Древнейшие межславянские культурные связи и судьбы кирилло-мефодиевского наследия в национально-региональных традициях Древнерусская культура в контексте средневековых славянских (на материале книжности): Вместо предисловия

Древнерусская книжная культура XI—XVI вв. (для последних полутора столетий следует говорить уже о двух ее вариантах — великорусском («московском») и украинско-белорусском) при сопоставлении с книжно-литературной традицией других славянских стран вполне может быть охарактеризована как культура-хранительница или культура-наследница. Такое определение не относится к оценке оригинального древнерусского литературного наследия (безусловно, одного из самых обширных, если не самого обширного в славянском мире), а касается, естественно, только крута памятников, общего для всех (либо значительной части) средневековых славянских литератур. Функция сохранения памятников предшествующих эпох (при этом относящихся не только к собственной традиции) в значительной мере свойственна всем славянским литературам, восходящим к кирилло-мефодиевскому наследию1, но, пожалуй, именно на древнерусском материале она особенно заметна. Здесь при развитой оригинальной литературе степень сохранности заимствованных памятников значительно выше, а круг их порой заметно шире, чем в литературах, их породивших. Излишне напоминать, что без обращения к восточнославянской традиции невозможна сколь-либо полноценная реконструкция древнейших славянских литератур — Великой Моравии (вторая половина IX в.), Первого Болгарского царства (последняя четверть IX — вторая половина X в.), Чехии (X—XI вв.). Для болгарской и сербской литератур XIII—XV вв. роль русской традиции заметно более скромна, но вполне сопоставима (особенно в отношении болгарской) с ролью национальных традиций2. Число примеров сохра нения древнерусских памятников (оригинальных и переводных) в южнославянской книжной традиции, при всем историко-культурном значении этого феномена, существенно меньше как по количеству памятников, так и по количеству их списков3. И эту ситуацию явно нельзя объяснить только лучшими культурно-историческими условиями на Руси для сохранения славянского книжного наследия, хотя этот момент, бесспорно, играет определенную роль.

Древняя Русь вошла в культурный ареал Siavia cyrillomethodiana4 одной из последних стран — с принятием христианства в конце X в. Позже (в XIV столетии) в него (точнее, уже в Siavia orthodoxa) вошли лишь Валахия и Молдавия — страны с неславянским (романским) населением, но использовавшие в течение столетий (вплоть до XVII в.) церковнославянский язык в качестве языка письменности (кириллической) и богослужения. Поэтому на раннем этапе (X—XI вв.) культурные связи с другими странами ареала носили характер усвоения их наследия — Великой Моравии (через болгарское и чешское посредство), Первого Болгарского царства и Чехии. Само усвоение было по преимуществу пбстумным, поскольку Болгария была завоевана Византией в период крещения Руси и в ближайшие десятилетия вслед за этим событием (Западноболгарское царство комитопулов прекратило существование в 1018 г.), а в культуре Чехии XI в. кирил-ло-мефодиевская струя была лишь одной из традиций (наряду с латинской), и к тому же доживала последние десятилетия5. Во многом сходная ситуация сложилась и в эпоху «второго южнославянского влияния» (последняя четверть XIV — первая половина XV в.), когда Русь после длительного перерыва в культурных контактах с южными славянами (во многом вызванного татаро-монгольским завоеванием и последующим владычеством) усваивала и осваивала результаты переводного и оригинального творчества болгарских и сербских книжников конца XIII — раннего XV в.6 Хронологически это «влияние» совпало с завоеванием Болгарии османами и с последними десятилетиями полунезависимого существования (и культурного подъема) сербского деспотата (окончательно завоеванного в 1459 г.). При этом, несмотря на возможность более продолжительных контактов с Сербией, восточнославянская книжность в это время явно отражает ориентацию на среднеболгарскую традицию, что особенно заметно в орфографии7.

В целом пбстумный характер связей (наследование) является в силу исторических причин для ареала Slavia cyrillomethodiana скорее правилом, чем исключением. Болгария, Чехия, Хорватия и отчасти, вероятно, Сербия выступают в конце IX в. наследниками литературной традиции Великой Моравии, разгромленной венграми. Позднее Второе Болгарское царство, Сербия и Хорватия оказываются (наряду с Киевской Русью) преемниками традиции Первого царства. Гораздо менее известно о синхронных культурных связях — свидетельства о них сохранились преимущественно для стран Балканского полуострова: Болгарии и Сербии.

В условиях неустойчивости территории и границ культурного ареала представление о его единстве и преемственность традиции обеспечиваются единством литературного (богослужебного) языка и наличием на этом языке корпуса текстов, общего для стран этого ареала. Этот корпус, определяемый исследователями как «пласт-посредник» 8, либо ядро системы славянских литератур9, включает переводные (основу составляют литургические) и оригинальные тексты общехристианской (позднее — общеправославной) тематики.

Сам факт существования такого корпуса очевиден (и именно в его рамках наиболее интенсивно осуществлялся в Средневековье и раннее Новое время межславянский культурный обмен)|0, однако конкретный его состав нуждается в уточнениях. Внутри корпуса можно выделить три категории памятников:

  • 1. Тексты, реально представленные (целиком или фрагментарно) в древнерусской и южнославянской (хотя бы в одной из ее ветвей — болгарской или сербской) традициях11.
  • 2. Тексты, исторически несомненно присутствовавшие во всех ветвях традиции, но реально сохранившиеся лишь в одной из них (примеры: пространное житие Мефодия Моравского, «Закон судный людем», сборник слов против ариан Афанасия Александрийского в переводе Константина Преславского, «Диалоги» Псевдокесария («Вопросы Сильвестра и ответы Антония»), «Енхиридион» Эпиктета в обработке Максима Исповедника и другие).
  • 3. Тексты, которые по своему характеру относятся к общему корпусу, но не известны за пределами одной (восточно- или южнославянской) ветви традиции (примеры: седмичные поучения Григория Философа12, «Шестоднев Иакова, брата Господня»13, четьи тексты для минеи Общей14, поучения Феодосия Печерского, цикл триодных поучений Кирилла Туровского и другие).

Разумеется, для двух последних категорий абсолютно преобладают примеры из восточнославянской рукописной традиции.

Картина разницы в объеме и составе «пласта-посредника» в литературе восточных и южных славян тем более показательна, что на конец XII — первую половину XIII в. приходится период заметного оживления отношений между Русью и южными славянами («первое восточнославянское влияние»)15, обусловленный возрождением болгарской и сербской книжной традиции после длительного периода византийского владычества. При этом (довольно редкий случай для истории русско-южнославянских культурных контактов) он приходится на время существования независимых государств у всех трех народов. В этой ситуации особенно нагляден феномен «невозвращения» на славянские Балканы известных там в древнейшую эпоху литературных памятников Великой Моравии и Первого царства (хотя с точки зрения чистой логики трудно объяснить и факт отсутствия в литературах южных славян триодных поучений Кирилла Туровского16 при огромной популярности на Руси в XV в. таких же поучений Григория Цамблака).

Причину этой разницы следует искать прежде всего в характере и обстоятельствах русско-южнославянских культурных связей. На протяжении всего средневековья они не носили государственного характера17, и даже интерес восточных и южных славян к государственной истории соплеменников вплоть до XVI в. был минимальным, если не сказать нулевым. Русские летописи молчат о славянах на Балканах после походов Святослава, даже трагические события турецкого завоевания Болгарии и Сербии почти не нашли отклика у летописцев XIV—XV вв. Когда же на Балканы попал текст Русского хронографа, то сербские книжники XVI в. удалили из него русские сюжеты, сохранив лишь балканский материал18. Но и церковные (по преимуществу монашеские) связи до конца XV в. не были прямыми19 (в этом смысле даже пребывание во главе киевской митрополии в конце XIV — первой четверти XV в. архиереев-болгар — Киприана и Григория Цамблака практически не влияет на ситуацию), а осуществлялись на невысоком, полуофициальном и неофициальном уровне в столице «византийского содружества» — Константинополе, либо в одном из традиционных интернациональных монашеских центров (Иерусалим, Синай, Афон)20. Среди последних с рубежа XII—XIII вв. все большую роль в этом отношении играет Афон, в XIV—XV вв. его значение вполне сравнялось со значением столицы империи. Эти центры, в силу их интернационального характера, действительно представляли широкие возможности для литературного обмена, во многом зависевшего от проявления личной инициативы. Однако база для него (круг памятников) у восточных и южных славян была исходно неравной. Даже в Палестине и на Синае, где и южносла вянские и русские монахи были достаточно удалены от родины (и при существовании для последних, вероятно, до середины XIII в., «стационарной базы» — русского Благовещенского монастыря в Палестине, упоминаемого в житии Евфросинии Полоцкой), южнославянские рукописи (правда, более поздние — XIV в.) бесспорно преобладают21. Еще в большей степени ситуация должна была отличаться в Константинополе и на Афоне, в силу их близости к южнославянским землям. В распоряжении восточнославянских книжников последней четверти XIV — первой половины XV в. здесь был практически весь корпус южнославянских переводов с конца XIII в. Южнославянские книжники во второй половине XII — первой половине XIII в. находились в значительно менее выгодных условиях. Их возможности знакомства с корпусом литературных памятников, известных на Руси (в полном виде представленном, возможно, даже не во всех кафедральных книгохранилищах Киевской митрополии), ограничивались достаточно скромной библиотекой Пантелеймонова монастыря22, новыми переводами с греческого, выполненными в Константинополе и на Афоне (Пролог Константина Мокисийского, Пандекты Никона Черногорца), в работе над которыми участвовали, возможно, и русские и южнославянские книжники, и довольно случайным набором текстов в книгах, привезенных из разных городов Руси иноками и паломниками.

Заметные перемены в общеславянском литературном корпусе (и в том числе в составе его древнейшей части) наблюдаются у южных славян в поствизантийский период («второе восточнославянское влияние»), когда меняется сам характер и даже уровень связей. Поездки паломников и иноков из Московского государства и Великого княжества Литовского (позднее — Речи Посполитой) продолжаются и даже становятся более частыми и регулярными. Соответственно, продолжаются и вклады в монастыри Святой Горы (в том числе и книг), но до широкого распространения восточнославянского книгопечатания (конец XVI в.) они мало влияют на ситуацию. Новшеством эпохи являются монастырские и архиерейские посольства, приезжающие на Русь и в Киевскую митрополию за финансовой поддержкой и принимающие пожертвования по пути следования23. В этих условиях возможности для знакомства южнославянских книжников с восточнославянской книжно-литературной традицией значительно расширяются. А поскольку XV и ранний XVI в. во всем восточнославянском регионе характеризуется не только «вторым южнославянским влиянием», но и возрождением в полном объеме книжной традиции, восходящей к Киевской Руси (включая и весь корпус памятников, унаследованных от культурно-исторических предшественников)24, то наблюдается несколько неожиданная на первый взгляд ситуация. Вместе с переводами и сочинениями XVI в. (акафисты Франциска Скорины25, переводы Максима Грека и Селивана26, канон Ангелу — грозному воеводе Парфения Уродивого27, «Притча о царе-годе»28 и другие) в южнославянскую книжность приходит (хотя и не в полном объеме) целый ряд памятников древнейшего периода (не позднее XIII в.)29, в том числе созданных, переведенных либо бытовавших на славянских Балканах в первые века славянской письменности.

Примечания

  • 1 Можно было бы без труда рассмотреть этот феномен на сербском материале XII—XIV вв. (см.: Богдановий Д. Исторща старе српске кгьижевности. Београд, 1980 (2-е изд. 1991). С. 119—140; ср.: Турилов А. А. После Климента и Наума (славянская письменность на территории Охридской архиепископии в X — первой половине XIII в.) // Иванов С. А., Турилов А. А., Флоря Б. И. Судьбы славянской традиции после Кирилла и Мефодия. СПб., 2000 (2-е изд. 2004). С. 76-—162. Либо на хорватском, где это наследие представлено до XV в. в почти стерильно чистом виде, по существу без примеси оригинальных памятников (см.: Hercigonja Е. Srednjovekovna knjizevnost. Zagreb, 1975).
  • 2 См.: Турилов А. А. Болгарские и сербские источники по средневековой истории Балкан в русской книжности конца XIV — первой четверти XVI в.: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1980. О корпусе южнославянских переводов XIII—XV вв. в восточнославянской традиции см.: Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV—XVII вв. СПб., 1903 (репринт: Koln; Wien, 1989). С. 4—5, 18—23 (см. также наст, изд., с. 255—260).
  • 3 Новейший подробный обзор корпуса памятников и списков см.: Miklas Н. Kyrillomethodianisches und nachkyrillomethodianisches Erbe im ersten ostslavische EinfluB auf die siidslavische Literatur // Symposium Methodianum. Neurid, 1988. S. 437—472; Турилов А. А. Памятники древнерусской литературы и письменности у южных славян в XII—XIV вв. // Славянские литературы И XI Международный съезд славистов. М., 1993. С. 27—42; Павлова Р Восточнославянские святые в южнославянских рукописях XIII—XIV вв. Halle (Saale), 2008.
  • 4 Термин, предложенный Р. Марти (Marti R. Slavia orthodoxa als litera-und sprachhistorisches Begriff // Исследования по славяновизантийскому и западноевропейскому средневековью (посвящается памяти Ивана Дуйчева). София, 1989. Т. 1. S. 193—200) для обозначения культурно-исторического ареала, объединяемого кирилло-мефодиевской традицией, взамен понятий Slavia orthodoxa и Slavia latina, введенных Р. Пиккио (Picchio R. «Prerinascimento esteuropeo» е «Rinascita slava ortodossa» П Ricerche slavistiche. 1958. Vol. 6. P. 185—199), обозначающих ситуацию в славянском мире скорее уже после конфессионально-культурного раскола, оформившегося в XIII в. В аналогичном значении в исследовательской литературе употребляется также понятие Slavia Christiana (см.: Живов В. М. Разыскания в области истории предыстории русской культуры. М., 2002. С. 73—169.).
  • 5 О культурно-исторической ситуации в Чехии в X—XI вв. см.: Sazava, pamatnik staroslovenske kultury v Cechah. Praha, 1988. S. 70—116.
  • 6 См.: Соболевский А. И. Переводная литература...; Историографический обзор исследований по проблематике: Станков Р. Второто южнославянско влияние в Русия през XIV—XV в. // Годишник на Софийская университет. 1992. София, 1994. Т. 84. Кн. I. С. 69—106.
  • 7 Интерес к сербским литературным памятникам XIII—XV вв. — при этом к житиям национальных святых — проявится в Московской Руси в конце XV — начале XVI в. (т. е. вновь в пбстумной форме), в первую очередь в связи с созданием Русского хронографа, для которого они послужили источником исторических сведений (см.: Турилов А. А. Болгарские и сербские источники...).
  • 8 См.: Naumow A. Apokryfy w systemie literatury cerkiewnoslowianskiej. Wroclaw, 1976. S. 25—29.
  • 9 Лихачев Д. С. Древнеславянские литературы как система // Славянские литературы / VI Международный съезд славистов. М., 1968. С. 5—48.
  • 10 Памятники, не входящие в этот пласт, участвуют в литературном обмене обычно лишь в том случае, если они либо входят в макротекст устойчивого содержания (например, службы в составе служебных миней, тропари и кондаки в тропарниках, краткие жития в составе Пролога), либо являются вспомогательным текстом (предисловие или послесловие переводчика или компилятора), или входят в устойчивый конвой текста, принадлежащего к общему корпусу (подробнее см.: Турилов А. А. Восточнославянская книжная культура конца XIV — XV вв. и «второе южнославянское влияние» // Древнерусское искусство: Художественная культура XIV—XV вв. СПб., 1998. С. 322).
  • 11 Пример древнейшей чешской литературы, сохранившейся фрагментарно, и хорватской глаголической, с течением столетий все более приобретающей локальный характер, в данном случае не столь показателен.
  • 12 О памятнике см.: Соболевский А. И. Шестоднев Кирилла Философа // ИОРЯС. 1900. Т. 6. Кн. 2. С. 177—202; The Edificatory Prose of Kievan Rus’. Harward, 1994. P. XLI—LIII.
  • 13 См.: Никольский H. К. Материалы для повременного списка русских писателей и их сочинений (X—XI вв.). СПб., 1906. С. 291—296.
  • 14 См.: Димитров П. Поученията на Климент Охридски // Старобългарска литература, 1987. Кн. 20. С. 57—86. Атрибуция здесь цикла Клименту не выдерживает критики.
  • 15 См. примеч. 3.
  • 16 Ранее я высказывал предположение, что этот цикл был известен болгарским книжникам, на основании орфографии списка РНБ, ОЛДП, F. 215, перв. четверть XV в. (Турилов. Памятники... С. 33), однако в настоящий момент я уверен, что болгарское правописание кодекса (по крайней мере в пределах цикла) является плодом творчества русского писца.
  • 17 В связи с этим представляется, что гипотеза Н. А. Соболевой о влиянии сербской сфрагистики на русскую в XIV в. (Соболева Н. А. Русские печати. М., 1991. С. 129—134) в реальности лишена каких-либо оснований.
  • 18 См.: Трифуновий Т). Азбучник српских средневековых квьижевних noj-мова. Београд, 1990. С. 369—370.
  • 19 Исключение в этом смысле (в силу географической близости) составляет, пожалуй, лишь Галицко-Волынское княжество. Показательно, что киевский митрополит Кирилл II (бывший печатник князя Даниила Романовича) в поисках Кормчей книги с толкованиями обратился в Болгарию, правда, к князю русского происхождения (Щапов Я. Н. Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси в XI—XIII вв. М., 1978. С. 139-—152). Однако другими свидетельствами этих связей, кроме памятей болгарских святых (Параскевы-Петки и Иоанна Рыльского) в месяцеслове Галицкого Евангелия (ГИМ, Син. 404, дополнения второй пол. XIII в. к кодексу 1144 г.), мы не располагаем.
  • 20 Дуйчев И. С. Центры византийско-славянского общения и сотрудничества//ТОДРЛ. М.; Л., 1963. Т. 19. С. 107—129.
  • 21 См.: Сперанский М. Н. Славянская письменность XI—XVI вв. на Синае и в Палестине // ИОРЯС. Л., 1927. Т. 31. С. 43—118; Tarnanidis I. The Slavonic Manuscripts, discovered in 1975 at. St. Catharine’s Monastery on Mount Sinai. Thessaloniki, 1988.
  • 22 По описи древнейшего русского монастыря на Афоне (Пантелеймонов основан в 1169 г.) — Ксилургу — там в 1142 г. значилось около 50 славянских («русских») книг, преимущественно богослужебных (Акты Русского на Святом Афоне монастыря св. Пантелеймона. Киев, 1873. С. 50—67).
  • 23 См.: Муравьев А. Н. Сношения России с Востоком по делам церковным. М., 1860. Ч. 1—2; Каптерев И. Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. Сергиев Посад, 1914; Связи России с народами Балканского полуострова / Первая половина XVII в. М., 1990. С. 94—137.
  • 24 Турилов А. А. Болгарские литературные памятники эпохи Первого царства в книжности Московской Руси XV—XVI вв. (заметки к оценке явления) // Славяноведение. 1995. № 3. С. 31—45 (см. также данное изд.).
  • 25 См.: Турилов А. А. Новые списки гимнографических сочинений Франциска Скорины // Франциск Скорина — белорусский гуманист, просветитель, первопечатник. Минск, 1989. С. 95—96.
  • 26 Ангелов Б. Руско-южнославянски книжовни връзки. София, 1980. С. 84—101.
  • 27 Библиотека монастыря Хиландарь, № 348. Сборник сербский, середины XVII в. Л. 92—96 (Богдановий Д. Каталог Ьирилских рукописа манастира Хиландара. Београд, 1978. С. 141).
  • 28 Моле В. Минщ’атуре jедног српског рукописа из године 1648 // Споме-ник Српске Кральевске Академще. 1922. Кн>. 44.
  • 29 См.: Сперанский М. Н. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960. С. 55—103; Адрианова-Перетц В. И. Древнерусские литературные памятники в южнославянской письменности // ТОДРЛ. М.; Л., 1963. Т. 19. С. 5—27; Николова С. Кирил Туровски в южнославянската книжнина // Palaeobulgarica. 1988. № 3. С. 38—51; Православная энциклопедия. М., 2007. Т. 16. С. 167—171.

Судьба древнейших славянских ЛИТЕРАТУРНЫХ ПАМЯТНИКОВ

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >