Разумеется, функции редакторской страницы и колонок новостей очень различаются. Фактически они настолько различны, что редко удается достичь полного взаимопонимания между редакторским отделом и отделом новостей. С точки зрения редакторского отдела, новость интересна тогда, когда предлагает несколько коротких и ярких замечаний о вещах вообще или служит темой для передовицы в поддержку политики или программы газеты, если она у нее есть. С точки зрения репортера и отдела новостей, каждое событие освещается или должно освещаться по его индивидуальным достоинствам, в зависимости от степени интереса, который оно скорее всего вызовет у самого широкого круга читателей, и без всякой оглядки на чью-либо политику или дальние последствия для индивидов или общественности.

Единственной политикой, которую склонен признавать репортер, является политика, заставляющая каждого публичного человека, если уж не каждого частного гражданина, жить и работать под прожектором настырной и беспощадной публичности, как если бы каждый день был судным днем.

Если репортер понял правила игры и она ему понравилась, он начинает гоняться за новостями с таким же страстным и безличным интересом, с каким гончая охотится на кролика. Газета не является для него профессией. Она не возлагает на него обязанностей и не предлагает никаких постоянных и адекватных вознаграждений за предприимчивость и преданность, коих она от него требует. Это как искусство для художника - не столько карьера, сколько форма возбуждения и образ жизни.

Тем, что придает задаче репортера характер игры, служит необходимость добывать факты - добывать их быстро и в полном объеме. Самую суть новости составляют время и место, и именно здесь пролегает различие между новостной историей (news story) и вымышленной историей (fiction story), если прибегнуть к жаргону отдела новостей.

То же самое можно сказать и иначе: новость имеет дело с событиями в реальном мире и черпает всю свою важность из этого факта. Художественная проза и искусство вообще символичны по своему характеру и имеют дело с событиями в идеальном мире, находящемся вне времени и пространства. Поэтому художественная проза и искусство лишены важности в том смысле, в каком это слово применимо к новостям.

По-видимому, именно это понятие важности является в конечном счете отличительной и определяющей спецификацией в представлении о новостях. Чтобы события имели для читателя характер новостей, они должны быть не просто интересными, а важными. Но важность как качество, видимо, в чем-то сродни горячему и холодному; иначе говоря, она зависит от времени и места. В эмпирическом мире нет ничего подобного абсолютной, или вневременной, важности. То, что в одно время является новостью, перестает быть ею в другое, поскольку излагаемые события перестают быть интересными. История часто не уступает в интересности новостям. Но события, зарегистрированные историей, перестали быть важными, так как с ними уже ничего нельзя сделать. С другой стороны, когда уже ничего нельзя сделать с событиями, о которых сообщалось в газете, они тоже уже не новости.

Газетчики узнают новость, когда ее видят, потому что знают благодаря своего рода инстинкту, что важно в данное время и в данном месте в их мире и для их публики. Чтобы это делать, им нужно хорошо ориентироваться в мире, о делах которого они сообщают, но быть не настолько в него вовлеченными, чтобы терялась способность глядеть на события с отстраненностью критически мыслящего наблюдателя. По сути, газетчики, не обладая экспертным или профессиональным интересом к вопросам, о которых они пишут, приобретают экстраординарное знание того, что считает или будет считать после публикации новостью та общая или специальная публика, для которой они пишут. При этом примечательно, что обыватели - люди свободных профессий, бизнесмены, реформаторы и даже политики - имеют весьма слабое представление о том, какие вероятные последствия будут иметь газетные сообщения после того, как дойдут до широкой общественности.

Именно благодаря тому, что газетчики имеют это особое знание, в Соединенных Штатах за последние 75 лет развилась новая профессия, у истоков которой стояли, видимо, П.Т. Барием и его «Величайшее шоу на земле». Это профессия пресс-секретаря, или, как его стали теперь называть, консультанта по связям с общественностью. Каждый публичный человек и каждое публичное учреждение, включая крупные университеты, правительственные департаменты и президента Соединенных Штатов, имеют своих пресс-секретарей: людей, сделавших профессию из знания того, когда и как следует выступать перед публикой, и знания того, как эти выступления будут восприняты. В США пресса, пресс-секретари и так называемые группы давления, действующие в основном через прессу, в какой-то мере превзошли Конгресс в формировании общественного мнения и, косвенно, в формировании законодательства.

Большинство этих экспертов по связям с общественностью -бывшие газетчики, отказавшиеся от карьеры летописцев текущей жизни и ставшие личными консультантами администраторов и директоров наших учреждений, публичных и частных. Это кудесники, функция которых состоит в расшифровке для нынешних валтасаров зловещих надписей на наших стенах, коими являются рассказы о событиях дня, помещаемые в ежедневной прессе.

Интерес Валтасара к новостям своего времени был, вероятно, всецело прагматическим. Однако текущие дела, находящие отражение в прессе, часто представляют для философски мыслящего читателя и для любого, кому на миг удается избавиться от груза личных и практических забот, интерес совершенно иного рода. В момент праздного времяпрепровождения человек может читать газету с тем же интересом, с каким разглядывают через окно толпу, плывущую по тесной улице. Он может читать газету, не обращая ни малейшего внимания на важность новостей. Лучшие примеры подобного рода новостей - забавные сообщения, которые «Time» отбирает из газет по всей стране и печатает время от времени под рубрикой «Всякая всячина». Вот образчик, взятый из номера от 22 августа 1938 г.:

ПОД НОГАМИ

16-футовая статуя Вашингтона работы покойного скульптора Лорадо Тафта, на протяжении 29 лет позорным образом пылившаяся в Сиэтле, водружена наконец на 27-футовый пьедестал неподалеку от Художественной галереи Генри при университете штата Вашингтон. У ног Вашингтона нашли три недостойных предмета: пробку из-под виски, дырявый воздушный шарик и замызганную записку «дорогому Гарри». Вот она: «Привет, парнишка... Чем занят в последнее время? Как насчет тех долгих прогулок, какие у нас бывали? Пока, снеговик . Не знаю, дойдет ли до тебя записка. Знал бы, еще много как бы тебя назвал. Ну да и хрен с тобой. Микки».

Это пример того типа новостей, который можно назвать «хотите верьте, хотите нет». Такие материалы, которые могли представлять новостной интерес для читателей тех газет, в которых они изначально были напечатаны, начисто лишены важности в том контексте, в котором они появляются в «Time». Это фактура и, предположительно, часть новостей. Но читают их попросту потому, что они забавны, комичны, или потому, что в них отражаются стороны жизни, относительно универсальные и вневременные с точки зрения нашего интереса к ним. Они одинаково интересны, где бы их ни читали - в Арустуке, шт. Мэн, или в Валла-Валла, шт. Вашингтон. Такие материалы интересны не потому, что имеют практическое жизненное значение; во всяком случае, в них нет ничего, что настойчиво требовало бы от человека пересмотра собственных планов или смены установок. Напротив, они всего лишь производят впечатление и, видимо, перебрасывают нас из мира текущих локальных дел во вневременной мир идей и фантазий. Они нам интересны, но интересны примерно в том же духе, что и «Алиса в стране чудес» или экранные фантазии Уолта Диснея.

Между тем в новостях обнаруживаются и иные вещи, которые не могут быть классифицированы как анекдоты или как истории типа «хотите верьте, хотите нет», но которые тем не менее, заключая в себе нечто, делающее их значимыми и придающее им более или менее универсальный и символический характер, обречены на то, чтобы их запоминали, повторяли и широко разносили независимо от времени и места, в которых они появились. В конце концов они могут найти себе место в общей совокупности идей, сохраняющихся вне того контекста, который окружал их в локальной истории. В таком случае они могут явиться в обличье народных сказаний и стать после дальнейшей переработки темами формальной литературы и искусства.

Иногда писатели, как, например, Бен Хехт в «1001 полудне в Чикаго» и Теодор Драйзер в «Американской трагедии», знали, как без помех со стороны времени и расстояния преобразовать мерзкие инциденты полицейско-судебной трагедии в язык и идиому вдумчивой и утонченной литературы. Однако если говорить в целом,

Наркоман, употребляющий кокаин. - Прим, перев.

отчеты об этих происшествиях - как и народные баллады, которые им предшествовали, - остаются своего рода популярной литературой для увеселения и наставления пролетарской публики городов.

В жаргоне газетной редакции эти трагические эпизоды, как и забавные анекдоты, читаемые просто в силу заложенной в них интересности и почти без соотнесения с действительным миром людей и событий, в котором они имели место, фигурируют как «интересные истории» (human interest stories). Низшая форма интересной истории, причем самая популярная, - это, несомненно, уже упомянутая выше история типа «хотите верьте, хотите нет».

Каждый газетчик знает, что такое интересная история, хотя и может испытывать трудности с ее определением. Именно она превращает новость в рассказ, который будут читать ради него самого, даже если читателя он вообще не интересует как новость. Человеческий интерес - универсальный элемент в новостях. Именно он придает новостной истории ее символический характер. Именно способность раскрыть и истолковать человеческий интерес в новостях делает репортера литератором, а новостную историю -литературой. И именно в интересной истории почти стирается различие между новостной историей и вымышленной историей, т.е. художественным рассказом.

Наиболее ярким примером тенденции новостной истории к принятию литературной формы, а изящной словесности к принятию характера репортажа является, пожалуй, недавно опубликованный роман Стейнбека «Гроздья гнева», который кто-то охарактеризовал как «историю, которая обещает стать чем-то вроде “Хижины дяди Тома” для Испольщика».

Именно практика драматичного приукрашивания новостей и наполнения их душещипательными деталями, возникшая вместе с так называемой Желтой Прессой, превратила газету в Соединенных Штатах и, в меньшей степени, в других странах, включая Японию, из более или менее хладнокровной летописи событий в разновидность популярной литературы. Разумеется, в разных газетах эта трансформация произошла в разной степени. Издатели вроде покойного Адольфа Окса, выпускавшего «New York Times», пытались сделать свои газеты хроникой событий, так чтобы они были чем-то вроде исторических летописей нашей эпохи. Другие издатели, такие как Уильям Рэндольф Херст, пытались сделать газету просто разновидностью литературы, использующей новости как темы для романтических историй, - историй наподобие тех, которые отражены в народных балладах, историй любви и смерти.

Эти газеты, каждая в соответствии со своей особой политикой, пытались документировать новости. «New York Times» старалась, в меру возможности, печатать в полном объеме речи и официальные документы, которые могли бы когда-нибудь заинтересовать историков политики. Мистер Херст, в свою очередь, охотился за человеческими документами и, делая это, явно помогал рождению новой моды на так называемые журналы «подлинных историй». Таким образом, если «Times» стремилась сберечь факты для истории, то вклад мистера Херста лежал в области литературы и социологии.

Самым последним применением жизненной истории, или человеческого документа, для понимания и интерпретации человеческой природы и общества стала книга «Таковы наши жизни», выпущенная при поддержке Университета Северной Каролины .

Интересная история или, лучше сказать, интересный аспект новостей - главная тема настоящей книги. Важность подобного исследования для ученого, изучающего общество и человеческую природу, состоит, видимо, в том, что оно открывает для эмпирического исследования вопрос о роли и влиянии не просто газеты, а популярной литературы вообще в современной жизни. До сих пор полагали, что влияние прессы лежит всецело в области общественного мнения и политики; но с приходом кинематографа и ростом популярности подлинных историй в газетах и других медиа ученые стали сознавать более глубокие и всепроникающие воздействия популярной литературы и массового искусства на институты и человеческие отношения вообще.

* These are our lives: As told by the people and written by members of the Federal Writers’ Project of the Works Progress Administration in North Carolina, Tennessee and Georgia. - Chapel Hill (NC): Univ, of North Carolina press, 1939.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >