ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ И ПРАКТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ В КОНКРЕТНЫХ ОБЛАСТЯХ ЗНАНИЯ И СОЦИАЛЬНОЙ ПРАКТИКЕ

Предыстория «диагонального разрыва»: уроки социальной истории психоанализа, педологии и психотехники в России

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ И ПРАКТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

В КОНКРЕТНЫХ ОБЛАСТЯХ ЗНАНИЯ И СОЦИАЛЬНОЙ ПРАКТИКЕ

Предыстория «диагонального разрыва»: УРОКИ СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ ПСИХОАНАЛИЗА, ПЕДОЛОГИИ И ПСИХОТЕХНИКИ в России

Как известно, одной из сохраняющихся проблем современной российской психологии является ее «схизис» (Василюк, 1996), «диагональный разрыв» - между практической и исследовательской психологией (Юревич, 2005). В данной статье предпринимается попытка расширить представления об исторических корнях этой ситуации. Поскольку имеющийся «разрыв» во многом связан с освоением западных психотехнологий после снятия «железного занавеса», внимательнее всмотримся в историю развития в России таких мировых течений, как психоанализ, педология и психотехника в первой половине XX в. Основанные европейскими и американскими исследователями, они обрели особое звучание и судьбу в отечественной науке и практике. Попробуем извлечь уроки из относительно недавней истории. Для этого проведем реконструкцию социальной истории развития этих практико-ориентированных течений в первой половине XX в. Определим: время их зарождения, ведущих представителей и их идеи, формы институционализации, основные социальные условия, этапы развития психоанализа, педологии и психотехники в России.

В качестве основных источников биографических данных использовались: юбилейные статьи и некрологи, биографические статьи в словарях, вводные и заключительные статьи к изданиям научных трудов, научные автобиографии психологов. Дополнительными источниками данных о деятельности научно-практических течений в России стали специальные работы В. А. Кольцовой, Е. В. Левченко, В. М. Лейбина, Т. Д. Марцинковской, О. Г. Носковой, В. И. Овчаренко, А. М. Эткинда и др. Для анализа результатов научной деятельности проведен качественный анализ монографий, учебных пособий, сборников тезисов, журнальных и газетных статей ведущих психологов (см.: Артемьева, 2013). В качестве дополнительных данных использовались архивные материалы: письма из архивов ученых, стенограммы выступлений, автобиографии и характеристики с места работы. Основной базой работы с архивными документами был Архив психологов Института психологии РАН.

Психоанализ в России

Первая книга 3. Фрейда, посвященная толкованию сновидений, появилась в 1900 г. И уже спустя четыре года его идеи были опубликованы на русском языке. В течение последующих десяти лет, вплоть до начала Первой мировой войны, в России были изданы многие работы не только самого Фрейда, но и его соратников-психоаналитиков: А. Адлера, Г. Закса, О. Ранка и др. Идеи фрейдизма были восприняты ведущими отечественными психологами, в частности В.М. Бехтеревым и А. Р. Лурией. А. Р. Лурия одним из первых глубоко проработал идеи психоанализа. Так, в обзоре «Психоанализ в свете основных тенденций современной психологии» (1923) он представил основные принципы психоаналитического изучения личности и общества, изложенные в работах 3. Фрейда, А. Адлера, К. Г. Юнга и др. В этой работе А. Р. Лурия говорит о кризисе традиционной психологии, основными причинами которого являются ее «мозаичность» (изучение лишь отдельных элементов душевной жизни) и «логистичность» (изучение элементов мышления, не связанных с личностью в целом, ее стремлениями и эмоциями) (Лурия, 1923). Как следствие, психология не отвечает потребностям практики. В противовес этому для «новой психоаналитической теории мышления» характерны: 1) ее личностный характер; 2) изучение содержания мышления и заложенных глубоко в бессознательности его мотивов; 3) динамическое объяснение развития тех или других интеллектуальных систем с точки зрения их индивидуальной жизненной ценности (там же, с. 20-21).

А. Р. Лурия применял идеи психоанализа не только в собственно психоаналитических исследованиях, прежде всего, в работе «К психоанализу костюма» (рукопись, 1922), но и в более поздних исследованиях аффективных реакций (Лурия, 1928) и природы человеческих конфликтов (Luria, 1932). Уважительное отношение А. Р. Лурии к психоанализу разделял Л. С. Выготский. В предисловии к переводной работе 3. Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия» (1925) авторы говорят об основателе психоанализа как об одном из «самых бесстрашных умов нашего века», революционере в науке (Выготский, Лурия, 1989, с. 29). Отмечая гипотетичность многих фрейдовских построений, они пишут: «Открытие новой Америки - страны по ту сторону принципа удовольствия - составляет Колумбову заслугу Фрейда, хотя бы ему и не удалось составить точную географическую карту новой земли и колонизовать ее» (там же, с. 34). Главное, чему уделили внимание Л. С. Выготский и А. Р. Лурия,- это единое стремление и 3. Фрейда, и отечественных ученых (И. П. Павлов, В. М. Бехтерев, «марксистские психологи») к монизму и, как следствие, к поиску биологических, физиологических и даже химических детерминант психики.

Интерес к психоанализу возникал не только у психологов-исследователей. Психоаналитические методы применялись на практике психотерапевтами, школьными педагогами и воспитателями детских садов. Положения о материалистических основах психоанализа придерживались видные политические деятели молодой республики. Лидер революций 1905 и 1917 гг. Л. Д. Троцкий связывал проблему социалистического воспитания, улучшения и «достройки» физической и духовной природы человека, его быта с подчинением сознательному контролю, в том числе полового вопроса (Троцкий, 1923). Н.К. Крупская, одна из создателей советской системы народного образования, также считала важным для педагогики вопрос о переводе подсознательных импульсов поведения человека в сознательные (Крупская, 1932).

Ярким примером применения психоаналитических идей к задачам социалистического строительства является творчество последователя А. Адлера, невропатолога, психолога и педолога Аарона Борисовича Залкинда. Заинтересовавшись экзотическим учением психоанализа в студенческие годы, он участвовал в работе «Малых пятниц» - семинара под руководством В. П. Сербского, где среди прочих активно обсуждались практические аспекты фрейдовского подхода к неврозам. Первые работы А. Б. Залкинда о сущности и терапии психоневрозов появились в центральном органе русских психоаналитиков «Психотерапия» в 1913 г. И уже позднее, в послереволюционный период, автор сосредоточивает свое внимание на гигиене партработы. По мнению А. Б. Залкинда, энергия рабочих не должна отвлекаться на бесполезные для их исторической миссии половые связи, а направляться на соблюдение «двенадцати половых заповедей революционного пролетариата» (Залкинд, 1990).

В 1920-х годах параллельно с работой по анализу теоретических основ психоанализа происходила институционализация психоаналитического течения в отечественной психологии. В 1922 г. на базе отдела психологии Государственного психоневрологического института и психоаналитически ориентированного детского дома-лаборатории «Международная солидарность» был открыт Государственный психоаналитический институт. Руководство институтом осуществлял его организатор Иван Дмитриевич Ермаков. Научным секретарем стал А. Р. Лурия. Кроме научно-исследовательской, практической терапевтической и воспитательной работы, осуществлялась подготовка и переподготовка медиков, педагогов и социологов. Лекции читали И. Д. Ермаков, М. В. Вульф, Б. Д. Фридман, Р.А. Авербух, В.Ф. Шмидт, В.Н. Pop, а также ученица К. Г. Юнга Сабина Шпильрейн.

В том же 1922 г. на базе института было открыто Русское психоаналитическое общество. В своей деятельности оно отчитывалось перед Главным управлением научных учреждений Наркомпроса. Работа Общества позволяла устанавливать и поддерживать контакты с психоаналитическими объединениями Советского Союза и зарубежья, в том числе с Международной психоаналитической ассоциацией. При участии Общества издавалась серия книг «Психологическая и психоаналитическая библиотека». Вместе с тем у Института и Общества не было своего печатного органа, журнала. За рубежом обзорные и научно-исследовательские статьи советских психоаналитиков издавались в журналах «Imago», «Bulletin of the International Psycho-Analytical Association», «Internationale Zeitschrift fur Psychoanalyse» и др. (Spielrein, 1913, 1923; Lurija, 1927; и др.). В России отдельные статьи по теоретическим проблемам психоанализа чаще всего публиковались в предисловиях переводов ведущих европейских психоаналитиков-3. Фрейда, В. Штекеля, Л. Вальдштейна, О. Фельцмана (Выготский, Лурия, 1989; и др.).

Увлеченность психоаналитическими идеями и методами отдельных теоретиков и практиков не исключала настороженного отношения к ним другой части исследователей и организаторов науки. Период свободного распространения психоаналитических идей в России сменился временем критики. Уже в первые годы советской власти научные дискуссии вокруг психоанализа стали использоваться в политических целях. Публикация программной статьи В. И. Ленина «О значении воинствующего материализма» (Ленин, 1922) с обоснованием необходимости перестройки естествознания на базе диалектического материализма вызвала работу по просеиванию научных учений через «сито» марксизма. В этой ситуации психологи, придерживавшиеся позиций психоанализа, считали своим долгом обнаружить связь фрейдизма и марксизма. Классическим примером обоснования наличия этой связи является статья А. Р. Лурии «Психоанализ как система монистической психологии» (Лурия, 1925), опубликованная в сборнике под редакцией К.Н. Корнилова «Психология и марксизм». В ней А. Р. Лурия доказывал, что психоанализ в гораздо большей степени, чем эмпирическая психология, отвечает марксистским требованиям. Сходство автор видел в обращении к цельной личности, изучении психики в ее динамике и социальной обусловленности, а также в применении аналитического подхода. В этой работе А. Р. Лурия вычленяет два принципа марксизма - материалистический монизм и диалектический подход к явлениям, прослеживая их реализацию в психоанализе. Применительно к психологии это означает, что, во-первых, психология должна изучать не человека вообще, а социального, классового человека; во-вторых, не принимать сложные социально-психологические явления как данное, «не верить им на слово», а вскрывать их социально-классовую сущность.

Во второй половине 1920-х годов попытки обнаружения теоретической близости идей марксизма и психоанализа были подвергнуты критике. Социальная история психоанализа в России обнаруживает связь с судьбой конкретных партийных лидеров. Так, благоволение Л.Д. Троцкого к психоанализу обернулось против самого учения. Поражение в политической борьбе с И. В. Сталиным привело к объявлению в 1924 г. троцкизма «мелкобуржуазным уклоном» в РКП(б), исключением Троцкого из партии в 1927 г., ссылкой в Алма-Ату, а в 1929 - за границу. Именно эти годы - с 1925 по 1930 г. -стали временем борьбы за отстаивание права на существование психоанализа в советской психологии. Сам Л. Д. Троцкий объяснял ожесточенность споров вокруг психоанализа не столько столкновением идей, сколько «подхалимством» и «подобострастием» перед лицом власть имущих (Trotsky, 1994).

В августе 1925 г. решением заседания Совета народных комиссаров РСФСР был ликвидирован Государственный психоаналитический институт, в июле 1930 г.-Русское психоаналитическое общество. Ведущие отечественные психологи приступили к критике психоанализа и попыток обнаружения в нем марксистских идей. Так в работе «Исторический смысл психологического кризиса» (рукопись, 1926)

Л. С. Выготский критикует А. Р. Лурию за попытку раскрытия психоанализа как «системы монистической психологии», методология которой «совпадает с методологией» марксизма посредством ряда «наивнейших преобразований» обеих систем, в результате которых они «совпадают» (Выготский, 1982, с. 330). Подход А. Б. Залкинда также критикуется за «механическое перенесение кусков чужой системы в свою» - из психоанализа и учения о комплексах - в учение о доминанте (там же, с. 328). Правда, анализ Л. С. Выготского содержит оправдание коллег: «При некритическом подходе каждый видит то, что он хочет видеть, а не то, что есть: марксист находит в психоанализе монизм, материализм, диалектику, которых там нет» (там же, с. 335). Этими словами он обеляет А. Р. Лурию, объясняя его методологические «ошибки» мотивацией проникнутого идеями марксизма психолога.

Статья самого А. Р. Лурии «Кризис буржуазной психологии» содержит традиционное для тех лет покаяние психолога: «И автор этих строк в своих ранних работах разделял ту мысль, что психоанализ является монистической системой, позволяющей проследить в элементарных влечениях реальные истоки и закономерности психики. Эта мысль, по существу несовместимая с построением марксистской психологии, руководила целым рядом работ автора, и нужен был ряд лет, чтобы враждебная марксизму сущность этих биологизаторских тенденций психоанализа была им полностью осознана» (Лурия, 1932, с. 73). Озвученный ранее упрек традиционной психологии в антиисторизме и абстрактности теперь он адресует фрейдизму.

Обратиться к самокритике был вынужден и А. Б. Залкинд. В 1931 г., будучи директором Института психологии, педологии и психотехники, в статье «Дифференцировка на психоневрологическом фронте» он писал: «Укрепление диктатуры пролетариата вбивает - и навсегда - осиновый кол в могилу советского фрейдизма» (Залкинд, 1931, с. 11). В 1936 г. автор также «раскаивался» в своем «увлечении Фрейдом и Адлером» в предсмертной статье «Мои ошибки» (Залкинд, 1936).

Несмотря на критику психоаналитических идей и закрытие Государственного психоаналитического института, во второй половине 1920-х годов ведущие психоаналитики все же продолжали терапевтическую и исследовательскую работу: И.Д. Ермаков был консультантом в московских психиатрических клиниках, Ю. В. Кан-набих - в Психиатрической клинике 1-го МГУ. В. Ф. Шмидт в 19251929 гг. работала в Институте высшей нервной деятельности Комака-демии, а затем в Экспериментальном дефектологическом институте. Хотя, конечно, судьба их не была безоблачна. Сабина Шпильрейн в 1924 г. покинула столицу и вернулась в родной г. Саратов, где работала в поликлинике с дефективными и трудными детьми. М. В. Вульф в 1927 г. эмигрировал в Германию, где до 1930 г. работал в психиатрическом санатории «Тегельзее» г. Берлина.

Деинституционализация психоанализа во второй половине 1920-х годов приходится на начальный этап формирования аппарата государственного контроля науки. Социальная история психоанализа в России этих лет не содержит таких мер расправы с учеными, как арест, расстрел, ссылка. Даже критика психоанализа протекала в сдержанной форме и преимущественно сводилась к самокритике. Однако уже в новой политической ситуации конца 1930-х - начала 1940-х годов И. Д. Ермаков был арестован по обвинению «в принадлежности к контрреволюционной организации и антисоветской агитации». В июле 1942 г., через год после ареста, он умер в тюрьме г. Саратова.

Подводя итоги развития психоанализа в советской России, следует сказать, что сами психоаналитические идеи не покинули русскую психологическую мысль. Установки индивидуального и динамического подходов, внимание к бессознательным процессам можно обнаружить в работах 1930-х годов и более поздних публикациях А. Р. Лурии, Д. Н. Узнадзе и др.

В целом можно выделить следующие этапы социальной истории психоанализа в России: 1) 1904-1917 гг. - освоение и распространение психоаналитических идей в теоретической и практической психологии дореволюционной России; 2) 1918-1924 гг.-внедрение психоаналитических принципов в практику советской психоневрологии, психотерапии и педагогики при поддержке партийных лидеров, попытки осмысления теории психоанализа с позиций марксизма; 3) 1925-1930 гг. - использование научных дискуссий вокруг психоанализа в политической борьбе, прежде всего, с Л. Д. Троцким, деинституционализация психоанализа; 4) 1931-1932 гг. - покаяние ведущих психологов, испытавших влияние идей психоанализа; 5) после 1932 г.-латентное развитие идей психоанализа в советской психологии, прежде всего, в работах А. Р. Лурии.

К условиям социальной истории психоанализа в России в начале XX в. следует отнести: 1) внимание со стороны ведущих ученых (А. Р. Лурия, Л. С. Выготский, В. М. Бехтерев и др.) и практиков

(И. Д. Ермаков, А. Б. Залкинд и др.); 2) поддержка прогрессивных политических деятелей (Л.Д. Троцкий, Н.К. Крупская); 3) политическое требование пересмотра психологии как естественно-научной дисциплины с позиций марксистской философии. Данные условия определили расцвет психоаналитического течения в первые годы советского государства и его деинституционализацию во второй половине 1920-х годов.

Педология в России

Начало развития педологии как комплексного учения о ребенке связывается с работами американского исследователя С. Холла (1846-1924). Он изложил не только теорию развития в соответствии с этим учением, но и анкеты и опросники по комплексной характеристике ребенка для подростков, учителей и родителей. В России это течение было представлено несколькими направлениями: его развивали сторонники психоанализа (И. Д. Ермаков), рефлексологии (И. А. Арямов, К. И. Поварнин), биогенетического (П.П. Блонский) и социогенети-ческого подходов (А. Б. Залкинд, А. С. Залужный, С. С. Моложавый и др.). Уже в первые десятилетия XX в. появились научно-практические объединения педологов, специализированные учебные заведения и печатные издания. В 1909 г. под руководством А.П. Нечаева было основано Общество экспериментальной педагогики. В 1927 г. учреждено Московское тестологическое объединение под председательством П. П. Блонского. В 1928 г. было создано Педологическое общество.

Значительное внимание уделялось вопросам педологии в ходе всероссийских и всесоюзных научных съездов. В 1906 г. во время проведения I Всероссийского съезда по педагогической психологии были организованы выставка и кратковременные педологические курсы. Секции педологии работали в ходе I и II всероссийских психоневрологических съездов в 1923 и 1924 гг. 28 декабря 1927 г-4 января 1928 г. прошел собственно Всероссийский педологический съезд. Одним из его результатов стало создание журнала «Педология» (1928-1932). Кроме того, еще в дореволюционный период результаты педологических исследований публиковались в «Ежегоднике экспериментальной педагогики» (1908-1914) А. П. Нечаева. В 1911 г. журнал «Вестник психологии, криминальной антропологии и гипнотизма», выходивший под редакцией В. М. Бехтерева, был переименован в «Вестник психологии, криминальной антропологии и педологии». В 1920-1932 гг. под редакцией В.М. Бехтерева выходил журнал «Вопросы изучения и воспитания личности». О всесоюзных масштабах распространения педологии также свидетельствует практика издания «Педологического журнала» под редакцией М.Я. Басова Орловским педологическим обществом.

Официальными научными объединениями педологов были Лаборатория экспериментальной педагогики при Институте по изучению мозга, Институт научной педагогики и Педологический институт в г. Ленинграде, Институт психологии, педологии и психотехники в г. Москве. В 1921 г. в Москве образовалось сразу три педологических учреждения: Центральный педологический институт, Медико-педологический институт и психолого-педологическое отделение 2-го МГУ.

В 1920-е годы с педологией стали связывать надежды на создание, воспитание «нового человека», строителя социализма. Об этом свидетельствуют выступления партийных лидеров, организаторов системы образования и науки Н. И. Бухарина, Н. К. Крупской, А. В. Луначарского на открытии педологического съезда в 1927 г. Так, нарком просвещения А. В. Луначарский говорил: «Педология, изучив, что такое ребенок, по каким законам он развивается, какими методами можно определить и направить его развитие, тем самым ставит перед нами самый важный вопрос, быть может, из всех продуктивных вопросов - процесс производства нового человека наравне с производством нового оборудования» (Луначарский, 1928, с. 9).

Идеи экспериментального изучения ребенка вызвали в России столь значительный интерес, что определили становление целой системы педологического образования и практики. В начале века ее центром стал Петербург. Первые педологические курсы были открыты под руководством А. П. Нечаева еще в 1904 г. на базе лаборатории Педагогического музея военных учебных заведений. В 1907 г. по инициативе В.М. Бехтерева при Психоневрологическом институте создано педологическое отделение.

С удвоенной энергией развивались педологические центры после революции. В 1918 г. при Психоневрологическом институте открыт Детский обследовательский институт им. А. С. Грибоедова, где решались задачи диагностики особенностей психического развития детей с интеллектуальными и личностными отклонениями. В Москве с 1919 г. действовала Центральная педологическая лаборатория Московского отдела народного образования под руководством Е. В. Гурьянова. При Академии коммунистического воспита ния имени Н.К. Крупской работал Кабинет школьной педологии. По инициативе его руководителя П.П. Блонского при кабинете была организована сеть опытных школ в Москве, Подмосковье, Пензенской и Рязанской областях. Итогом проводимой работы стало первое учебное пособие «Педология» (Блонский, 1925) для студентов педагогических институтов.

Многие советские учреждения науки и образования спешили наладить педологическую деятельность. Так, в 1924 г. Петроградский педагогический институт социального воспитания нормального и дефективного ребенка при Психоневрологической академии был переименован в Институт педологии и дефектологии. В 1925 г. он вошел в состав Объединенного педагогического института им. А. И. Герцена, одним из десяти отделений которого было педологическое. Психологический институт в Москве в 1930-1934 гг. именовался «Государственный институт психологии, педологии и психотехники». Педологические кафедры, кабинеты, лаборатории открывались повсюду: в Киеве, Симферополе, Нижнем Новгороде, Иркутске и других городах. Практикующие педологи работали в научно-исследовательских центрах, школах и детских садах; осуществляли диагностическую и консультационную работу с детьми в норме и патологии, их родителями и воспитателями.

Необходимость объединения различных теоретических подходов в комплексной науке о ребенке требовала глубокой методологической работы. Ее основная часть пришлась на период 1924-1931 гг. В это время над построением педологической теории работали М.Я. Басов, П.П. Блонский, Л.С. Выготский, А.Б. Залкинд, А.П. Нечаев и др. В их работах содержался не только анализ основ педологической работы, но и критика, прежде всего, зарубежных концепций и методов изучения развития ребенка, предложенных С. Холлом, В. Штерном, А. Бине и др. Зимой 1927-1928 гг. теоретико-методологические вопросы педологии обсуждались в ходе I Всероссийского педологического съезда.

Постепенно научную критику сменяла идеологическая. Существенную активность в ее организации проявили члены созданного при Комакадемии в 1929 г. Общества педологов-марксистов под председательством Н. К. Крупской. Знаковым событием в его деятельности стала дискуссия по работам М.Я. Басова 1931 г., обвинявшегося, прежде всего, в идеализме. Среди основных направлений преодоления недостатков педологической теории назывались обращение к конкретной практике работы с ребенком, исследование его в развитии с учетом социальных условий (Эльконин, 1931; Рубинштейн, 1931; и др.). Требования первых пятилеток советской власти не позволили безболезненно исправить ошибки становящейся теории и практики педологии.

Неизбежные «ошибки роста» были использованы для критики педологов, обвинений в идеализме, механицизме, троцкизме, глубоко переживаемых психологами-марксистами. Так, М.Я. Басов после дискуссии, организованной по его работам, отправился на завод для осуществления связи теории и практики, освоения «трудового метода» в ходе «социалистической командировки». Трагичным итогом этого шага затравленного, но не сдавшегося теоретика педологии стала скорая смерть в том же 1931 г. от заражения крови на производстве. В 1934 г. от туберкулеза, осложненного условиями жизни в эти жестокие годы, скончался молодой «Моцарт в психологии», один из ведущих представителей педологии Л. С. Выготский. Незадолго до этого, по словам Б. В. Зейгарник, он бегал «как затравленный зверь, по комнате и говорил: „Я не могу жить, если партия считает, что я не марксист'» (Ярошевский, 1993, с. 16). А.П. Нечаев в 1935 г. на основании ложного доноса был осужден за контрреволюционную агитацию и сослан в Казахстан. Обвиняемый в «мень-шевиствующе-идеалистическом эклектизме», А. Б. Залкинд умер спустя несколько дней после выхода печально известного постановления ЦК ВКП(б) от приступа стенокардии на Чистопрудном бульваре напротив здания Наркомпроса.

Постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов» вышло в июле 1936 г. В нем осуждалась теория и практика педологии, предписывалось ликвидировать звено педологов в школах, подвергнуть критике все вышедшие до сих пор теоретические работы современных педологов и т. п. (О педологических извращениях..., 1985). Психологи были вынуждены каяться в «педологических извращениях» так же, как несколькими годами раньше за использование «враждебных марксизму» био-логизаторских идей психоанализа. В посмертно опубликованной статье «Мои ошибки» А. Б. Залкинд среди объективных замечаний в отношении педологии называл оторванность теории от практики реального учебного процесса и некритичность восприятия теоретических положений ряда наук (Залкинд, 1936).

Опыт показательной ликвидации педологии вынудил большинство психологов переориентироваться на работу в смежных научных дисциплинах. Благодаря этому имевшийся научный по тенциал был реализован в других отраслях науки, определив этап латентного развития педологических идей после 1936 г. Вместе с тем становящееся отечественное психологическое сообщество не отказалось от психолого-педагогической проблематики. Так, например, результаты исследований не только по общей, но и педагогической психологии были осмыслены и представлены в фундаментальной работе С. Л. Рубинштейна, пособии для высших педагогических учебных заведений «Основы психологии» (1935). За ее более поздний вариант «Основы общей психологии» (1940) автор получил Сталинскую премию. Выход этих книг С. Л. Рубинштейна сопровождался целой дискуссией на страницах научных изданий, участие в которой приняли многие ведущие представители молодого сообщества марксистских психологов.

Особенно примечательна статья двадцати психологов «Задачи психологии в создании марксистской науки о детях» в «Учительской газете» (Корнилов и др., 1941). В целом она может рассматриваться как попытка реабилитации педагогической психологии членами продолжающего свое развитие научного сообщества. Авторы говорили о «неоспоримых сдвигах», произошедших в психологической науке со времени опубликования Постановления. Одним из основных аргументов была ссылка на учебные пособия по психологии, вышедшие в последние годы, прежде всего, на «Основы общей психологии» 1940 г. Таким образом, выход в свет книги С. Л. Рубинштейна стал значимым поводом не только для освещения и обсуждения содержащихся в ней теоретических положений, но и саморефлексии психологического сообщества, психологической науки и практики, в том числе педагогической психологии.

В целом историю педологии в России можно рассматривать как этап становления отечественного психолого-педагогического знания. Педологами были поставлены методические и методологические вопросы, получившие развитие в поздних исследованиях советских ученых. Это вопросы о предмете и методе педологического исследования, о месте учения о ребенке в структуре науки, о соотношении социального и биологического в развитии психики.

Можно выделить следующие этапы социальной истории педологии в России: 1) 1901-1917 гг.- первые опыты независимого экспериментального изучения и теоретического осмысления педологических феноменов, начала педологического образования; 2) 1918-1923 гг. - активное становление педологической практики при поддержке государственных лидеров; 3) 1924-1930 гг. - попытки теоретического обоснования и решения методологических проблем педологии отдельными учеными и их обсуждение на уровне научного сообщества; 4) 1931-1936 гг. - критика и ликвидация педологической теории и практики в условиях советской научной политики; 5) после 1936 г.-латентное развитие педологических идей, прежде всего, в педагогической и возрастной психологии.

Приведенные данные позволяют определить основные условия развития педологии в России, а именно: 1) общественное внимание к закономерностям развития и условиям воспитания нового человека, возможностям их эмпирического и экспериментального изучения; 2) поддержка педологического движения деятелями партии (Л. Д. Троцкий, Н.К. Крупская и др.), что в условиях внутрипартийной борьбы стало аргументом против педологии; 3) необходимость замалчивания результатов изучения интеллектуальных, нравственных, соматических характеристик советских детей и подростков; 4) нежелательность развития и распространения знаний о человеке в тоталитарном обществе; 5) советская научная политика, ориентированная на построение самобытной науки, основанной на марксистской философии. Эти условия объясняют как развитие педологии в начале века, особенно в 1920-х годах, так и ее ликвидацию в 1930-е годы.

Психотехника в России

Началом становления психотехники в России можно считать 1922 г., когда на базе Центрального института труда (ЦИТ) при ВЦСПС была открыта первая психотехническая лаборатория. Сам институт был создан годом раньше членом РСДРП с 1901 г., большевиком Алексеем Капитоновичем Гастевым. В основу разработанной им рефлексологической концепции «педагогики тренировки» легли положения из области научной организации труда (НОТ) и производства (Ф. Тейлор, Г. Форд, Ф. Джилбрет и др.), а также психологии, физиологии, психофизиологии, биологии, рефлексологии, биомеханики, педологии (Ж. Амар, В. Меде, О. Липманн, И. П. Павлов, В. М. Бехтерев, П. П. Блонский, А. Г. Калашников и др.). Основной целью ЦИТа было проектирование высокопроизводительных трудовых процессов, содействие повышению трудовой культуры населения, повышение профессионализма работников. Однако А. К. Гастев видел и высшую идеологическую цель - создание нового человека. В статье «Социальное знамя ЦИТа» (1925) он ставил задачу воспитания «особого нового скоростного человека» с быстрой реакцией, способностью всегда быть настороженным и в то же время расходовать минимум нервной энергии (Гастев, 1990).

Теоретические основы психологического направления вНОТ -психотехники - были определены Исааком Нафтуловичем (Навту-ловичем, Нафтульевичем, Николаевичем) Шпильрейном. Психотехнику он обозначал как «прикладную психологию в применении к проблемам хозяйственной жизни» (Шпильрейн, 1924, с. 19). В своем определении И. Н. Шпильрейн следовал за автором этого термина В. Штерном и Г. Мюнстербергом, работы которых издавались в России с 1911 г. В. Штерн ввел понятие «психотехника» для обозначения области прикладной психологии, занимающейся психологическим обращением с человеком. Г. Мюнстерберг объяснял использование понятия «технический» при определении психотехники не только тем, что ее значение прикладное, но и целесообразностью применения к решению определенных задач, достижению неких целей: «Имеем дело с психотехникой только в том случае, если мы пользуемся учением о явлениях сознания для того, чтобы решить, что мы должны делать» (Мюнстерберг, 1996, с. 18).

Работе И.Н. Шпильрейна в ЦИТ предшествовало обучение во Франции и Германии. Высшее образование он получил на факультете философии в Гейдельбергском и Лейпцигском университетах, в том числе у В. Вундта и самого В. Штерна. В 1914 г. в Лейпциге защитил диссертацию, посвященную сравнению особенностей домашнего и гимназического обучения в их влиянии на физическое развитие ребенка1. По возвращении в Россию в 1918 г. благодаря знакомству с С.М. Кировым он получил работу переводчика дипломатической корреспонденции. Не оставлял И. Н. Шпильрейн и психологическую работу, сотрудничая с профессором Московского университета Г. И. Челпановым.

В 1922 г. Исаак Нафтулович переходит в ЦИТ, где организует лабораторию промышленной психотехники. В 1923 г. он отрывает секцию психотехники в Институте экспериментальной психологии. В 1927 г. основывает Всероссийское общество психотехники и прикладной

* В Архиве Института психологии РАН находится документ от 22 июля 1912 г., подписанный директором экспериментально-педагогического института Лейпцигского университета доктором М. Браном. В нем содержится предписание студенту-философу Оскару Шпильрейну произвести в России над детьми школьного возраста ряд наблюдений и измерений.

психофизиологии (ВОПиПП), в 1928 г.-журнал «Психофизиология труда и психотехника». Эти институты научной профессионализации сделали весомый вклад в становление сообщества советских психотехников. О масштабах развития течения свидетельствует факт проведения под председательством И.Н. Шпильрейна VII Международной психотехнической конференции в Москве в 1931 г.

В первой половине 1920-х годов энтузиазм психотехников был созвучен политике государства по усилению связи науки и производства. Обращение к идеям НОТ и психотехники в работах Л.Д. Троцкого, Г.М. Кржижановского, М.В. Фрунзе, Н.А. Семашко, А. Д. Цурюпы, Е. М. Ярославского, Н. К. Крупской (Психологическая наука..., 1997) свидетельствует об их признании партийными и государственными деятелями СССР. С переходом к экстенсивному развитию производства и добычи ископаемых, а также введением плановой экономики в конце 1920-х годов идеи психотехники вошли в противоречие с задачами государственной политики.

Представления о нормах и оптимальных условиях трудовой деятельности человека стали препятствием на пути реализации антигуманной производственной и сырьевой политики. В 1932 г. И. В. Сталин на совещании хозяйственников напомнил слова В. И. Ленина и поставил перед наукой страны условную дилемму: либо смерть, либо догнать и перегнать передовые капиталистические страны. В 1935 г. на Первом совещании стахановцев он выступил с критикой существующих технических норм и «упорствующих консерваторов из среды хозяйственных и инженерно-технических работников» (Речь товарища Сталина..., 1935, с. 2). На призывы партийного руководства откликнулась «научная общественность». Так, уже после постановления ЦК ВКП(б) о педологии в сентябре 1936 г. в газете «Правда» и журнале «Под знаменем марксизма» публикуется статья К. Баумана «Положение и задачи советской науки» с обвинениями советских ученых в отставании научно-исследовательской работы от общего подъема страны. А среди главных условий «продвижения советской науки вперед» называются «связь теории с практикой» и «развертывание самокритики» (Бауман, 1936, с. 2).

Противоречия социального контекста развития психотехники в России наложились на методологические недочеты. Активное развитие психотехнической практики в конце 1920-х годов неизбежно приводило к отрыву от теории, разработка которой требовала времени. Так, К. К. Платонов назвал трагедией И. Н. Шпильрейна не какие-нибудь внешние директивы, а теоретическое положение о неза висимости психотехники от психологии. По словам К. К. Платонова, И. Н. Шпильрейн считал психологию и психотехнику такими же самостоятельными и независимыми науками, как анатомия и хирургия. Противоположное мнение высказывал С. Г. Геллерштейн, согласно которому И. Н. Шпильрейн отлично видел, какая опасность угрожает прикладной психологии, если она будет предоставлена стихийному развитию и оторвется от теоретических корней психологической науки и тех смежных отраслей, без которых ей в ряде случаев невозможно обойтись; он не переставал предостерегать против этой опасности на многочисленных съездах и конференциях (Геллерштейн, 1962). Возможно, понимание необходимости разработки методологических основ психотехнических идей в русле психологии не было должным образом И.Н. Шпильрейном реализовано, прежде всего, в силу ограниченности временных ресурсов.

Ведущие психотехники участвовали в обсуждении возможностей организации психологического исследования рабочих. В качестве примера можно привести полемику А. П. Нечаева и И. Н. Шпиль-рейна по вопросу психотехнического подбора шоферов на страницах журнала «Советская психотехника» (Нечаев, 1934; Шпильрейн, 1934). Несмотря на несколько лет активных дискуссий о задачах и возможностях психотехники, с 1930 г. усилилась критика в отношении членов ВОПиПП, секции психотехники Ассоциации естествознания Комакадемии.

Попытки отстаивания значения психотехники для государства оказались безрезультатны. В 1933 г. была ликвидирована секция психотехники в Государственном институте экспериментальной психологии. В 1934 г. приказом Совнаркома закрыто 29 психотехнических НИИ, приказом министра путей сообщения прекращена практика психотехнических испытаний на железной дороге, закрыт журнал «Советская психотехника» и т. п.

В 1935 г. по обвинению в «контрреволюционной пропаганде» и «троцкизме» арестован и через два года расстрелян И. Н. Шпильрейн. Формальным основанием стало содержание книги, написанной совместно с Д. И. Рейтынбаргом и Г. О. Нецким «Язык красноармейца: Опыт исследования словаря красноармейца московского гарнизона» (Шпильрейн и др., 1928). Проведенное исследование обнаружило низкие показатели интеллекта и осведомленности советских рабочих и крестьян: конкретно-ситуативный характер мышления, очень ограниченный словарный запас, преобладание простых слов, коротких отрывочных предложений, ошибки в пись менной речи. Кроме этого, в своих выступлениях И. Н. Шпильрейн, как и многие ученые, опирался на авторитет партийных лидеров, в частности Л. Д. Троцкого. Так, в статье «Научная организация психотехники» он писал: «Вспомним, что говорил на 3-м съезде Коминтерна т. Троцкий о германской революции: „Объективные условия в Германии в 1918 г. были более благоприятные, чем у нас в 1917 г., но германский рабочий класс не был психологически подготовлен к своей исторической задаче44. Требования психологической подготовки больших коллективов к задачам, стоящим перед ними, - непосредственно звучат для нас из этих слов» (Шпильрейн, 1924, с. 21).

Сам И. Н. Шпильрейн среди возможных причин своего заключения называл признание им значения психологических работ В. Штерна и стремление коллег покрыть чужие ошибки за счет критики его работы. В письме жене Исаак Нафтулович писал: «Моя „проработка44 не за какие-нибудь политические философские или научные ошибки, а за то, что указывал на ценные работы Штерна по психологии. Я не написал еще раз (а это я сделал ведь в специальной статье), что Штерн идеалист. Разве же это - а не склока - было причинной травли? Разве кто-нибудь из проработчиков дал критику Штерна? Нет, эту критику дал я, а из них никто не дал себе даже труда прочесть Штерна» (Шпильрейн, 1937). Действительно, в 1931 г. в статье «О повороте в психотехнике» И.Н. Шпильрейн говорил об изменении своих взглядов на работы В. Штерна, о чем также никогда не находил зазорным заявить во время публичного выступления (Шпильрейн, 1931; Платонов, 2005). Так, среди недостатков персонализма В. Штерна автор называл связь с религией и вместе с тем недооценку социальных факторов.

После постановления ЦК ВКП(б) о педологии и решения ГК ВКП(б) о ликвидации психотехнического профотбора и профкон-сультации для подростков осенью 1936 г. была свернута вся психотехническая практика. Через самороспуск прекратило свое существование ВОПиПП. Постепенно НОТ утратила свое значение. Были закрыты или перепрофилированы институты и лаборатории. Сам ЦИТ несколько раз переименовывался, передавался в ведение наркоматам тяжпрома, оборонной, авиационной промышленности и, наконец, был закрыт в 1940 г. Многих лидеров НОТ ждала судьба А. К. Гастева, арестованного в 1938 г. и расстрелянного.

Менее трагично сложилась судьба второго «вождя» психотехники - Соломона Григорьевича Геллерштейна. В 1922 г. он начинал работу под руководством И. Н. Шпильрейна в лаборатории про мышленной психотехники. Был заведующим отделом психологии труда в Институте охраны труда. После постановления 1936 г. был отстранен от научной деятельности в психотехнике; занимался трудотерапией в одной из психиатрических клиник. Во время Великой Отечественной войны по приглашению А. Р. Лурии возглавил службу трудотерапии в нейрохирургическом эвакогоспитале г. Кисегач. А в 1942 г. опубликовал книгу «Восстановительная трудотерапия в системе работы эвакогоспиталей», которую и защитил в качестве докторской диссертации в 1945 г. Уже в конце 1950-х годов С. Г. Геллерштейн смог вернуться к идеям психотехники, издать монографию «Чувство времени и скорость двигательной реакции» (1958), публиковать материалы по психотехнике 1920-1930 гг. На примере деятельности С. Г. Геллерштейна можно видеть, как преданные забвению идеи психотехники оказались востребованы в военное время, а при ослаблении идеологического контроля науки в годы «хрущевской оттепели» были частично реабилитированы и возрождены в русле психологии труда.

Таким образом, психотехника была одной из наук, откликнувшихся на советскую идею нового человека, не только на русскую мечту о сверхчеловеке. В исполнении этого стремления ее неизбежно ждали ошибки и перегибы. Однако в условиях тоталитарного государства, не жалевшего человеческих ресурсов в идеологической борьбе, ученые были лишены второй попытки. Вместе с тем нормы и подходы к организации исследовательской деятельности, усвоенные «бывшими» психотехниками, ушедшими в 1930-е годы в смежные дисциплины, нашли применение в ходе развития авиационной, военной психологии и т. д., а в 1960-х годах - психологии труда.

В социальной истории советской психотехники можно выделить этапы: 1) 1922-1928 гг.-распространение идей психотехники, открытие институтов научной организации труда и психотехнических объединений; 2) 1929-1-я половина 1936 г. - внедрение планового производства, критика результатов психотехнических исследований вплоть до ликвидации психотехники; 3) 2-я половина 1936-1941 г.-забвение психотехники, латентное распространение ее идей в других отраслях психологии, в частности, в авиационной психологии; 4) 1942-1945 гг. - применение идей психотехники в практике психологической работы для нужд фронта и тыла, в частности, при реабилитации раненых; 5) 1946-1956 гг. - идеологическое давление на психологию и психологов, ограничивавшее развитие всех ее на правлений; 6) после 1957 г.-частичная реабилитация психотехники, развитие психологии труда.

Среди условий социальной истории психотехники в России необходимо отметить: 1) востребованность исследований условий развития человеческих ресурсов во время НЭПа; 2) курс молодой советской республики на воспитание нового человека-работника;

  • 3) государственная политика поддержки и стимулирования пролетариата, не допускающая его дискредитации (в частности, с помощью данных о низком уровне интеллекта и осведомленности);
  • 4) введение плановой экономики, экстенсивное развитие производства; 5) борьба за власть, в ходе которой психотехники-едино-мышленники политических соперников И. В. Сталина, прежде всего Л. Д. Троцкого, обвинялись в контрреволюционных действиях; 6) использование положений буржуазных теорий, прежде всего, дифференциальной психологии В. Штерна.

Социальные условия развития психоанализа, педологии и психотехники в России

Работа по реконструкции социальной истории психоанализа, педологии и психотехники в России позволяет обнаружить сходство социальных условий их развития в первой половине XX в. При отсутствии государственных границ психологического сообщества идеи 3. Фрейда, К. Г. Юнга, С. Холла, В. Штерна, Г. Мюнстерберга находили отражение в организации исследовательской и практической работы. Уже в дореволюционный период по частной инициативе были открыты Психоаналитический кружок в Казани, Педологические курсы в Петербурге и т. п. Вместе с тем существовала разница научно-социальных условий становления психоанализа, педологии и психотехники в России. В психоанализе имелась преемственность от его корифеев в лице С. Шпильрейн и А. Р. Лурии, работы которых публиковались в европейских журналах. А вот идеи основателей психотехники и педологии были взяты отечественными исследователями И. Н. Шпильрейном, А. П. Нечаевым и др. лишь как исходные положения дальнейшего методического и методологического поиска.

1920-е-начало 1930-х годов были временем борьбы различных теоретических направлений за главенство в разработке марксистской психологии. Революция в российском обществе с неизбежностью влекла за собой революцию в российской науке о человеке. Изменились условия научного общения, образования, воспитания, лечения. Сменился состав теоретиков и практиков психологии. Страна лишилась зрелых ученых, выдворенных за границу. Репрессии в отношении интеллигенции подорвали научный потенциал гуманитарных дисциплин. С другой стороны, в советской России были сняты национальные и сословные ограничения на доступ к высшему образованию и научной работе. Места высланных и смещенных профессоров постепенно занимали молодые ученые и педагоги; в частности, место руководителя Психологического института, профессора Г. И. Челпанова занял его марксистски настроенный ученик К. Н. Корнилов. Научные центры психологии пополнили вчерашние студенты А. Р. Лурия, С. Г. Геллерштейн и др. Но, очевидно, не их молодость стала причиной критики новых течений практической и исследовательской психологии в конце 1920-х - начале 1930-х годов.

Интерес отечественных психологов к практико-ориентированным концепциям проявился на фоне неразвитости инструментария эмпирического исследования личности. И психоанализ, и педология, и психотехника имели в своем арсенале специальные методы исследования личности: анализ сновидений, эксперимент, тести др. В построении научно-обоснованной работы по созданию нового человека это имело решающее значение. Поэтому многие представители молодой советской психологии в отдельные периоды своей карьеры обращались к идеям разных течений. Например, П. П. Блонский был не только ведущим педологом, но и одним из инициаторов организации и основателей Русского психоаналитического общества. А. Р. Лурия критиковался не только за свои психоаналитические взгляды, но и за исследования ребенка. А. П. Нечаев, основатель Педологических курсов, участвовал в разработке и внедрении методов психотехнического исследования.

Обстановка 1920-х годов способствовала накоплению эмпирического материала, обсуждению научных идей и отработке методологического аппарата. Психотехнические лаборатории и педологические кабинеты имели возможность изучения тысяч человек. В сложных материальных условиях молодой советской республики публиковались научные монографии, учебные пособия, научные журналы. Проводились научные всероссийские и международные конференции. В библиотеки поступали зарубежные издания. Ведущие психологи направлялись в зарубежные командировки для участия в научных съездах. Но малый срок был отпущен на становление продуктивных научно-исследовательских программ и апробацию научно-практических идей.

Сами по себе научно-социальные причины ликвидации психоанализа, педологии и психотехники не могли привести к тем трагическим последствиям, какими известна история советской практической психологии 1930-х годов. На научно-социальные условия развития течений наложились собственно социальные условия становления советского государства: индустриализация, репрессии, внутрипартийная борьба и т.п. Идеологизированная, иерархизи-рованная, ориентированная на самобытность, плановая научная политика определила судьбу психоанализа, педологии и психотехники в СССР. Для участия в работе государственной системы образования, здравоохранения, организации производства психологическая практика должна была стать ее частью. В годы строительства новой государственной системы делались попытки привлечения психологического знания и его носителей для организации работы государственных учреждений. Конкретными формами такой работы были дом-лаборатория «Международная солидарность», психотехническая лаборатория ЦИТ, Детский обследовательский институт при Психоневрологической академии. Однако отсутствие значимых результатов практического характера обрекали научно-практические течения на лишение финансовой поддержки. Неизбежные ошибки роста приводили к критике как теоретико-методологических основ, так и конкретных результатов психологических исследований. Низкий уровень грамотности, прежде всего, масс педологов, применявших тесты без достаточного понимания основ психологической работы, вызывал недовольство их работой и обоснованные обвинения в непрофессионализме. Наконец, близость ведущих психологов к власти, участие партийных лидеров в организации психологической практики в условиях партийной борьбы обернулась смертельным приговором научно-практическим течениям.

Практические приемы психоанализа, педологии и психотехники оказались востребованы, поскольку их применение было теоретически обосновано. Методологическая глубина этого обоснования и степень его освоения отечественными психологами определили судьбу самих течений. Наиболее благоприятной она была для психоанализа: его представители критиковались лишь за неудачные попытки обнаружить единство с марксизмом; итогом стало закрытие психоаналитического института и общества. Более жесткая критика и превентивные меры были использованы в отношении менее разработанных педологии и психотехники: их представителей обвиняли во вредительстве, а мера преследования была такова, что в 1934-1937 гг. ушли из жизни несколько лидеров этих течений, не дожив до 40 лет. Такая судьба течений практической психологии определила состояние академической психологии. Было наложено вето на ряд проблем и методов исследования. Специалисты ушли в смежные с психологией сферы деятельности. Вместе с тем принципы и методы, воспринятые ведущими советскими психологами, в дальнейшем определили становление и развитие таких областей исследовательской психологии, как общая, детская, педагогическая, авиационная психология, нейропсихология, психология труда и др.

Близость тенденций становления отечественного психоанализа, педологии и психотехники позволяет предложить следующую периодизацию социальной истории этих научно-практических течений мировой психологии в России в первой половине XX столетия:

  • 1) 1901-1920 гг. - разработка идей психоанализа и педологии отдельными исследователями, появление первых практико-ориентированных объединений и лабораторий как частных инициатив (Педологические курсы и Психоаналитический кружок в Петербурге);
  • 2) 1921-1925 гг. - открытие государственных институтов, решающих задачи психологического сопровождения образования, производства и здравоохранения (ЦИТ, Государственный психоаналитический институт, Центральный педологический институт и др.), институционализация практико-ориентированных течений;
  • 3) 1926-1936 гг. - критика и ликвидация научно-практических течений в условиях становящейся советской научной политики;
  • 4) 1937-1950 гг. - деинституционализация практико-ориентиро-ванных течений, латентное развитие идей психоанализа, педологии и психотехники в советской психологии.

Из социальной истории развития психоанализа, педологии и психотехники в России можно извлечь следующие уроки.

Урок 1: зависимость развития практической психологии от культурного контекста и социальной ситуации.

Отсутствие культурной укорененности идей и практики психоаналитической, педологической и психотехнической работы в российской традиции ослабляло потенциал их психологического воздействия. Социальные (экономические, производственные, политические, идеологические) условия социалистического строительства и становления советской общественной системы в значитель ной степени определили характер распространения и ликвидацию практики этих течений в советской России.

Урок 2: зависимость судьбы практической психологии от истории исследовательской психологии.

В рамках рассматриваемых течений развитие происходило от теории - к практике, знание распространялось от исследователей, овладевших методами психоанализа, педологии и психотехники, к практикам: от А.П. Нечаева, И.Д. Ермакова, И.Н. Шпильрей-на - к психологам-сотрудникам школ, детских домов, предприятий. Однако последующая критика теории и методов психоаналитического, педологического и психотехнического исследования привела к свертыванию практики психологического сопровождения систем производства, образования и здравоохранения.

Урок 3: влияние психологической практики на саморефлексию психологического сообщества.

В истории развития советской психологии практико-ориентированные научные идеи входили в столкновение с конкретным эмпирическим материалом. Возникающие проблемы заставляли и практиков, и исследователей осмысливать не только теоретикометодологические основы психоаналитического, педологического и психотехнического воздействия, но и себя как субъектов научно-практической деятельности. Оценка успехов и неудач этой деятельности определила саморефлексию не только отдельных психологов (А. Р. Лурии, П. П. Блонского, А. Б. Залкинда и др.), но и отечественного психологического сообщества в целом. Об этом свидетельствует содержание учебных и научных работ по психологии, опубликованных во второй половине 1930-х - начале 1940-х годов.

Урок 4: влияние судьбы практико-ориентированных течений на историю отечественного психологического сообщества.

Череда событий, связанных с критикой и ликвидацией практико-ориентированных течений, привела к укреплению примата теоретико-методологической, исследовательской работы над практической. Статус психологического сообщества в СССР стал определяться преимущественно теоретическими достижениями в разработке проблем марксистской науки. Эта установка, закрепившаяся до конца советского периода развития психологии, во многом предопределила «разрыв» между исследовательской и практической психологией. Возникший «разрыв» до сих пор негативно сказывается на имидже и представлениях о психологии в российском обществе (Юревич, 2008).

Таким образом, обращение к социальному аспекту развития практико-ориентированных течений в отечественной психологии позволяет вскрыть не только исторические закономерности, но и корни современного положения психологии в России. Обнаружено, что революционный настрой в отечественной науке привел к развитию новых течений, пришедших в Россию из Европы и Америки. Отсутствие традиции, достаточного времени для апробации, доработки и развития этих идей в условиях советской научной политики определили судьбу психоанализа, педологии и психотехники в СССР. Неудачи в развитии практико-ориентированных течений способствовали отмежеванию академической психологии от практической и возникновению «разрыва» внутри психологического сообщества.

Литература

Артемьева О. А. Социально-психологическая детерминация отечественной психологии как становление и развитие коллективного субъекта научной деятельности в первой половине XX столетия: Автореф. дис. ... докт. психол. наук. М.: ИП РАН, 2013.

Бауман К. Положение и задачи советской науки // Правда. 1936.

6 сентября. С.2-3.

Блонский П. П. Педология. М.: Работник просвещения, 1925.

Василюк Ф. Е. Методологический смысл психологического схизиса // Вопросы психологии. 1996. №6. С. 25-40.

Выготский Л. С. Исторический смысл психологического кризиса: Методологическое исследование // Выготский Л. С. Собр. соч. В 6 т. Т. 1. М.: Педагогика, 1982. С. 291-436.

Выготский Л. С., Лурия А. Р. Предисловие к русскому переводу работы «По ту сторону принципа удовольствия» // Фрейд 3. Психология бессознательного: сб. произведений. М.: Просвещение, 1989. С. 29-36.

Гастев А. К. Социальное знамя ЦИТ // У истоков НОТ: Забытые дискуссии и нереализованные идеи / Сост. Э. Б. Корицкий. Л.: Изд-во Ленинград, ун-та, 1990. С. 102-107.

Геллерштейн С. Г И. Н. Шпильрейн (Доклад на заседании секции психологии труда Московского общества психологов. 30 января 1962 г.) // Архив ин-та психологии РАН.

Залкинд А. Б. Дифференцировка на педологическом фронте // Педология. 1931. №3 (15). С. 7-14.

Залкинд А. Б. Мои ошибки // За коммунистическое просвещение. 1936. №98 (2046). 18 июля. С. 2.

Залкинд А. Б. Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата // Философия любви. В 2 т. М.: Политиздат, 1990. Т. 2. С. 224-255.

Корнилов К. Н., Теплое Б. М., Смирнов А. А., Рыбниковы. А., ШеваревП.А., Добрынин Н. Ф., Размыслов П. И., Шварц Л. М., Левитов Н.Д., Богословский А. И., Музылев А. И., Волков И. И., Додонова А. А., Шемякин Ф. Н., Георгиев Ф. И., Гурьянов Е. В., Менчинская Е. В., Ан-сон Е. В., Банков Л. В., Акимов Н. Е. Задачи психологии в создании марксистской науки о детях // Учительская газета. 21 марта 1941. №35 (2827). С. 2.

Крупская Н. К. Материалы дискуссии по педологии // На путях к новой школе. 1932. №6. С. 33-43.

Ленин В. И. О значении воинствующего материализма // Под знаменем марксизма. 1922. №3. С. 5-12.

Луначарский А. В. Из речей Н.К. Крупской, Н.И. Бухарина, А. В. Луначарского, Н. А. Семашко на Первом педологическом съезде // На путях к новой школе. 1928. №. 1. С. 9-14.

Лурия А. Р. Психоанализ в свете основных тенденций современной психологии: Обзор. Казань, 1923.

Лурия А. Р. Психоанализ как система монистической психологии // Психология и марксизм: Сб. ст. сотрудников Московского государственного Института экспериментальной психологии / Под ред. К.Н. Корнилова. Л.: Госиздат, 1925. С. 47-80.

Лурия А. Р. Сопряженная моторная методика и ее применение в исследовании аффективных реакций // Проблемы современной психологии / Под ред. К. Н. Корнилова. М.: Госиздат, 1928. С. 45-99.

Лурия А. Р. Кризис буржуазной психологии // Психология. 1932. №1-2. С. 63-88.

Мюнстерберг Г Основы психотехники. Ч. 1-2. СПб.: Алетейя, 1996.

Нечаев А. П. В ответ на статью И.Н. Шпильрейна // Советская психотехника. 1934. Т. 7. Вып. 1. С. 80-82.

О педологических извращениях в системе наркомпросов // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Политиздат, 1985. С. 364-367.

Платонов К К Мои личные встречи на великой дороге жизни (Воспоминания старого психолога) / Под ред. А. Д. Глоточкина, А. Л. Журавлева, В. А. Кольцовой, В.Н. Лоскутова. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2005.

Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории / Под ред. А. В. Брушлинского. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 1997.

Речь товарища Сталина на первом Всесоюзном совещании стахановцев // Правда. 1935. 22 ноября. С. 1-2.

Рубинштейн С. Л. Проблема развития // В борьбе за марксистскую педологию. Дискуссия по работам проф. М.Я. Басова 25-29 марта 1931 г. М.; Л.: Учпедгиз, 1931. С. 26-28.

Рубинштейн С. Л. Основы психологии. Пособие для высших педагогических учебных заведений. М.: Учпедгиз, 1935.

Троцкий Л. Д. Вопросы быта. М.: Красная новь, 1923.

Шпилърейн И. Н. Научная организация психотехники // Время. 1924. №4. С. 19-24.

Шпилърейн И. Н. О повороте в психотехнике // Психотехника и психофизиология труда. 1931. №4-6. С. 247-285.

Шпилърейн И. Н. Ответ на ответ А. П. Нечаева // Советская психотехника. 1934. Т. 7. Вып. 1. С. 82-84.

Шпилърейн И.Н. Письмо жене. 8 мая-29 мая 1937 г. // Архив Ин-та психологии РАН. Личный фонд И. Н. Шпильрейна.

Шпилърейн И. Н., Рейтынбарг Д. И., Нецкий Г. О. Язык красноармейца: Опыт исследования словаря красноармейца московского гарнизона. М.-Л.: Госиздат, Отдел военной литературы, 1928.

Элъконин Д. Б. Предмет педологии // В борьбе за марксистскую педологию. Дискуссия по работам проф. М.Я. Басова 25-29 марта 1931 г. М.-Л.: Учпедгиз, 1931. С. 12-17.

Юревич А. В. Интеграция психологии: утопия или реальность? // Вопросы психологии. 2005. №3. С. 16-28.

Юревич А. В. Психология в современном обществе // Психологический журнал. 2008. Т. 29. №6. С. 5-14.

Ярошевский М. Г. Л. С. Выготский: В поисках новой психологии. СПб.: Изд-во Международного фонда истории науки, 1993.

Luria A. R. The nature of human conflicts, or emotion, conflict and will. N.Y.: Liveright, 1932.

LurijaA.R. Russische Psychoanalytische Vereinigung (Sitzungsberichte) // Internationale Zeitschrift fur Psychoanalyse. 1927. № 13. P. 266-267.

Spielrein S. Das undewuRte Tramen in Kuprins «Zweikampf» // Imago. 1913. Bd. 2. S. 524-525.

Spielrein S. Psychological Contribution in the Problem of Time // Bui. I.P.A. 1923. V. 4. P. 378-379.

Trotsky L. Problems of Everyday Life: Creating the Foundations for a New Society in Revolutionary Russia. N. Y.: Pathfinder Press, 1994.

Советская исследовательская И ПРАКТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ 1920-1930-х годов (к ИСТОРИОГРАФИИ вопроса)

Наше прошлое - часть нашего настоящего. Исходя из этого вроде бы простого и очевидного, но далеко не просто реализуемого в конкретном историко-научном исследовании тезиса, с помощью которого постулируется принципиальная укорененность в прошлом многих наших сегодняшних проблем, в данной статье предпринимается попытка рассмотреть проблему единства психологической науки[1] в историческом ключе, а именно, на материале советской психологии 1920-1930-х годов.

Советская психология здесь и сейчас

Советская психология как объект историко-научного исследования -тема невероятно интересная, но в то же время и невероятно сложная для понимания. Не знаешь, с какой стороны подступиться. Уже самим своим существованием в истории советская психология бросает ее исследователям вызов, звучащий почти как приговор. Масштабы открывающейся картины, а также сложность задач, встающих в ходе исследования истории советской психологии, потрясают воображе-

ние и заставляют усомниться в своих силах. Специфика советской психологии кажется ни с чем не сравнимой и оттого непостижимой в своей уникальности. О, несравненная (и оттого еще более таинственная, неподступная и недоступная) советская психология! Как тут не вспомнить строки из стихотворения Ф. И. Тютчева (1866):

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать -

В Россию можно только верить.

Те же слова можно сказать и о советской психологии уже при первом знакомстве с ее историей. Океан неизученной эмпирии притягивает к себе и в то же время пугает своей бескрайностью, непредсказуемостью и глубиной. От почти сакрального величия исследовательских задач захватывает дух, но опускаются руки. Обилие разнопланового и к тому же постоянно нарастающего материала сбивает с толку, подавляет и уводит в сторону, мешая увидеть картину в целом. За деревьями не видно леса, пропасть между анализом и синтезом кажется непреодолимой.

Весьма симптоматично, что в вышедшей в 1997 г. коллективной монографии «Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории» - одной из немногих постсоветских исследовательских работ по истории советской психологии - в предисловии прямо указывается: «В предлагаемой книге, написанной группой авторов, предпринята попытка проанализировать и обобщить лишь некоторые наиболее существенные тенденции, принципы, пути и итоги развития психологической науки в России XX столетия. Такое обобщение - сколько-нибудь полное и систематическое - является исключительно трудной задачей (ввиду гигантского объема подлежащего изучению материала)» (Психологическая наука в России XX столетия..., 1997, с. 3).

А. Н. Ждан еще в конце 1980-х годов подчеркивала: «Особенно в связи с активизацией интереса зарубежных психологов к советской науке необходимо осмысление интерпретаций советской психологии за рубежом. Пока можно говорить лишь об отдельных работах советских психологов в этом направлении» (Ждан, 1988, с. 10).

По сути, данная задача продолжает оставаться актуальной и в наши дни, особенно с учетом того, что ряд зарубежных монографий и учебных пособий по истории психологии - Т. Лихи, X. Е. Люка.

Д. Робинсона, П. Саугстада, Н. Смита, Р. Смита, М. Ханта, Д. Шульц и С. Шульц - в настоящее время опубликован на русском языке, и советская психология в этих работах представлена, как нетрудно убедиться, минимальным образом.

В этом отношении показателен выход в 2006 г. сборника «Образ российской психологии в регионах страны и в мире» (2006). Среди публикаций сборника особо следует выделить статьи «Восприятие истории, современного состояния и перспектив развития отечественной психологии в США и России» И.Н. Калуцкой (Образ российской психологии..., 2006, с. 15-18), «Парадигмальные основания отечественной психологической науки XX столетия» В. А. Кольцовой (там же, с. 236-241), «Уроки советской психологии» Е.В. Левченко (там же, с. 82-85), «Российская психология и ее восприятие в Казахстане» Н. А. Логиновой (там же, с. 19-22), «Психологи России и Германии: взаимопознание и взаимодействие» Н.Б. Михайловой (там же, с. 22-27), «Представления болгарских ученых о роли С. Л. Рубинштейна в истории российской психологии» М.Д. Няголовой (там же, с. 27-31), «Параллельные открытия в отечественной и зарубежной психологии: пример интуиции и имплицитного научения» Д. В. Ушакова и Е. А. Валуевой (там же, с. 32-44), «Социальные и когнитивные источники парадокса» А. В. Юревича (там же, с. 45-49). В частности, А. В. Юревич формулирует парадоксальный и для нас принципиально важный в силу своей актуальности и остроты тезис: «Чем более „открытой" для Запада и более похожей на западную становится российская психология, тем менее она интересна для него, тем хуже там знают имена и работы российских психологов» (там же, с. 48). В целом публикации сборника можно рассматривать как аналитический срез (по состоянию на 2006 г.) вынесенной в название сборника проблемы.

Интересные размышления, высказывания и оценочные суждения по вопросам изучения истории советской психологии можно встретить и в других вышедших за последние годы работах российских авторов.

Характерно, что современные отечественные исследователи пишут не только о том, что «в последние несколько лет отчетливо стало заметным возрождение интереса к теоретическому и методологическому наследию отечественных авторов» (Леонтьев А. А., Леонтьев Д.А., Соколова, 2003, с. 3), не только предупреждают, что идейным наследием советских времен опасно пренебрегать -«ветви без корней чахнут» (Большой психологический словарь, 2007, с. 7), но и прямо указывают, как это делает, например, Н. А. Логинова, что «внешнее почитание деятелей отечественной психологии сосуществует со слабым знанием и фактическим игнорированием их научных вкладов» (Логинова, 2009, с. 17).

А. Н. Ждан, выступая на пятых «Московских встречах» (2009), констатировала: «В трудах по истории психологии зарубежных авторов отечественная мысль, как правило, не освещается, а если и представлена, то лишь несколькими именами, к тому же часто неадекватно рассматриваемыми... В связи с этим можно констатировать, что за рубежом нашу науку не знают» (Ждан, 2010, с. 33-34). Далее А. Н. Ждан подчеркнула: «В настоящее время наметилась тенденция недооценки собственных корней. Это выражается в преобладающем влиянии зарубежных концепций на научное мировоззрение молодого поколения психологов. Чтобы не допустить перерыва преемственности в развитии отечественной психологии, необходимо усилить работу по изучению и осмыслению нашего наследия и его использованию в решении современных психологических проблем» (там же, с. 36).

Е.В. Левченко в статье с характерным названием «О прошлом и будущем российской советской психологии» ставит вопросы о восприятии советской психологии зарубежными учеными: «Интерес к российской психологии у зарубежных коллег значительно ниже, чем встречный. В чем причины складывающейся асимметрии во взаимодействии российского и мирового психологических сообществ? Всегда ли она имела место? Как ее преодолеть и возможно ли это?» (Левченко, 2010, с. 38). О значимости изучения истории советской психологии и многоплановости задач в этой области свидетельствует проведенный В. А. Кольцовой анализ тенденций развития современных российских историко-психологических исследований (Кольцова, 2008, с. 279-285).

И. А. Мироненко указывает на то, что «в сознании зарубежных коллег отечественная психология представлена скорее в форме географического понятия», что «отечественные авторы практически не цитируются, не упоминаются в известных периодических изданиях», что в глазах мирового научного сообщества отечественная школа как собственно научная школа «не воспринимается, ее не только нет, но и не было», к тому же в сознании отечественного профессионального сообщества существование отечественной психологии как самобытной школы сегодня тоже не является фактом» (Мироненко, 2007, с. 250-251).

Размышляя над этими высказываниями и оценками, примем к сведению как не подлежащий сомнению факт, что взгляды на советскую психологию и ее историю могут быть различными и даже диаметрально противоположными. Но - берем крайний случай - даже если с порога отбрасывать советскую психологию как понятие ненаучное или вненаучное (идеологическое, идеологизированное или, напротив, представленное «в форме географического понятия», т.е. максимально деидеологизированное), от реальной истории психологической науки в СССР, от необходимости ее изучения все равно никуда не деться. Как подчеркивал в одной из своих работ М. Г. Ярошевский, «не зная о своем прошлом или даже отрицая его, научная мысль „вскормлена“ им» (Ярошевский, 1996а, с. 396). Еще резче по этому вопросу высказывался Л. С. Выготский: «Мы должны рассматривать себя в связи и в отношении с прежним; даже отрицая его, мы опираемся на него» (Выготский, 1982, с. 428). В этом смысле история советской психологии и сейчас не остается без пристального внимания исследователей.

Из числа выполненных в постсоветский период значимых работ, носящих исследовательский характер и специально посвященных истории советской психологии, помимо указанной выше коллективной монографии (Психологическая наука в России XX столетия..., 1997), особо следует выделить двухтомник «История и теория психологии» А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского (истории советской психологии посвящена глава пятая «Российская психология в советский период» - Петровский, Ярошевский, 1994, с. 227-272), учебное пособие М.Г. Ярошевского (Ярошевский, 1996а)[2], монографии Б. С. Братуся (Братусь, 2000), В. А. Кольцовой и Ю. Н. Олейника (Кольцова, Олейник, 2006)1, А. В. Петровского (Петровский, 2000), В.Н. Помогайбина (Помогайбин, 2013), «Общий очерк истории психологии в России» А. Н. Ждан (Ждан, 2009),

а также монографию и докторскую диссертацию О. А. Артемьевой (Артемьева, 2012, 2013).

Авторами высококлассных исследований по отдельным аспектам и фрагментам истории советской психологии являются К. А. Абуль-ханова, О. А. Артемьева, А. Г. Асмолов, Б. С. Братусь, Е.Ю. Воронова, А.Н. Ждан, Е.Ю. Завершнева, В.А. Кольцова, Н.С. Курек, Е.В. Левченко, В.М. Лейбин, Н.А. Логинова, В. А. Мазилов, Т.Д. Марцинковская, И. А. Мироненко, О. Г. Носкова, Ю. Н. Олейник, И. Е. Сироткина, Е. Е. Соколова, М. Ю. Сорокина, Н. Ю. Стоюхина, В. В. Умрихин, из зарубежных авторов - Ван дер Веер, Н. Н. Вересов, Дж. Верч, Л. Грэхэм, Д. Джоравски, И. Имедадзе, М. Коул, П.А. Мясоед, М.Д. Няголова, А. Ясницкий.

Свои нюансы (порой весьма существенные, хотя и далеко не всегда бесспорные) в изложении истории советской психологии имеются в современных российских учебниках по истории психологии - А. Н. Ждан (Ждан, 2012), Г. Л. Ильина (Ильин, 2013), Т.Д. Марцинковской (Марцинковская, 2009), Т.Д. Марцинковской и А. В. Юревича (Марцинковская, Юревич, 2011), В. К. Шабельникова (Шабельников, 2011), а также в многочисленных учебных пособиях по истории психологии (Р.А. Абдурахманова, А.Р. Батыршиной, С. А. Векиловой, О. В. Галустовой, М.И. Еникеева, А. С. Лучинина, И. Н. Мехтихановой, А. Б. Михалевой, А. В. Морозова и др.). Большое количество публикаций, затрагивающих различные аспекты изучения истории советской психологии, содержится в материалах современных российских конференций по истории психологии - «Московских встреч» (Исторический путь психологии..., 1992), (Современная психология..., 1993), (Кольцова, Олейник, 1993), (История психологии и историческая психология, 2001), (Кольцова, Олейник, Серова, 2002), (История отечественной и мировой психологической мысли..., 2006), (История отечественной и мировой психологической мысли, 2010) и «Арзамасских чтений» (Актуальные проблемы истории психологии, 2009), (Арзамасские чтения-2, 2012), (Труды Всероссийского методологического семинара..., 2014).

В современных отечественных психологических энциклопедиях и словарях (Б. Г. Мещерякова и В. П. Зинченко (Большой психологический словарь, 2007), М. И. Еникеева (Еникеев, 2009), Л. А. Карпенко и А. В. Петровского (История психологии в лицах. Персоналии, 2005), (Общая психология. Словарь, 2005), И.М. Кондакова (Кондаков, 2007), Р. С. Немова (Немов, 2007), П. С. Гуревича (Психологический словарь, 2007), В. А. Сонина (Сонин, 2012) и др.) в обязательном порядке затрагиваются вопросы истории и теории отечественной психологии советского периода, описывается этапы научной биографии и взгляды ее отдельных представителей, дается характеристика относящихся к советскому периоду психологических теорий, школ, течений, направлений, проблем, понятий, событий, публикаций и т. д. Жанр словарной статьи в силу ограниченного объема диктует предельно жесткие требования к изложению сущности, содержания и значения предмета статьи, тем самым способствуя более четкому выражению авторского отношения к излагаемому вопросу. Поэтому современные психологические словари и энциклопедии - это прекрасные индикаторы как достижений, так и проблем, имеющихся в современной историографии советской психологии.

Таким образом, о советской психологии сегодня мы знаем очень много. Или даже слишком много? Или с учетом того, что каждый последующий шаг в исследовании истории советской психологии приводит не только к новым прозрениям и открытиям, но и чреват новыми, еще более сложными вопросами, парадоксами и «белыми пятнами», напротив, слишком мало?! Дело, в конце концов, в фактах или в нашем умении распорядиться ими?

На эти вопросы отвечать можно по-разному. Но в любом случае мы должны исходить из того, что в настоящее время существует опасный (и к тому же все более увеличивающийся) разрыв между общими рассуждениями о советской психологии и ее истории, с одной стороны, и детальными, но не затрагивающими существа дела и картины в целом исследованиями отдельных явлений, фрагментов и аспектов истории советской психологии, - с другой стороны.

В общем и целом за два прошедших постсоветских десятилетия ситуация в изучении истории советской психологии если и изменилась, то, пожалуй, только в сторону количественного наращивания (но отнюдь не качественного обобщения и глобального синтеза) представлений о советской психологии. Наиболее наглядно и остро имеющиеся сегодня проблемы в изучении истории советской психологии выступают при рассмотрении под интересующим нас углом периода 1920-1930-х годов.

Что мы знаем о советской психологии 1920-1930-х годов?

Задача постижения трансформационных процессов, происходивших на протяжении 1920-1930-х годов в исследовательских и практических сферах и отраслях советской психологии, на первый взгляд, может показаться технически несложной: мы должны найти и обобщить все имеющиеся на данный момент сведения об этом периоде, по необходимости их конкретизируя, уточняя и дополняя. Однако в ходе историографического анализа и изучения первоисточников достаточно быстро выясняется, что относительно количества и качества конкретной исторической эмпирии, а также картины в целом имеется множество вопросов, на которые в настоящее время нет четких и однозначных ответов.

Все ли мы знаем, например, о развитии и функционировании отечественной субъективной психологии на протяжении 1920-1930-х годов? Изучение этого вопроса показало, что традиционные суждения и оценки, будучи идеологически обусловленными и к тому же априорно заданными, до сих пор мешают разглядеть истинную картину того, что было (Богданчиков, 2007). Реконструированы ли полностью все этапы и перипетии в судьбе бехтеревской рефлексологии (Акименко, 2007)? Все ли сказано о первом (1923) и втором (1924) всероссийских психоневрологических съездах (Сто-юхина, Мазилов, 20013,2014)? До конца ли проанализирована и понята «реактологическая дискуссия» (Умрихин, 2012)? Не забыли ли мы о Первом Всесоюзном съезде по изучению поведения человека (1930) (Богданчиков, 2002а), (Богданчиков, 2011а, с. 162-180)? Что мы можем сегодня сказать о судьбе религиозно-философского направления в нашей стране в 1920-е годы (Артемьева, 2011), (Артемьева, 2012, с. 94-111), (Артемьева, 2013, с. 213-235)?

Есть вопросы и по классификации элементов, образующих советскую психологию 1920-1930-х годов. Совсем непросто решить, как следует оценивать две относящиеся к началу 1920-х годов психологические концепции - «учение о реакциях человека» (реактологию) К.Н. Корнилова и «психологию как науку о поведении» П. П. Блонского: как варианты марксистской психологии или разновидности модного в то время «поведенчества»? Или это не более чем своеобразные ответвления субъективной (эмпирической, интроспективной) психологии в духе Г. И. Челпанова? Насколько правомерно среди научных школ советской психологии 1920-1930-х годов выделять школу Г. Г. Шпета, как это делает в своих работах Т. Д. Марцинковская (Марцинковская, 2009, с. 498), (Марцинковская, Юревич, 2011, с. 494)? Почему говорят об истории социальной психологии, зоопсихологии, психологии труда и других отраслей психологии, но никто из исследователей не выделяет и не изучает историю общей психологии, даже не ставит такой задачи?

Не менее важно разобраться с тем, должны ли мы такие важные сами по себе элементы, как школа И. П. Павлова, рефлексология В.М. Бехтерева, педология, психотехника или психоанализ, оценивать как целиком входящие в психологию (и, соответственно, в историю психологии). Или же их следует квалифицировать как входящие только какой-то своей частью в историю советской психологии 1920-1930-х годов? Или даже вообще не входящие?! Можно ли, например, утверждать (ведь для этого есть определенные основания), что школа И. П. Павлова является не психологической, а (чисто) физиологической, что педология, психотехника или психоанализ - это не части и не отрасли психологии, а самостоятельные, хотя и смежные с психологией научные дисциплины? Несложно спрогнозировать, что вследствие таких «заходов» многие традиционные элементы и блоки при построении общей картины ждет участь оказаться лежащими за пределами психологии, т. е., по сути, неподходящими и ненужными. Наряду с множеством «белых пятен» все это создает весьма неопределенный общий облик советской психологии 1920-1930-х годов.

Выясняя степень полноты и структурированности наших представлений об этом периоде, ранее автор этих строк пытался разобраться с вопросом о научных школах в советской психологии 1920-1930-х годов (Богданчиков, 2009в).

Выводы скрупулезного историографического анализа (была изучена практически вся современная отечественная историография психологии - монографии, диссертации, статьи, учебники, учебные пособия, энциклопедии, словари и т. п.) оказались неутешительными: задача реконструкции функционирования и развития научных школ в советской психологии 1920-1930-х годов является в настоящее время большой и сложной и с эмпирической точки зрения, и с точки зрения методологической и терминологической вследствие неразработанного категориального и терминологического аппарата, отсутствия базы эмпирических данных и четко сформулированных логических оснований классификации.

Дело, однако, в том, что то же самое можно сказать не только о научных школах, но и о других логических и эмпирических основаниях классификации периода 1920-1930-х годов истории советской психологии и, следовательно, об этом периоде в целом?

Вопрос о том, как сами советские психологи в 1920-1930-е годы описывали и оценивали психологическую науку в СССР, подробно расСкажем прямо: в настоящее время мы не располагаем необходимым и достаточным количеством фрагментов «мозаики», из которых по идее должна складываться общая картина; не уверены мы и в качестве (содержании) имеющихся фрагментов, блоков и элементов (направлений, школ, отраслей, событий, теорий, учреждений и т. п.), образующих советскую психологию 1920-1930-х годов. Ведь современных приверженцев значимых для истории советской психологии фигур (и их школ) - Б. Г. Ананьева, В. М. Бехтерева, Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, И. П. Павлова, С. Л. Рубинштейна, Г. И. Чел-панова, Д. Н. Узнадзе и т. д. - чаще всего интересует история только своей школы, они ее ставят в центр событий, все остальное оказывается лишь фоном и контекстом.

Следствием такого подхода, который можно назвать «школьным субъективизмом» или «школоцентризмом», является, например, то, что фрагменты отображающей советскую психологию 1920-1930-х годов исторической «мозаики», центрированные на фигуре С. Л. Рубинштейна, плохо стыкуются (не совпадая между собой, не дополняя друг друга) с историей советской психологии 1920-1930-х годов, в центр которой «по умолчанию» ставится Л. С. Выготский; известный спор о первенстве и историческом значении А. Н. Леонтьева и С. Л. Рубинштейна в разработке теории деятельности, похоже, грозит превратиться в бесконечную войну Алой и Белой розы; непонятно, каким образом современные достижения в изучении истории советского психоанализа (в работах В. М. Лейбина, В. И. Овчаренко и др.) должны быть вписаны в общую историю советской психологии 1920-х годов.

Этот список проблем, похоже, можно продолжать и дальше бесконечно, так что, если главную задачу историко-научной реконструкции формулировать в виде требования «разложить все по полочкам», то в данном случае надо признать, что серьезные проблемы имеются и с «полочками», и с материалом, который на эти «полочки» должен быть уложен.

Резюмируем: для современной российской историографии психологии проблема структурированности знаний о советской

смотрен в статье «Советская психология 1920-1930-х годов глазами ее основателей: от многообразия к единству» (Богданчиков, 200116), где были проанализированы малоизученные и малоизвестные работы ведущих советских психологов тех лет - Б. Г. Ананьева, Л. С. Выготского, К.Н. Корнилова, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурия, С. Л. Рубинштейна и Л.М. Шварца, затрагивающие общие вопросы теории и истории советской психологии.

психологической науке 1920-1930-х годов (их детальности и систематичности, упорядоченности и полноты) и методологически, и эмпирически является трудноразрешимым вопросом, камнем преткновения.

Что делать и с чего начать в этой непростой ситуации? Думается, для начала надо разобраться с самим понятием «советская психология»[3].

Что такое «советская психология»?

В проблеме советской психологии при ближайшем рассмотрении обнаруживаются три взаимосвязанных вопроса (аспекта): во-первых, что такое советская психология (логический аспект, проблема определения понятия); во-вторых, как изучать историю советской психологии (исторический аспект, проблема генезиса); в-третьих, как относиться к советскому психологическому наследию (теоретический, методологический и прикладной аспекты, проблема актуальности). Фактически это три потенциальные точки отсчета, в совокупности очерчивающие содержательные границы проблемы советской психологии, но первый аспект, рассуждая логически, является определяющим: принципиальное отношение к истории советской психологии и к советскому психологическому наследию в значительной степени детерминировано тем, какой исходный смысл вкладывается в понятие «советская психология».

Подходя к проблеме с этой точки зрения, нетрудно убедиться, что в отечественной историографии нет заданного явным образом, четко сформулированного определения понятия «советская психология». Достаточно сказать, что ни в одном справочнике (российском и зарубежном, советских времен и постсоветском, современном) нет статьи «советская психология». Положение, в общем-то, довольно странное для научного дискурса: понятие (выражение) широко ис

пользуется, на страницах научных изданий то и дело разворачиваются нешуточные баталии (поле боя - история советской психологии, психологическое наследие советских времен), но определение советской психологии отсутствует как таковое. И никто не берется эту проблему решать!

Найденные в ходе самого тщательного поиска статьи «Марксистская психология» в «Психологическом словаре» Б.Е. Варшавы и Л. С. Выготского (Варшава, Выготский, 1931, с. 100; 2008, с. 124-125) и «Кратком словаре системы психологических понятий» К. К. Платонова (Платонов, 1981, с. 65; 1984, с. 64) - не более чем исключения, подтверждающие общую закономерность, к тому же содержательно мало о чем говорящие в силу своей абстрактности. Так, в «Психологическом словаре» Б. Е. Варшавы и Л. С. Выготского говорится: «Марксистская психология - особое направление в современной психологии, разрабатывающее проблемы этой науки с точки зрения учения К. Маркса и Фр. Энгельса, т. е. теории диалектического и исторического материализма. Марксистская психология основывается на следующих принципах: монизм, материализм, детерминизм, диалектика. Марксистская психология изучает человека как социальное существо. Идея марксистской психологии возникла в последнее десятилетие в разных местах; наибольшего развития она достигла в СССР (П. Блонский, А. Залкинд, К. Корнилов и др.); в Англии, Австрии, Германии и других странах попытки создания марксистской психологии также делались, но приводили часто к эклектическому соединению марксизма с чуждыми ему идеалистическими системами» (Варшава, Выготский, 1931, с. 100).

Характерно, что в работе «Исторический смысл психологического кризиса» Л. С. Выготский подчеркивал: «Марксистская психология есть не школа среди школ, а единственная истинная психология как наука; другой психологии, кроме этой, не может быть. И обратно: все, что было и есть в психологии истинно научного, входит в марксистскую психологию: это понятие шире, чем понятие школы или даже направления. Оно совпадает с понятием научной психологии вообще, где бы и кем бы она ни разрабатывалась» (Выготский, 1982, с. 435). Почти теми же словами Л. С. Выготский выразил свою позицию в опубликованной в 1928 г. статье «Психологическая наука» (в СССР): «Слова „марксистская психология" не означают особой какой-нибудь ветви психологии или особого направления в ней (курсив мой. - С. Б.); слова эти означают научную психологию в целом, марксистская психология есть синоним научной психологии, и в этом смысле создание марксистской психологии есть завершение длинного исторического процесса превращения психологии в естественную науку» (Выготский, 1928, с. 39).

Так направление марксистская психология у Л. С. Выготского или не направление (интересно, замечал ли кто-нибудь это противоречие)? Что характерно, А. Н. Леонтьев, вспоминая (уже в середине 1970-х годов) события пятидесятилетней давности и касаясь вопроса о марксистской психологии, сместил принципиальные акценты в сторону идеологизации: «Мы все понимали, что марксистская психология - это не отдельное направление, не школа, а новый исторический этап, олицетворяющий собой начало подлинно научной, последовательно материалистической психологии. Мы понимали и другое, а именно, что в современном мире психология выполняет идеологическую функцию, служит классовым интересам и что с этим невозможно не считаться» (Леонтьев, 1975, с. 5). Чуть позже он счел необходимым свою мысль выразить еще более отчетливо: «Марксистская психология - это не особое направление среди других, а совершенно новый этап в развитии мировой психологии, который знаменует собой переход от предыстории этой науки к ее истории» (Леонтьев, 1977, с. 9).

К. К. Платонов в первом издании своего словаря определял марксистскую психологию следующим образом: «Марксистская психология - направление психологии как науки, опирающейся на марксизм и, следовательно, философию диалектического материализма, в частности, на ленинскую теорию отражения. Разработка марксистской психологии была начата в Советском Союзе в первые же годы после Великой Октябрьской социалистической революции и ведется непрерывно, учитывая все лучшее исторически сложившееся в руслах интроспективной и функциональной психологии, бихевиоризма и гештальтпсихологии и их современных модификаций буржуазной психологии. Марксистская психология воинствующе борется с эмпиризмом в психологии» (Платонов, 1981, с. 65). Во втором издании К. К. Платонов счел необходимым дать более компактное определение: «Марксистская психология - психология, опирающаяся на марксизм-ленинизм и, следовательно, философию диалектического материализма, в частности на ленинскую теорию отражения. Марксистская психология особенно плодотворно разрабатывается в Советском Союзе» (Платонов, 1984, с. 64).

По интересующему нас вопросу можно кое-что обнаружить в других словарях - в статье «Материализм и идеализм в психологии» (написанной, судя по всему, М. Г. Ярошевским) в «Кратком психологическом словаре» (1985) и справочнике «Психология. Словарь» (1990). В «Кратком психологическом словаре» (1985, с. 172-174) статья заканчивается словами, которые лишь при очень большом желании можно счесть за определение: «Советская психология последовательно реализует философско-методологические принципы диалектического материализма» (Краткий психологический словарь, 1985, с. 174). Во втором издании словаря (которое отличалось от первого наличием персоналий и названием) та же мысль под влиянием изменившихся к тому времени требований была сформулирована уже более мягко: «Советская психология ориентирована на философско-методологические принципы диалектического материализма» (Психология. Словарь, 1990, с. 204).

Отсутствие специальной словарной статьи, посвященной советской психологии*, прежде всего можно объяснять тем, что «советская психология» - это чисто идеологическое, ненаучное понятие, т. е. понятие, лежащее за пределами психологии как науки. Однако это объяснение при ближайшем рассмотрении не выдерживает критики. Дело не только в том, что в советский период советская психология наделялась всеми мыслимыми и немыслимыми научными качествами, считалась подлинной наукой. Уже из самых общих формально-логических соображений можно утверждать, что если мы признаем советскую психологию чисто идеологическим образованием, то тогда станет совершенно непонятно, как в настоящее время изучать и представлять историю психологической науки советского периода. Понятие «советская психология», каким бы идеологическим оно ни было, не должно заслонять от нас исторической реальности, им обозначаемой. Историк советской психологии

С формальной точки зрения такой статьи, действительно, не существует. Однако если подходить к этому вопросу с точки зрения содержания, то все не так просто и однозначно. Когда А. Н. Леонтьев и М. Г. Ярошевский в середине 1970-х годов в «Большой Советской Энциклопедии» определяли психологию как «науку о законах порождения и функционирования психического отражения индивидом объективной реальности в процессе деятельности человека и поведения животных» (Леонтьев, Ярошевский, 1975, с. 193), фактически это было определение предмета не столько психологии вообще, сколько советской психологии. Здесь историко-психологическое исследование тесно соприкасается с областью общетеоретических и методологических проблем психологии.

не может игнорировать ни идеологический смысл понятия «советская психология», ни реальность, стоящую за этим понятием (одним из образцов здесь может служить подход А. А. Зиновьева к изучению коммунизма, реализованный в книге «Коммунизм как реальность» -Зиновьев, 1994).

Впрочем, есть и вполне конкретное соображение, заключающееся в том, что квалификация советской психологии как чисто идеологического образования опровергается всем ходом развития советской психологии, ее судьбой в постсоветский период, а также состоянием современной российской психологии: изучение первоисточников показывает, что в советское время признавалась идеологическая составляющая советской психологии (в понимании ее предмета, задач, методов, насущных проблем и т.д.); более того, в работах обобщающего характера идеологическая составляющая даже выносилась на первый план. Однако навязанная идеологизация с самого начала не отменяла необходимости проведения советскими психологами разнообразных психологических исследований (теоретических, экспериментальных, прикладных), т. е. решения чисто научных, собственно психологических задач.

Другими словами, неизбежная идеологизация не отменяла существования советской психологии как «нормальной», самобытной и самостоятельной науки. Поэтому признание идеологизации (идеологизированности) советской психологии, т. е. признание наличия в ее содержании определенной идеологической составляющей, ни в коей мере не отменяет постижения ее собственно научного содержания. В понятии «советская психология», несмотря на его идеологизацию и идеологизированность, заключено научное, собственно психологическое содержание, и это содержание необходимо выявить.

Но, может быть, мы слишком усложняем проблему, и на самом деле все объясняется очень просто: статьи «советская психология» нет вследствие того, что советская психология - это всего лишь «психологическая наука в СССР» (как «французская психология» - это «психологическая наука во Франции», «шведская психология» - это «психологическая наука в Швеции» и т. п.)?!

Это предположение следует отбросить хотя бы потому, что после 1917 г. в Советской России дело не ограничилось простой «сменой вывески», «терминологической революцией», т. е. чисто формальным переименованием, состоящим в простой терминологической замене всего «русского» («российского») на «советское».

В привычно звучащих для нас и сегодня словах о том, что «в 1920-1930-е годы происходило становление советской психологии» или что тот или иной ученый (К.Н. Корнилов, Л. С. Выготский, С. Л. Рубинштейн и т.д.) был «творцом новой, советской психологии», под советской психологией, очевидно, понимается нечто большее, чем просто вся психологическая наука в СССР. Не менее показательно, что мы нигде не встретим характеристики В. М. Бехтерева, Г. И. Челпанова или Г. Г. Шпета как «советского психолога», хотя при изложении событий 1920-1930-х годов этим ученым в наших современных учебниках по истории психологии (А.Н. Ждан, Г.Л. Ильина, Т.Д. Марцинковской, В.К. Шабельникова) традиционно уделяется достаточно много места.

Для объяснения таких тонких терминологических нюансов одного критерия идеологической лояльности явно недостаточно. Собственно научная составляющая понятий «советская психология» и «советский психолог» должна быть проанализирована и учтена, а не отбрасываться из-за наличия идеологических «примесей». Для решения этой задачи мы должны выйти на более высокий уровень анализа.

Историография советской психологии: концептуальный подход

Специфика предлагаемого подхода определяется признанием необходимости (и первичности, если говорить об этапах исследования) всеобъемлющего историографического анализа, т. е. глубокого и всестороннего изучения истории вопроса.

Выдвижение данного методологического требования обусловлено не только тем, что историографический анализ - обязательная составная часть исследования интеллектуальной истории науки. Не менее важно учитывать тот факт, что историографический аспект в области исследования истории советской психологии до сих пор остается вне поля внимания исследователей, т.е. фактически не изученным.

В ходе исследования предполагается, что в основе работ, посвященных истории советской психологии, лежит определенная историографическая концепция.

Понятие «концепция» («научная концепция») психологами используется очень часто, но напрасно искать его определение в психологических справочниках (понятию «научная школа» повезло больше). В общем виде научная концепция - это принципиальная схема, общий замысел, руководящая идея, совокупность методологических принципов (базовых утверждений) по наиболее важным и фундаментальным вопросам науки, прежде всего, относительно предмета науки.

Понятия, часто используемые в качестве близких по смыслу или синонимов: «идея», «теория», «подход», «система», «методологические основы», «парадигма». Как и во многих других случаях, наличие целого ряда синонимов свидетельствует о неизученности и нерешенности проблемы.

Историографическая концепция - это совокупность наиболее общих представлений, принципов и констатаций (относительно предмета, метода и объяснительных механизмов), которыми исходно руководствуется историк науки в своей деятельности; это абстрактная (максимально «очищенная» от эмпирии) схема, модель, парадигма, с которой историк психологии подходит к изучаемому объекту. Сущность той или иной историографической концепции, самое главное в ней выражается в виде формального заданного определения изучаемого объекта, в нашем случае - в виде понятия «советская психология».

Подчеркнем, что у исследователя советской психологии, работающего в области теории и методологии, может быть своя (не историографическая) концепция советской психологии: если историка интересуют вопросы развития советской психологии (этапы, детерминанты, трансформации и т. п.), то теоретик или методолог берет для изучения советскую психологию в ее уже развитом, зрелом виде, подобно тому как можно разрабатывать концепцию развития личности, а можно - концепцию личности («личности вообще»), на самом деле имея в виду личность сформировавшегося, взрослого человека. Но по сути обе концепции (историческая и теоретико-методологическая) должны соответствовать друг другу и дополнять друг друга, чтобы в конечном итоге слиться в одну, хотя бы потому, что речь идет об одном и том же объекте.

История науки и методология науки (философия науки) - это двуликий Янус, это две стороны одной медали'.

* И. Лакатос, перефразируя известное изречение Канта, писал о том, что «философия науки без истории науки пуста; история науки без философии науки слепа» (Лакатос, 1978, с. 203). М.Г. Ярошевский, отталкиваясь от этого афоризма, подчеркивал, что «методология науки без опоры на историю пуста (также как история без методологии

Историографические концепции советской психологии

Предпринятый целенаправленный историографический анализ (Богданчиков, 2006а, б, 2007,2008а, б, 2009а, б, в, 2011а, б, 2013,2014а, б, в; и др.) посвященных истории советской психологии работ советских, постсоветских и современных российских авторов (Б. Г. Ананьева, Е.А. Будиловой, Л. С. Выготского, А. Н. Ждан, В. А. Кольцовой, К. Н. Корнилова, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурия, Т.Д. Марцинковской, А. В. Петровского, С. Л. Рубинштейна, Н.А. Рыбникова, А. А. Смирнова, Б. М. Теплова, М. Г. Ярошевского и др.) позволил выделить две основные историографические концепции в изучении советской психологии: традиционную (советскую) и постсоветскую (современную).

В рамках традиционной (характерной для советских времен) историографической концепции психология рассматривалась как особая, принципиально новая наука о психике (психической деятельности), функционирующая на марксистской методологической основе в соответствии с требованиями государственной идеологии и противопоставляемая всей остальной психологии. История психологии в СССР трактовалась при этом как единственно правильный, «особый путь»[4] , как протекающий в полном соответствии с партийно-государственной идеологией целенаправленный процесс создания методологически монолитной психологической науки, отвечающей всем требованиям марксизма, успешно решающей актуальные задачи социалистического и коммунистического строительства, ведущей неустанную борьбу с остальной (немарксистской и анти

марксистской) психологией и призванной, в конечном счете, заменить собой всю остальную психологию.

В постсоветский период произошел отказ от традиционной концепции как концепции идеологизированной. В 1990-е годы история психологической науки в СССР стала описываться, по М. Г. Ярошев-скому и А. В. Петровскому, прежде всего как история «репрессированной науки»: «Перед нами беспрецедентный в мировой истории феномен репрессированной науки. Под ним следует понимать не только все, что было прямым результатом репрессий в смысле истребления людей, книг, целых наук. Репрессированным оказалось все научное сообщество, деформированы его ценностные устои, сложившиеся, как мы видели, в докоммунистический период» (Яро-шевский, 1996а, с. 392)[5].

Сравнение обеих концепций показывает, что заложенная в традиционном советском подходе историографическая концепция развития советской психологии является идеологизированной, априорно заданной, бескомпромиссной и «жесткой». Напротив, постсоветская историографическая концепция является деидеоло-гизированной, но плюралистичной, эклектичной, «мягкой».

И все же в обеих концепциях, как бы они ни противопоставлялись друг другу, гораздо больше сходного, чем различий: и в той, и в другой концепции обнаруживаются одни те же принципиальные методологические и эмпирические ограничения, обусловленные тем, что в каждой из них советская психология, во-первых, априорно противопоставляется всей остальной (зарубежной) психологии; во-вторых, вся история советской психологии трактуется преимущественно как история социальная (детерминированная внешними, социальными факторами - марксизмом, идеологией, государственной научной политикой и т.д.); в-третьих, при рассмотрении истории психологической науки в СССР в обеих концепциях фактически в качестве предмета исследования берется судьба марксистской психологии, рассматриваемой на фоне остальных (немарксистских) направлений, течений и школ, что особенно хорошо видно при изучении периода 1920-1930-х годов.

Для преодоления крайностей имеющихся концепций (их идущих с советских времен односторонности и эклектики, фрагментар

ности, априоризма и редукционизма) необходимо сформировать исследовательскую концепцию, оптимальным образом сочетающую в себе «жесткость» и «мягкость», экстернальность и интернальность и позволяющую подходить к советской психологии как к исторически развивающейся системе, что в конечном итоге должно обеспечить целостное, системное представление об историческом развитии психологической науки в СССР. Именно этим задачам отвечает разрабатываемая автором этих строк (Богданчиков, 2006а, б, 2007, 2008а, б, 2009а, б, в, 2011а, б, 2013, 2014а, б, в) историографическая концепция советской психологии как научного направления. В соответствии с данной концепцией, акцентированной на вопросах не столько социальной, сколько интеллектуальной истории психологии, в качестве основного структурного элемента, уровня и «единицы анализа» истории науки берется научное направление.

При изложении истории психологической науки в СССР дело обычно сводится к характеристикам теоретических взглядов наиболее значимых представителей советской психологии, а также к перечислению наиболее важных событий («переломных моментов»), в лучшем случае упоминаются отдельные научные школы. В противовес такому «атомарному», «поэлементному», эклектичному в конечном счете подходу в качестве основного структурного элемента (уровня, «единицы анализа») в изучении истории советской психологии берется научное направление, представляющее собой совокупность научно-исследовательских коллективов (научных школ, лабораторий, кафедр, институтов и т. п.), для которых характерны теоретико-методологическое (выражающееся в едином понимании предмета, методов и задач науки в целом), организационное и коммуникативное единство4.

Научные направления - это наиболее крупные (предельно крупные) составляющие в структуре научного знания, своего рода материки на карте науки. Каждое направление включает в себя определенные составные части (структурные образования, элементы) -течения, подходы, школы, отрасли, теории и т. д. Поэтому можно сказать, что направление - это больше чем школа (так как чаще всего направление состоит из нескольких школ), но меньше чем вся наука (так как в науке существуют и другие направления). Направления в психологии - это, по сути, те самостоятельные и во многом самодостаточные «психологии» (бихевиоризм, психоанализ, гуманистическая психология и т.д.), которые «по определению» претендуют на статус «единственно верной», «настоящей, «истинной» и «подлинной научной» психологии и из которых сформировалась (и в конечном итоге сложилась) вся мировая психологическая наука XX столетия и современная психология.

Содержательно каждое направление включает в себя более мелкие образования - течения, подходы, школы, отрасли, отдельных ученых с их оригинальными теориями и взглядами. Разумеется, нельзя исключать самые различные, исторически преходящие комбинации этих составляющих: направление может вовсе не иметь школ или, наоборот, быть организованным в виде нескольких школ, может быть представлено в виде одной-единственной школы или даже в виде концепции одного ученого (например, на начальном этапе формирования направления).

Осуществляя реконструкцию структуры науки сверху вниз (идя от направлений как наиболее крупных элементов к элементам более мелким и частным), мы избегаем двойных стандартов, так как описываем психологическую науку в СССР также, как и остальную (зарубежную, мировую) психологию - путем характеристики различных направлений, ее образующих. С этой точки зрения советская психология рассматривается как одно из значимых самостоятельных направлений в системе мировой психологии XX столетия, стоящее в одному ряду с бихевиоризмом, психоанализом, когнитивной психологией и т.д. Таким образом, в плане терминологии мы «всего лишь» следуем процитированному выше определению марксистской психологии из словаря Б. Е. Варшавы и Л. С. Выготского: «Марксистская психология - особое направление в современной психологии...» и т.д. (Варшава, Выготский, 1931, с. 100).

В этом нет ничего удивительного: в историографии советской психологии трудно сказать что-либо действительно новое. Проблема скорее в том, чтобы взглянуть на старые вещи по-новому, «вычерпать» из давно известных идей, событий и текстов содержащиеся там, но ранее почему-то не доступные пониманию смыслы. Так, теперь мы отчетливо понимаем, что проблема советской психологии с самого начала подразумевала разрешение непростой дилеммы: либо это особое, самостоятельное направление (наряду с другими направлениями), либо это особая наука, принципиально противопостав ляемая всей остальной психологии (конкретный пример - двойственность взглядов Л. С. Выготского на марксистскую психологию).

Контент-анализ первоисточников и историографических работ позволил выйти на основные трактовки советской психологии, используемые при разрешении этой дилеммы.

Основные трактовки понятия «советская психология»

В рамках предлагаемого подхода советская психология определяется как многозначное понятие, содержательно и хронологически соотносящееся с понятиями «психологическая наука в СССР» и «марксистская психология». Анализ историографии и первоисточников показал, что советская психология может трактоваться в трех смыслах: либо как чисто идеологическое понятие, либо в широком научном смысле (как собирательное понятие), либо в узком научном смысле (как научное, собственно психологическое понятие).

(1) «Советская психология» в идеологическом смысле - идеологическое понятие, являющееся частным случаем более общего идеологического понятия «советская наука». С этой точки зрения советская психология - это особая, марксистская наука (партийная, единая, воинствующая, передовая) (Богданчиков, 2006а, 2011а), фактически являющаяся частью партийно-государственной идеологической «машины», порожденная этой «машиной» и не способная существовать без нее. С этой точки зрения такие идущие с дореволюционных времен теории, как, например, рефлексология В.М. Бехтерева или эмпирическая психология Г. И. Челпанова, советской (марксистской) психологией быть не могут.

Красноречивое высказывание, относящееся к середине 1930-х годов (авторство, судя по всему, принадлежит В. Н. Колбановскому), четко определяет сущность советской психологии как государственного идеологического проекта: «На Западе руководители психологических институтов как правило являются вождями школ. В Стране советов должна идти речь не о „вождях" различных психологических школ, а о построении единой научной психологии, руководящейся марксистско-ленинской теорией, проводящей большевистскую партийность в науке, отвечающей требованиям социалистической практики» (Университеты и научные учреждения, 1935, с. 399-400).

  • (2) «Советская психология» в широком научном смысле - собирательное, идеологически нейтральное научное понятие, обозначающее всю психологическую науку в географических и хронологических рамках существования СССР (1922-1991); сюда же обычно включается и период с 1917 г. по 1922 г. (от Октябрьской революции 1917 г. до образования СССР в 1922 г.), когда пришедшее на место царской России государство называлось «Советская Россия» (РСФСР). Синонимы: «психология в СССР», «психологическая наука в СССР», «советская психологическая наука», «психологическая наука советского периода», «психология в Советской России». С этой точки зрения, например, разрабатываемая в 1920-е годы рефлексология В. М. Бехтерева должна квалифицироваться как часть советской психологии независимо от наличия или отсутствия в ней марксистской ориентации, идеологической лояльности, партийной принадлежности, материалистичности, диалектичности и т.п.
  • (3) «Советская психология» в узком (собственно научном, содержательном) смысле - самостоятельное научное направление, возникшее в СССР под воздействием марксизма на основе результатов и достижений отечественной и зарубежной психологии.

Подчеркнем, что во многих случаях проблема заключается в том, что авторы, работающие в русле концепции советской психологии как «особой науки» или как «репрессированной науки», зачастую в своих текстах все эти три трактовки используют одновременно, тем самым еще больше запутывая дело и усложняя понимание советской психологии как объекта исследования: если сказано, что будет изучаться советская психология 1920-1930-х годов, то имеется в виду вся психологическая наука в СССР или же только марксистская психология? Остается только по контексту догадываться, о каком понимании советской психологии идет речь.

Например, в выражении «советская психология 1920-1930-х годов» обычно подразумевается вся психологическая наука в СССР в этот период. Поэтому неудивительно, что в параграфе с таким названием речь может идти не только о марксистской психологии, но и о рефлексологии, школе Г. И. Челпанова, психоанализе и т.д.

Напротив, в утверждении о том, что «в 1920-1930-е годы происходило становление новой, советской психологии» имеется в виду, конечно, советская (марксистская) психология как отдельное, особое направление.

Когда же речь заходит о советской психологии вообще, о том, что советская психология «ориентируется на принципы диалектического материализма», что это «новый этап» и т. п., чаще всего имеется в виду чисто идеологическое понимание советской психологии;

последнее видно и потому, что говорится не столько о том, что из себя реально представляет советская психология в тот или иной момент или период своего развития, сколько о том, какой она должна быть в соответствии с априорно («сверху») заданными оценочными критериями и требованиями - в конечном итоге требованиями партийными, идеологическими, вненаучными.

В соответствии с заявленной исследовательской концепцией советская психология рассматривается в рамках интеллектуальной истории и трактуется как самостоятельное научное направление и позиционируется при этом в контексте истории мировой психологической мысли, а также в контексте истории и историографии отечественной психологии не через противопоставление, противостояние и непримиримую борьбу, а через взаимодействие и взаимодополняемость с другими направлениями, т. е. в единстве со всей остальной (предшествующей, зарубежной, мировой) психологией.

Данное понимание советской психологии позволяет сделать следующий важный шаг в исследовании - структурировать наши представления о периоде 1920-1930-х годов истории психологической науки в СССР.

Шесть направлений в советской психологической науке 1920-1930-х годов

Обращение к периоду 1920-1930-х годов истории психологической науки в СССР с заявленных методологических позиций (т. е. работая на максимально высоком уровне обобщения, беря наиболее крупные «единицы анализа», исследуя наиболее значимые события, «переломные моменты» и проблемы) позволило прийти к выводу о том, что в выявленных историографических концепциях - советской психологии как «особой науки» и как «репрессированной науки» -вся психологическая наука в СССР 1920-1930-х годов не рассматривается как целостное образование, как система: реальным, фактическим объектом исследования у приверженцев обеих концепций выступает судьба марксистской психологии, причем трактуемая главным образом как история социальная, т. е. зависящая от внешних, экстернальных факторов. Остальные элементы, в совокупности образующие психологическую науку в СССР в 1920-1930-е годы (субъективная психология, рефлексология, психоанализ и т.д.), рассматриваются лишь как фон, контекст, преходящие моменты, как своего рода антураж или строительный материал, необходимый для развития марксистской (советской) психологии. Этим и объясняются, как нам думается, имеющиеся в настоящее время в этой области проблемы и пробелы.

В рамках предлагаемой концепции отечественная психологическая наука 1920-1930-х годов исходно рассматривается как целостное образование, как система, состоящая из ряда научных направлений, одним из которых является становящаяся советская (марксистская) психология. Образующие науку направления включают в себя в качестве наиболее крупных элементов и блоков научные школы и научные отрасли. Структуру психологической науки в СССР в 1920-1930-е годы образуют шесть научных направлений (шесть «психологий»): субъективная психология, религиозно-философская психология, объективная психология, марксистская психология, психоанализ и психология установки.

Субъективная психология - одно из основных направлений в психологической науке в Советской России/СССР в 1920-1930-е годы. Синонимы или близкие по смыслу понятия и выражения: психология эмпирическая, интроспективная, идеалистическая, ассоциативная, психология сознания.

Основные идеи и принципы субъективной психологии выражаются в понимании предмета, метода и задач психологии. С точки зрения субъективной психологии предметом психологии является сознание, основным методом изучения сознания является интроспекция. На протяжении 1920-х годов отечественная субъективная психология была представлена школой Г. И. Челпанова, а также еще целым рядом ученых - теоретиков, практиков и экспериментаторов, среди которых к наиболее значимым могут быть отнесены А. И. Введенский, А. П. Нечаев, Г. И. Россолимо, А. А. Крогиус, М. М. Рубинштейн, В. Н. Ивановский. Кроме того, в 1920-е годы в отечественной субъективной психологии наряду с «зубрами» работали и более молодые ученые, бывшие в то время на подъеме (П. П. Блонский, Г. Г. Шпет и мн. др., главным образом ученики Г. И. Челпанова), а также те, кто только начинал свою деятельность в науке.

В целом период 1920-1930-х годов можно определить как время заката субъективной психологии, время ее «ухода со сцены». Уже в начале 1920-х годов традиционная субъективная («идеалистическая») психология была официально отменена и запрещена как предмет преподавания. Это означает, что если в зарубежной психологии смена приоритетов и, в частности, отказ от субъективной психоло гии происходил естественным образом, что подразумевало непрерывность и преемственность развития, то в СССР в 1920-е годы этот процесс носил внешний, искусственный и насильственный характер.

Но значит ли это, что уже к началу 1923 г. (когда состоялся первый Всероссийский съезд по психоневрологии) или в крайнем случае в конце 1924 г. (когда Г. И. Чел панов был снят с поста директора Психологического института) субъективной психологии в нашей стране не стало? Даже исходя из самых общих соображений, следует думать, что такое мощное направление, как субъективная психология, олицетворявшее собой в России до революции психологию вообще, не могло исчезнуть в одно мгновение без борьбы и последствий, не оставив после себя никаких следов.

Переход психологии в Советской России на новые, марксистские рельсы и связанный с этим процесс «передачи эстафеты» заняли не один год. Как показало изучение вопроса (Богданчиков, 2007, 20086), фактически субъективная психология в СССР полностью «сошла со сцены» только к началу или даже к середине 1930-х годов.

Но при этом нарождавшаяся марксистская психология, противопоставляя себя субъективной психологии, на самом деле очень многое взяла от нее и путем прямого наследования (такие передовые психологи-марксисты, как К. Н. Корнилов и П. П. Блонский, исходно принадлежали к субъективной психологии в рамках школы Г. И. Челпанова) и в ходе многочисленных дискуссий.

То, что в 1920-1930-е годы субъективная психология не была отброшена целиком и полностью, не исчезла бесследно, многими своими важными частями войдя в марксистскую и затем в советскую психологию, обнаруживается в таких присущих советской психологии чертах, как антиредукционизм, повышенное внимание к философским проблемам психологии, признание особой доказательной роли эксперимента, приоритеты в изучении психических процессов («высших психических функций»), а самое главное - в удержании и разработке традиционной («вечной») для психологической науки проблемы сознания, что видно по трактовке советской психологии как науки о психике (психической деятельности).

Объективная психология - одно из основных научных направлений в структуре психологической науки в СССР 1920-1930-х годов. Близкие по смыслу понятия: психология естественно-научная (материалистическая, вульгарно-материалистическая, стихийноматериалистическая, механистическая), бихевиоризм, рефлексология, наука о поведении, поведенчество.

Борьба между субъективной и объективной психологией, персонифицированная в Г. И. Челпанове и В. М. Бехтереве, в 1910-е и 1920-е годы в России/СССР была в центре всех принципиальных методологических дискуссий. Собственно говоря, марксистская психология исходно задумывалась как концепция, призванная окончательно подвести черту под спором между субъективной и объективной психологией.

На протяжении 1920-1930-х годов объективная психология в СССР была представлена школами В.М. Бехтерева и И.П. Павлова. Кроме того, в этот период вопросами объективной психологии занимались В. А. Вагнер, А. А. Ухтомский, Н. Н. Ладыгина-Котс, Н. А. Бернштейн, В. М. Боровский и другие ученые, работавшие в области зоопсихологии, психофизиологии и медицинской психологии.

Рефлексология В. М. Бехтерева бурно развивавшаяся в СССР почти на всем протяжении 1920-хгодов (см.: Бехтерев, 1917,1921,1923, 1925; и др.), после кончины В. М. Бехтерева (1927), «рефлексологической дискуссии» (1929-1930), «Поведенческого съезда» (Первого Всесоюзного съезда по изучению поведения человека, 1930) (Богданчиков, 2002а; 2011а, с. 162-180) и «реактологической дискуссии» (1931) (Умрихин, 2012) к середине 1930-х годов как определенная теоретическая система и научная школа прекратила свое существование. Об этом свидетельствует, например, та негативная характеристика, которую дал рефлексологии В. М. Бехтерева в 1935 г. в «Основах психологии» С. Л. Рубинштейн (см.: Рубинштейн, 1935, с. 36)[6].

В последующем идеи В. М. Бехтерева продолжали жить в мыслях и делах его учеников и продолжателей, став основой для формирования современной Санкт-Петербургской психологической школы (Б. Г. Ананьев, В. Н. Мясищев, А. А. Бодалев, Б. Ф. Ломов и др.) (Логинова, 2006)'.

Школа И. П. Павлова, несмотря на то, что это школа по сути своей, конечно, является школой физиологической, тем не менее внесла существенный вклад в развитие и функционирование советской

психологии в 1920-1930-е годы и последующие десятилетия. Поэтому историки психологии (как отечественные, так и зарубежные) эту школу (как минимум, фигуру И. П. Павлова) традиционно упоминают и рассматривают при изложении истории психологии в России/СССР (см.: Ждан, 2012, с. 289-293; Марцинковская, 2009, с. 487-489; Марцинковская, Юревич, 2011, с. 487; и др.). Неслучайно в книге Карла Мерчисона «Psychologies of 1930» (1930) психологическая наука в СССР была представлена в разделе «Russian psychologies» (по состоянию на вторую половину - конец 1920-х годов) тремя школами (направлениями): рефлексологией В.М. Бехтерева-в статье А. Л. Шнирмана (Schniermann, 1930), «психологией в свете диалектического материализма» (марксистской психологией) К. Н. Корнилова (Kornilov, 1930) и «учением о высшей нервной деятельности» И.П. Павлова (Pavlov, 1930).

Для развития психологической науки в СССР большое значение уже в 1920-е годы имели работы И. П. Павлова «Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных» (Павлов, 1923) (в 1924-1938 гг. вышло еще пять изданий) и «Лекции о работе больших полушарий головного мозга» (Павлов, 1927), а также многочисленные статьи и выступления самого И. П. Павлова, его учеников и сотрудников: в 1920-1930-е годы вопросами на стыке психологии и физиологии занимались А. Г. Иванов-Смоленский (1929,1933), Н.И. Красногорский (1939), В. В. Савич (1924, 1928), Ю.П. Фролов (1921, 1925) и др.; особой интерес в настоящее время представляют материалы «Павловских Сред» (1949), на которых нередко затрагивались психологические вопросы (оценка бихевиоризма, гештальтпсихологии и т. п.).

Во второй половине 1930-х годов (и особенно - после смерти И.П. Павлова в 1936 г.) исследование собственно психологических (представляющих непосредственный интерес для психологов) проблем в школе И. П. Павлова, судя по публикациям тех лет, как-то незаметно оказалось сведенным к минимуму4. Детально значение учения

И. П. Павлова для психологии раскрывается в монографии М. Г. Брошевского «Наука о поведении: русский путь» (Ярошевский, 19966).

Говоря о значении объективной психологии для последующего развития отечественной психологии, следует подчеркнуть, что, как и в случае с субъективной психологией, становящаяся марксистская психология в ходе борьбы с объективной психологией на самом деле очень многое унаследовала от нее. Это выразилось, в частности, в таких присущих советской психологии чертах, как особое внимание к психофизиологической проблематике, признание роли лабораторного эксперимента, а также выход на проблему деятельности, причем не только через бихевиоризм, но и (прежде всего и главным образом) через «высшую нервную деятельность» в учении И. П. Павлова и «соотносительную деятельность» в рефлексологии В.М. Бехтерева.

Таким образом, к началу 1930-х годов две психологии - объективная и субъективная - хотя и «сошли со сцены», но их исчезновение не было бесследным. Некоторыми своими важными частями они вошли в марксистскую, а затем в советскую психологию, что видно и по содержанию психологического знания, и по судьбам психологов - представителей субъективной и объективной психологии. Преемственность, кумулятивность, продолжение традиций - обязательные условия прогресса научной мысли, причем даже в самые критические (переломные, революционные) моменты и периоды развития науки.

В этой связи показательна принципиальная позиция немецкого философа и психолога Макса Дессуара (1867-1947), который, высказываясь сто лет назад на последних страницах своего «Очерка истории психологии» о соотношении психологии объективной (точной, математической, экспериментальной, «узкой») и субъективной («романтической», «широкой»), подчеркивал: «Пение в два голоса, которым начинается история нашей науки, продолжается через все ее изменения ... И кажется, будто ни один из них никогда не замолкнет» (Дессуар, 1912, с. 184; 2002, с. 204).

В советской психологии это «пение в два голоса» выразилось в сосуществовании челпановского и бехтеревского наследия, в настоящее время - в наличии в психологии естественно-научной и гуманитарной парадигм.

Религиозно-философская психология (С.Л. Франк, Н.А. Бердяев, С. Н. Булгаков, Б. П. Вышеславцев, В. В. Зеньковский, И. А. Ильин, И. И. Лапшин, Н.О. Лосский и др.) была ликвидирована в начале 1920-х годов в государственных масштабах (главным образом путем высылки за границу в 1922 г. ее ведущих представителей). Судьба данного направления достаточно подробно описана в работах современных отечественных исследователей русской и советской психологии - в коллективной монографии (Психологическая наука в России XX столетия..., 1997)[7], в докторской диссертации В. В. Аншаковой (Аншакова, 2006), в монографии (Артемьева, 2012, с. 94-111) и докторской диссертации О. А. Артемьевой (Артемьева, 2013, с. 213-235).

Примечательно, что, находясь уже в эмиграции, представители религиозно-философской психологии не теряли интереса к психологической науке в СССР, о чем свидетельствуют, например, статья Н.О. Лосского «Философия и психология в СССР» (Лосский, 1939) и отклики (в форме краткой заметки-некролога) Н.А. Бердяева (Бердяев, 1936) и В. В. Зеньковского (Зеньковский, 1936) на известие о кончине их учителя - Г. И. Челпанова.

Психоанализ (фрейдизм) - еще одно из основных психологических направлений в Советской России/СССР в 1920-1930-е годы. Согласно определению В. И. Овчаренко, психоанализ - это «1) теоретическое направление в психологии, восходящее к идеям 3. Фрейда; 2) особая методология исследования психики; 3) психотерапевтический метод исследования Фрейда» (Общая психология, 2005, с. 69). В России психоанализ получил развитие уже в самом начале XX в., прежде всего, как психотерапевтический метод. Это выразилось в переводе на русский язык и публикации работ 3. Фрейда, в публикации статей на психоаналитические темы, а также в психотерапевтической практике российских психиатров и психологов.

После революции и в первой половине 1920-х годов психоанализ в Советской России/СССР являлся одним из главных психологических направлений. В этот недолгий период «наряду с Австрией, Германией и Швейцарией Россия оказалась одним из центров развития психоанализа» (Отечественный психоанализ, 2001, с. 5). Наиболее значимые фигуры в советском психоанализе 1920-1930-х го

дов: И. Д. Ермаков (1875-1942), Н. Е. Осипов (1877-1934), М. В. Вульф (1878-1971), А.Р. Лурия (1902-1977), М.И. Аствацатуров (1877-1936), В.Н. Волошинов (1895-1936), Л. С. Выготский (1896-1934), А. И. Гейманович (1882-1958), А. Б. Залкинд (1886-1936), М. Л. Ширвиндт (1893-1936) и др.

Рассматривая советский психоанализ 1920-1930-х годов как составную часть истории всей психологической науки в СССР в эти десятилетия, в нем можно выделить три большие группы: во-первых, «чистые» психоаналитики (И.Д. Ермаков, М.В. Вульф и др.), во-вторых, фрейдомарксисты (А.Р. Лурия, А.Б. Залкинд, Б.Д. Фридман и т.п.), пытавшиеся ассимилировать фрейдизм с марксистских позиций, взаимно дополнить марксизм и фрейдизм; в-третьих, в 1920-е годы было опубликовано достаточно много работ, содержащих марксистскую критику психоанализа (Н.И. Бухарин, М.А. Рейснер, В. Н. Волошинов и др.).

Фактически психоанализ в нашей стране перестал существовать уже к началу 1930-х годов, исчезнув вместе с нэповской мно-гоукладностью и относительным плюрализмом первых послереволюционных лет. О том, какую роль сыграл психоанализ в истории советской психологии, хорошо видно на примере научной биографии Л. С. Выготского (Овчаренко, Лейбин, 19996, с. 512-513), а также А. Р. Лурии (Богданчиков, 20026). Наиболее полно история советского психоанализа описана в работах В. М. Лейбина и В. И. Овчаренко (Зигмунд Фрейд, психоанализ и русская мысль, 1994; Лейбин, 2012; Лейбин, Овчаренко, 1998, 1999а, 19996; Отечественный психоанализ, 2001; и др.).

Марксистская психология - одно из главных научных направлений в психологической науке в Советской России (СССР) в 1920-1930-е годы. Близкие по смыслу понятия и выражения: советская, марксистско-ленинская, диалектическая, диалектико-материалистическая психология4.

Основные идеи и принципы марксистской психологии, как и других направлений («психологий») выражаются в понимании предмета, метода и задач психологии. С точки зрения марксистской психологии предметом психологии является не сознание (как в субъ ективной психологии) и не поведение (как в объективной психологии - рефлексологии, бихевиоризме), а психика (психическая деятельность; психическое; психика как деятельность). Основным методом изучения психики является генетический (формирующий) эксперимент, т. е. на уровне методологических принципов - изучение психики в развитии. Период 1920-1930-х годов можно определить как время формирования марксистской психологии, ее появления на исторической «сцене». На протяжении 1920-1930-х годов это направление было представлено пятью школами - М.Я. Басова, К.Н. Корнилова, Л. С. Выготского, Харьковской школой и школой С. Л. Рубинштейна.

Становление марксистской психологии как научного направления происходило в два этапа. На первом этапе (в 1920-е годы) основными были две тенденции: «от психологии субъективной к психологии марксистской» и «от психологии объективной к психологии марксистской». В это десятилетие марксистская психология в СССР трактовалась как «марксистская наука о поведении человека и животных». Марксистская психология 1920-начала 1930-х годов (школы М.Я. Басова, К.Н. Корнилова, Л.С. Выготского) была начальной формой, первой ступенью развития советской психологии в узком смысле как определенного научного направления. На втором этапе (в 1930-е годы) ведущей тенденцией была тенденция «от психологии марксистской к психологии советской». В 1930-е годы постепенно (прежде всего благодаря С. Л. Рубинштейну) на смену понятию «поведение» приходит понятие «деятельность» и вместо понятия «марксистская психология» окончательно утверждается понятие «советская психология».

Особенностью трансформаций, в результате которых к концу 1930-х годов в СССР не стало никакой иной психологии, кроме советской, было то, что новая (марксистская, советская) психология возникала не столько рядом, сколько взамен и вместо всей остальной («старой», идеалистической, механистической и т. п.) психологии.

Психология установки (И.Т. Бжалава, А. С. Прангишвили, Б. И. Хачапуридзе, Р.Г. Натадзе, Ш.Н. Чхартишвили, А.Е. Шерозия, Н.В. Элиава и др.) - одно из ведущих направлений в российской психологии советского периода, представленное грузинской школой Д. Н. Узнадзе. Автором теории установки, создателем и лидером грузинской психологической школы был выдающийся грузинский (советского периода) психолог и философ Дмитрий Николаевич Узнадзе (1886-1950).

Близкие по смыслу понятия и выражения, обычно используемые при характеристике школы Д. Н. Узнадзе: «теория Д. Н. Узнадзе», «концепция Д. Н. Узнадзе», «психология установки», «общепсихологическая теория установки» (История психологии в лицах. Персоналии, 2005, с. 480), «грузинская психологическая школа» (Большой психологический словарь, 2007, с. 556).

Без всестороннего учета школы Д. Н. Узнадзе теоретический гештальт истории советской психологии не может считаться целостным и завершенным. Достаточно вспомнить о том значении, которое придавал А. Н. Леонтьев сформулированному Д. Н. Узнадзе «постулату непосредственности» (Леонтьев, 1975, с. 76, 80), а также о работах А. Г. Асмолова, посвященных проблеме «деятельность и установка» и теории Д.Н. Узнадзе (Асмолов, 1979,1980,1996, 2002, 2014). О современном взгляде на теорию установки Д. Н. Узнадзе, причем взгляде «изнутри», свидетельствует статья Ираклия Имедадзе (Имедадзе, 2011), а также предисловие двух научных редакторов - И. Имедадзе и Р. Сакварелидзе (Имедадзе, Сакварелидзе, 2013, 2014) - к сборнику ранее не выходивших на русском языке работ Д. Н. Узнадзе (Узнадзе, 2014). Большой интерес представляют и другие ранее опубликованные работы И. Имедадзе на русском языке, посвященные Д. И. Узнадзе и его школе (Имедадзе, 1988, 2004; Имедадзе И. В., Имедадзе И. В., 2000).

Школа Д. Н. Узнадзе интересна еще и в тем, что дает наглядное представление о том, что могло бы получиться из предпринимавшихся в СССР на протяжении 1920-1930-х годов многочисленных и разнообразных попыток создания новых психологических школ, если бы эти школы не были полностью подавлены или подвергнутые кардинальным трансформациям, уложены в прокрустово ложе советской идеологии, а продолжали бы свое самостоятельное развитие, находясь в относительной изоляции. Интеграция школы Д. Н. Узнадзе в систему советской психологии значительно усилилась в послевоенные годы, особенно в первой половине 1950-х годов.

Окончательно статус школы Д. Н. Узнадзе как составной части всей советской психологии оформился в 1955 г., когда она наконец-то была признана полноправной составной частью «системы советской психологии». Ключевым событием в драматичном процессе интеграции школы Д. Н. Узнадзе в «систему советской психологии» стало Третье Всесоюзное совещание по психологии (Москва, 1955) (см.: Богданчиков, 2014г).

Советская психология 1920-1930-х годов: предварительный диагноз

Рассматриваемые в совокупности, шесть указанных направлений -субъективная психология, объективная психология, религиознофилософская психология, психоанализ, марксистская психология и психология установки - представляют собой всю психологическую науку в СССР 1920-1930-х годов, т.е. советскую психологию в широком смысле.

Различая в науке исследовательскую и практическую составляющие, мы должны констатировать, что эти составляющие так или иначе присутствовали в каждом из шести выделенных направлений. Это выражалось в функционировании внутри направлений, помимо чисто теоретического знания более или менее оформленных (находящихся на различных стадиях развития) практических и прикладных областей, в ряде случаев «дорастающих» до соответствующих отраслей - психологии детской, медицинской, труда, судебной, педагогической, социальной, военной и т.д.

Проблема, однако, в том, что история советской психологии как многоотраслевой науки до сих пор еще не написана: у нас нет книг под названием «История российской/советской практической психологии», «История прикладной психологии в России/СССР» и т. п., в которых в формате одной «большой» истории были бы систематизированы и синтезированы пути развития отдельных частных отраслей.

В настоящее время для дела создания «отраслевой» истории советской психологии 1920-1930-х годов значимыми являются такие публикации, как монография О. Г. Носковой (1997) по истории психологии труда в России, а также статья Н.С. Курека (2011), посвященная советской медицинской психологии 1920-1930-х годов.

Если же обращаться к первоисточникам, то о том, что собой представляла психология в СССР как многоотраслевая наука в конце 1930-х годов, пожалуй, лучше всего судить по статье Б. Г. Ананьева (Ананьев, 1941), а также по словарной статье «Психология» А. Н. Леонтьева и А. Р. Лурии в БСЭ (Леонтьев, Лурия, 1940), в которой особый интерес представляют параграфы «Специальные разделы психологии» (там же, ст. 542-544) и «Практическое значение психологии» (там же, ст. 544-546); конечно, при оценке содержания этих работ мы должны учитывать и формат статей и неизбежные для того времени идеологические ограничения и запреты.

Традиционно (в русле традиции, заложенной в советские времена) излагаемая история психологической науки в СССР (в монографиях и учебниках по истории психологии А. В. Петровского, М. Г. Ярошевского, А. Н. Ждан, Т. Д. Марцинковской и др.) представляет собой либо «историю общей психологии в СССР» (когда на первый план выносятся общие - теоретические, методологические, философские - проблемы и, как следствие, основными «действующими лицами» оказываются общепсихологические направления, школы, концепции, теории и подходы), либо «общую историю советской психологии» (когда теоретические и эмпирические проблемы, сферы и отрасли представлены путем простого перечисления, в виде механической суммы, не системно, без показа их единства, без раскрытия их взаимной обусловленности).

В связи с этим возникает необходимость рассмотреть вопрос о взаимоотношениях психологической науки в СССР в 1920-1930-е годы с педологией и психотехникой.

В этом вопросе есть большое искушение историю педологии в СССР исходно рассматривать как составную часть истории детской (и/или возрастной и педагогической) психологии в СССР, а историю советской психотехники - как составную часть истории советской психологии труда. Однако такое размещение педологии и психотехники целиком и полностью «внутри» психологии являлось бы слишком большим упрощением и, в сущности, было бы ошибочным, так как мешало бы проследить все перипетии и нюансы взаимоотношений исследовательской и практической составляющих в советской психологической науке 1920-1930-х годов.

Противоположное решение состоит в том, чтобы рассматривать психологию, педологию и психотехнику в 1920-1930-е годы в СССР как самостоятельные науки. Аргументом в пользу такого решения, помимо прочего (например, что педология и психотехника - комплексные науки, самостоятельные профессии и т. д.), может служить название московского Психологического института: в 1930-1934 гг. он назывался «Государственный институт психологии, педологии и психотехники Российской Ассоциации научных институтов марксистской педагогики (РАНИМП)»[8].

Но и это решение является, с нашей точки зрения, неверным. Когда мы знакомимся с историей советской психологии 1920-1930-х годов, у нас не вызывает удивления и протеста включение в нее истории педологии и психотехники. Интуитивно мы чувствуем естественность такого включения: история советской психологии 1920-1930-х годов без педологии и психотехники выглядела бы странной, неполной, урезанной.

Эта вроде бы неразрешимая дилемма чисто логически разрешается с помощью тезиса о том, что педология и психотехника входят в психологию, но особым образом. Каким же именно образом? И здесь мы можем опереться на высказывание Ф. Е. Василюка, который, характеризуя в 1996 г. положение дел в российской психологической науке, подчеркнул, что наша современная «психологическая практика и психологическая наука живут параллельной жизнью как две субличности диссоциированной личности» (Василюк, 1996, с. 26).

Воспользовавшись этим часто цитируемым и ныне широко известным сравнением, мы можем сказать, что психологическая наука в СССР в 1920-1930-е годы (точнее, до 1936 г.) представляла собой три диссоциированные личности - в лице педологии, психотехники и собственно психологии. Причины такого положения дел следует искать и во внешних (вненаучных, ненаучных) обстоятельствах (в том, что можно обозначить одним словом - идеологизация), и в самой психологии, ее традициях, тенденциях и внутренних механизмах развития.

Перед началом Великой Отечественной войны психологическая наука в СССР на уровне школ была представлена школой С. Л. Рубинштейна, Харьковской школой и школой Д.Н. Узнадзе. Кроме того, необходимо учитывать, что конец 1930-х годов - это годы зарождения проявивших себя в последующие десятилетия концепций и школ Б. Г. Ананьева, Г. С. Костюка, А.Н. Леонтьева. Не менее важно и то, что в 1930-х годах лежат истоки всех последующих школ, концепций, теорий и подходов, характерных для советской психологии 1960-1980-х годов - А. А. Смирнова, Б.М. Теплова, Л. И. Божович, Е. И. Бойко, П.Я. Гальперина, В. С. Мерлина, В. Н. Мясищева, К. К. Платонова, И. В. Страхова, Д.Г. Элькина, Д.Б. Эльконина и др. И если мы к этой картине со временем сумеем добавить полновесную «отраслевую» историю, то это будет история советской психологии, во многом отличающаяся от той истории, которую мы знаем сейчас; это будет история советской психологии как единой науки, с необходимостью (хотя и не без проблем, порой вопреки внешним обстоятельствам) совмещающей в себе исследовательскую и практическую составляющие.

Но это уже будет действительно другая история.

Литература

Акименко М.А. Институт имени В. М. Бехтерева: от истоков до современности (1907-2007). СПб.: ООО «Литография», 2007.

Актуальные проблемы истории психологии: материалы Всероссийского методологического семинара, г. Арзамас, 25-27 сентября 2008 г. / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Е.С. Минько-ва, Э. В. Тихонова, под общ. ред. Е.П. Титкова; ИП РАН, АГПИ им. А. П. Гайдара. Арзамас: АГПИ, 2009.

Ананьев Б. Г. О современном состоянии психологической науки в СССР // Советская педагогика. 1941. №5. С. 106-117.

Аншакова В. В. Проблема личности в экспериментальном, эмпирическом и духовно-нравственном направлениях отечественной психологической мысли в конце XIX - начале XX столетий: Автореф. ... дис. докт. психол. наук. М., 2006.

Арзамасские чтения-2. Основные направления развития отечественной и зарубежной психологии: материалы Всероссийского методологического семинара, г. Арзамас, 15-17 сентября 2011 г. / Отв. ред. Е. С. Минькова; ИП РАН, АГПИ. Арзамас: АГПИ, 2012.

Артемьева О. А. Социальная биография русской духовной психологии (историко-психологический анализ) // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия «Педагогика и психология». М.: ПСТГУ, 2011. № 1. С. 153-169.

Артемьева О. А. Отечественная психология на переломе: уровневая субъектная концепция социально-психологической детерминации развития психологии: монография. Иркутск: Изд-во ИГУ, 2012.

Артемьева О. А. Социально-психологическая детерминация отечественной психологии как становление и развитие коллективного субъекта научной деятельности в первой половине XX столетия: Дис. ... докт. психол. наук. М., 2013.

Асмолов А. Г. Деятельность и установка. М.: Изд-во Моск, ун-та, 1979.

Асмолов А. Г. Классификация неосознаваемых явлений и категория деятельности // Вопросы психологии. 1980. №3. С. 45-53.

Асмолов А. Г. Культурно-историческая психология и конструирование миров. М.: Изд-во «Институт практической психологии», Воронеж: НПО «Модэк», 1996.

Асмолов А. Г. По ту сторону сознания: методологические проблемы неклассической психологии. М.: Смысл, 2002.

Асмолов А. Г. Универсальная теория психического как феномен Дмитрия Узнадзе: эссе о любви // Узнадзе Д. Н. Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни / Под ред. И. В. Имедадзе, Р.Т. Сакварелидзе. М.: Смысл, 2014. С. 4-9.

Бердяев Н.А. Памяти Георгия Ивановича Челпанова // Путь. 1936. №50 (январь-март-апрель). С. 56-57.

Бехтерев В. М. Общие основы рефлексологии человека. Пг., 1917.

Бехтерев В. М. Коллективная рефлексология. Пг.: Колос, 1921.

Бехтерев В. М. Общие основы рефлексологии человека. Руководство к объективному изучению личности. 2-е изд. М.-Пг., 1923.

Бехтерев В. М. Психология, рефлексология и марксизм. Л.: Типография Института по изучению мозга, 1925.

Богданчиков С. А. Забытый съезд (О Первом Всесоюзном съезде по изучению поведения человека) // Вопросы психологии. 2002а. №3. С. 89-98.

Богданчиков С. А. А. Р. Лурия и психоанализ // Вопросы психологии. 20026. №4. С. 84-93.

Богданчиков С. А. К вопросу о термине «советская психология» // Вопросы психологии. 2006а. №2. С. 80-88.

Богданчиков С. А. Советская психология в мировом историко-психологическом контексте (современные подходы к проблеме) // Психологический журнал. 20066. Т. 27. № 1. С. 89-96.

Богданчиков С. А. Отечественная идеалистическая психология 1920-х годов // Вопросы психологии. 2007. №2. С. 152-160.

Богданчиков С. А. К вопросу о персональном составе школы С. Л. Рубинштейна // Методология и история психологии. 2008а. Т. 3. Вып. 4. С. 159-179.

Богданчиков С. А. Сквозь время: школа Г. И. Челпанова в ее развитии, основных чертах и историческом значении // Методология и история психологии. 20086. Т. 3. Вып. 2. С. 33-50.

Богданчиков С. А. Современные исследования советской психологии 1920-х годов (историографический анализ) // Актуальные проблемы истории психологии: материалы Всероссийского методо логического семинара, г. Арзамас, 25-27 сентября 2008 г. / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Е. С. Минькова, Э. В. Тихонова, под общ. ред. Е. П. Титкова; ИП РАН, АГПИ им. А. П. Гайдара. Арзамас: АГПИ, 2009а. С. 47-56.

Богданчиков С. А. Проблемы изучения истории советской психологии / Саратовский государственный социально-экономический университет. Саратов, 20096.

Богданчиков С. А. Современные отечественные авторы о научных школах в советской психологии 1920-1930-х гг. (опыт детального критического анализа) // Методология и история психологии. 2009в. Т. 4. Вып. 2. С. 7-31.

Богданчиков С. А. История советской психологии: 1920-1930-е годы. Саратов: Саратовский государственный социально-экономический университет, 2011а.

Богданчиков С. А. Советская психология 1920-1930-х годов глазами ее основателей: от многообразия к единству // Теоретическая и экспериментальная психология. 20116. Т. 4. Вып. 2. С. 88-99.

Богданчиков С. А. О необходимости системного подхода к изучению истории советской психологии (десять тезисов) // Системогенез учебной и профессиональной деятельности: материалы VI международной научно-практической конференции, 19-21 ноября 2013 г., г. Ярославль / Под ред. проф. Ю. П. Поваренкова. Ярославль: Канцлер, 2013. С. 55-57.

Богданчиков С. А. Историография советской психологии: проблемы, достижения, перспективы // Ананьевские чтения - 2014: Психологическое обеспечение профессиональной деятельности: материалы научной конференции, 21-23 октября 2014 г. / Отв. ред. Г. С. Никифоров. СПб.: Скифия-принт, 2014а. С. 302-304.

Богданчиков С. А. К вопросу о научных направлениях и научных школах в советской психологии 1920-1930-хгг. //Психологический институт в современном научно-психологическом пространстве: Международные Челпановские чтения 2014: Московская научно-практическая конференция к 100-летию Торжественного открытия Психологического института им. Л. Г. Щукиной (1914-2014). Москва, 22-23 апреля 2014 года. Альманах Научного архива Психологического института / Сост., научн. ред. О. Е. Серова, Е. П. Гусева. Под общ. ред. В. В. Рубцова. М.: Алькор Паблишер, 20146. Вып. 7, юбилейный. С. 36-41.

Богданчиков С. А. Так что же такое «советская психология»? // Приволжский научный вестник. 2014в. № 11-2 (39). С. 15-19.

Богданчиков С. А. Школа Узнадзе в системе советской психологии // Вопросы психологии. 2014г. №3. С. 131-141.

Большой психологический словарь / Сост. и общ. ред. Б. Г. Мещеряков, В.П. Зинченко. 3-е изд., доп. и перераб. СПб.: Прайм-Еврознак, 2007.

Братусь Б. С. Русская, советская, российская психология: Конспективное рассмотрение. М.: Московский психолого-социальный институт: Флинта, 2000.

Варшава Б.Е., Выготский Л. С. Психологический словарь. М.: Гос. уч.-пед. изд-во, 1931.

Варшава Б. Е., Выготский Л. С. Психологический словарь / Вступит, ст. А. А. Шевцова. СПб.: Тропа Троянова; Иваново: ИТ «Роща Академии», 2008.

Василюк Ф. Е. Методологический смысл психологического схизиса // Вопросы психологии. 1996. №6. С. 25-40.

Василюк Ф.Е. Методологический анализ в психологии. М.: МГППУ; Смысл, 2003. Выготский Л. С. Психологическая наука // Общественные науки СССР. 1917-1927: Сб. статей / Под ред. В. П. Волгина, Г. О. Гордона, И. К. Луппола. М.: Работник просвещения, 1928. С. 25-46.

Выготский Л. С. Исторический смысл психологического кризиса: Методологическое исследование // Выготский Л. С. Собр. соч.: В 6 т. М.: Педагогика, 1982. Т. 1. - С. 291-436.

Григорьян Н. А. Научная династия Орбели / Отв. ред. Ю. В. Наточин, В.В. Фанарджян. М.: Наука, 2002.

Дессуар М. Очерк истории психологии. Авторизованный перевод с немецкого М.В. Райх. СПб.: Книгоиздательство О. Богдановой, 1912. Дессуар М. Очерк истории психологии. М.: ACT; Мн.: Харвест, 2002.

Еникеев М.И. Психологический энциклопедический словарь. М.: Проспект, 2009.

Ждан А. Н. Состояние и актуальные задачи истории психологии в СССР // Изучение традиций и научных школ в истории советской психологии / Под ред. А. Н. Ждан. М., 1988. С. 4-13.

Ждан А. Н. Общий очерк истории психологии в России // Российская психология: Антология / Авт.-сост. А. Н. Ждан. М.: Академический Проект-Альма Матер, 2009. С. 3-26.

Ждан А. Н. Национальное начало в развитии науки: исследовательские традиции отечественной психологии в сопоставлении с всемирной психологической мыслью // История отечествен ной и мировой психологической мысли: ценить прошлое, любить настоящее, верить в будущее: Материалы международной конференции по истории психологии «V Московские встречи», 30 июня-03 июля 2009 г. / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Ю.Н. Олейник. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2010. С.32-36.

Ждан А. Н. История психологии: От Античности до наших дней: Учебник для вузов. Изд. 9-е, испр. и доп. М.: Академический Проект; Трикста, 2012.

Зенъковский В. В. Памяти профессора Г. И. Челпанова // Путь. 1936. №50 (январь-март-апрель). С. 53-56.

Зигмунд Фрейд, психоанализ и русская мысль / Сост. и авт. вступ. ст. В.М. Лейбин. М.: Республика, 1994.

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность (1980). Кризис коммунизма (1990). М.: Центрополиграф, 1994.

Иванов-Смоленский А. Г. Естествознание и наука о поведении человека. Учение об условных рефлексах и психология. М.: Работник просвещения, 1929.

Иванов-Смоленский А. Г. Методика исследования условных рефлексов у человека (ребенка и взрослого, здорового и больного). Изд. 2-е, испр. и знач. дополн. М.: Медгиз, 1933.

Ильин Г. Л. История психологии: учебник для бакалавров. М.: Издательство Юрайт, 2013.

Имедадзе И. В. К истории взаимодействия школ А. Н. Леонтьева и Д. Н. Узнадзе // Изучение традиций и научных школ в истории советской психологии / Под ред. А. Н. Ждан. М.: Изд-во Моск, ун-та, 1988. С. 114-120.

Имедадзе И. В. Научное творчество Узнадзе и проблемы общей психологии. Предисловие научного редактора // Узнадзе Д.Н. Общая психология / Пер. с грузинского Е.Ш. Чомахидзе; под ред. И. В. Имедадзе. М.: Смысл; СПб.: Питер, 2004. С. 3-24.

Имедадзе И. С. Л. Рубинштейн и школа Д.Н. Узнадзе // Философско-психологическое наследие С. Л. Рубинштейна / Под ред. К. А. Абульхановой, С. В. Тихомировой. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2011. С. 355-370.

Имедадзе Н. В., Имедадзе И. В. Слово об авторе // Антология гуманной педагогики: Узнадзе. М.: Издательский Дом Шалвы Амонашвили, 2000. С. 5-20.

Имедадзе И., Сакварелидзе Р. Узнадзе: известный и неизвестный (Предисловие научных редакторов к книге: Узнадзе Д. Н. Философия.

Психология. Педагогика: наука о психической жизни) // Культурно-историческая психология. 2013. №3. С. 106-115.

Имедадзе И. В., Сакварелидзе Р. Т. Узнадзе: известный и неизвестный. Предисловие научных редакторов // Узнадзе Д.Н. Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни / Под ред. И. В. Имедадзе, Р.Т. Сакварелидзе. М.: Смысл, 2014. С. 10-28.

Исторический путь психологии: прошлое, настоящее, будущее: Сб. тезисов Международной конференции. М.: Институт психологии РАН, 1992.

История отечественной и мировой психологической мысли: Постигая прошлое, понимать настоящее, предвидеть будущее: Материалы международной конференции по истории психологии «IV Московские встречи», 26-29 июня 2006 г. / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Ю.Н. Олейник. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2006.

История отечественной и мировой психологической мысли: ценить прошлое, любить настоящее, верить в будущее: Материалы международной конференции по истории психологии «V Московские встречи», 30 июня-3 июля 2009 г. / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В.А. Кольцова, Ю.Н. Олейник. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2010.

История психологии в лицах. Персоналии / Под ред. Л. А. Карпенко // Психологический лексикон. Энциклопедический словарь в шести томах / Ред.-сост. Л. А. Карпенко. Под общ. ред. А. В. Петровского. М.: Пер Сэ, 2005.

История психологии и историческая психология: состояние и перспективы развития (III Московские встречи по истории психологии): Тезисы международной научной конференции, 18-22 июня 2001 г., г. Москва / Под ред. В.А. Кольцовой, Ю.Н. Олейника, О.Е. Серовой. М.: Социум, 2001.

Кант И. Сочинения. В 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3.

Кольцова В. А. История психологии: Проблемы методологии. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2008.

Кольцова В. А., Олейник Ю.Н. Исторический путь психологии: прошлое, настоящее, будущее // Психологический журнал. 1993. Т. 14. №1. С. 176-179.

Кольцова В.А., Олейник Ю.Н. Советская психологическая наука в годы Великой Отечественной войны (1941-1945). М.: Московский гуманитарный университет-Институт психологии РАН, 2006.

Кольцова В. А., Олейник Ю.Н., Серова О. Е. Международная конференция «История психологии и историческая психология: состояние и перспективы развития» (III Московские встречи по истории психологии) // Психологический журнал. 2002. Т. 23. №2. С. 137-143.

Кондаков И. М. Психология. Иллюстрированный словарь. 2-е изд., доп. и перераб. СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК», 2007.

Красногорский Н. И. Развитие учения о физиологической деятельности мозга у детей. Л., 1939.

Краткий психологический словарь / Сост. Л. А. Карпенко; Под общ. ред. А. В. Петровского, М.Г. Ярошевского. М: Политиздат, 1985.

КурекН. С. История ликвидации педологии и психотехники в СССР. СПб.: Алетейя, 2004.

Курек Н. С. История советской медицинской психологии в 1920-1930 гг. // Психологический журнал. 2011. Т. 32. №4. С. 95-106.

Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции // Структура и развитие науки. Из Бостонских исследований по философии науки. Сб. пер. М.: Прогресс, 1978. С. 203-269.

Левченко Е. В. О прошлом и будущем российской советской психологии // Вестник Ленинградского университета им. А. С. Пушкина. 2010. №4. С. 32-42.

Лейбин В.М. Психоаналитическая традиция и современность. М.: Когито-Центр, 2012.

Лейбин В. М., Овчаренко В. И. Психоаналитическая литература в России. М.: Московский психолого-социальный институт: Флинта, 1998. Леонтьев А. А., Леонтьев Д. А., СоколоваЕ.Е. Ранние работы А. Н. Леонтьева и его путь к психологии деятельности // Леонтьев А. Н. Становление психологии деятельности: Ранние работы / Под ред. А. А. Леонтьева, Д.А. Леонтьева, Е.Е. Соколовой. М.: Смысл, 2003. С. 3-24.

Леонтьев А. А., Леонтьев Д. А., Соколова Е.Е. Алексей Николаевич Леонтьев. Деятельность, сознание, личность. М.: Смысл, 2005.

Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Политиздат, 1975. Леонтьев А. Н. Октябрь и психологическая наука // Вестник МГУ. Серия 14. Психология. 1977. №3. С. 3-10.

Леонтьев А. Н., Лурия А. Р. Психология // Большая советская энциклопедия. Т. 47. М., 1940. Ст. 511-548.

Леонтьев А. Н., Ярошевский М. Г. Психология // Большая советская энциклопедия. 3-е изд. М.: Советская Энциклопедия, 1975. Т. 21. С.193-196.

Логинова Н. А. О петербургской-ленинградской психологической школе // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2006. Т. 3. №4. С. 47-56.

Логинова Н.А. Как сберечь и передать новым поколениям научные традиции // Актуальные проблемы истории психологии: материалы Всероссийского методологического семинара, г. Арзамас, 25-27 сентября 2008 г. / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Е.С. Минькова, Э. В. Тихонова, под общ. ред. Е.П. Титкова; ИП РАН, АГПИ им. А. П. Гайдара. Арзамас: АГПИ, 2009. С. 17-21.

Лосский Н. О. Философия и психология в СССР // Современные записки. Общественно-политический журнал. Париж, 1939. Т. LXIX. С.364-373.

Марцинковская Т.Д. История психологии: учебник для студентов высших учебных заведений. 9-е изд., стереотип. М.: ИЦ «Академия», 2009.

Марцинковская Т.Д., Юревич А. В. История психологии: Учебник для вузов. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Академический Проект; Трикста, 2011. Мироненко И. А. Отечественная психология и вызов современности // Теория и методология психологии: Постнеклассическая перспектива / Отв. ред. А. Л. Журавлев, А. В. Юревич. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2007. С. 249-267.

Немов Р. С. Психологический словарь. М.: Гуманитар, изд. центр «Владос», 2007.

Носкова О. Г. История психологии труда в России (1917-1957): Учебное пособие / Под ред. Е.А. Климова. М.: Изд-во Моск, ун-та, 1997.

Образ российской психологии в регионах страны и в мире: Материалы международного Форума и Школы молодых ученых ИП РАН, 24-28 сентября 2006 г. / Ответственные редакторы: А. А. Аксапольский, И. С. Кострикина, А. В. Юревич. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2006.

Общая психология. Словарь / Под ред. А. В. Петровского // Психологический лексикон. Энциклопедический словарь в шести томах / Ред.-сост. Л. А. Карпенко. Под общ. ред. А. В. Петровского. М.: Пер Сэ, 2005.

Овчаренко В. И., Лейбин В. М. Антология российского психоанализа: В 2 т. Т. 1. М.: Московский психолого-социальный институт: Флинта, 1999а.

Овчаренко В. И., Лейбин В. М. Антология российского психоанализа: В 2 т. Т. 2. М.: Московский психолого-социальный институт: Флинта, 19996.

Отечественный психоанализ / Сост. и общ. ред. В. М. Лейбина. СПб.: Питер, 2001.

Павлов И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. Условные рефлексы. Сборник статей, докладов, лекций и речей. М.-Пг.: Госиздат, 1923.

Павлов И. П. Лекции о работе больших полушарий головного мозга. М.-Л.: Госиздат, 1927. Павловские Среды. Протоколы и стенограммы физиологических бесед: В 3 т. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1949.

Петровский А. В. Психология в России: XX век. М.: Изд-во УРАО, 2000.

Петровский А. В. Записки психолога. М.: Изд-во УРАО, 2001.

Петровский А. В., Ярошевский М.Г. История психологии: Учебное пособие для высшей школы. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1994.

Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История и теория психологии: В 2 т. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

Петровский А. В., Ярошевский М. Г. Теоретическая психология: Учеб, пособие. М.: ИЦ «Академия», 2001.

Платонов К. К. Краткий словарь системы психологических понятий. Одобрено Ученым советом Государственного комитета СССР по профессионально-техническому образованию в качестве учебного пособия для инженерно-педагогических работников профтехобразования. М.: Высшая школа, 1981.

Платонов К. К. Краткий словарь системы психологических понятий: Уч. пособие для учебных заведений профтехобразования. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Высшая школа, 1984.

Помогайбин В.Н. История психологии: эволюция основ. М.: ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2013.

Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории / Под ред. А. В. Брушлинского. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 1997.

Психологический словарь / Под общей науч. ред. П. С. Гуревича. М.: ОЛМА Медиа Групп, ОЛМА ПРЕСС Образование, 2007.

Психология. Словарь / Под общ. ред. А. В. Петровского, М. Г. Ярошев-ского. Сост. Л. А. Карпенко. 2-е изд., испр. и доп. М.: Политизадат, 1990.

Рубинштейн С. Л. Основы психологии. Пособие для высших педагогических учебных заведений. Допущено Наркомпросом РСФСР. М.: Учпедгиз, 1935.

Савич В. В. Основы поведения человека. Анализ поведения человека с точки зрения физиологии центральной нервной системы и внутренней секреции. Л., 1924.

Савич В. В. Достижения физиологической мысли в СССР // Наука и техника СССР. 1917-1927 / Под ред. акад. А. Ф. Иоффе, Г.М. Кржижановского, М.Я. Лапирова-Скобло, акад. А.Е. Ферсмана. М.: Работник просвещения, 1928. Т. 2. С. 197-230.

Современная психология: исторические, методологические и социокультурные аспекты развития (Материалы Международной конференции «II Московские встречи»). М.: Институт психологии РАН, 1993.

Сонин В. А. Психологи мира от А до Я: учебно-методическое пособие. СПб., 2012.

Стоюхина Н.Ю., Мазилов В. А. Забытый съезд: Первый всероссийский съезд по психоневрологии // Ярославский педагогический вестник. 2013. №4. Т. II (Психолого-педагогические науки). С.251-260.

Стоюхина Н.Ю., Мазилов В. А. Неизвестные съезды: Второй психоневрологический //Ярославский педагогический вестник. 2014. № 1. Т. II (Психолого-педагогические науки). С. <2Л'7-Г1В'7.

Труды Всероссийского методологического семинара по истории психологии (с международным участием) «Арзамасские чтения - 3: история и актуальные проблемы социально-психологического знания» (24-26 сентября 2014) // Приволжский научный вестник. 2014. №11 (39). 4.2.

Узнадзе Д. Н. Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни / Под ред. И. В. Имедадзе, Р.Т. Сакварелидзе. М.: Смысл, 2014.

Умрихин В. В. Неявные контексты явных драм истории советской психологии (к 80-летию «реактологической дискуссии») // Вопросы психологии. 2012. №2. С. 56-65.

Университеты и научные учреждения. 2-е изд. М.-Л.: Объединенное научно-техническое изд-во, 1935.

Франк С.Л. Предмет знания. Об основах и пределах отвлеченного знания; Душа человека. Опыт введения в философскую психологию. СПб.: Наука, 1995.

Фролов Ю. П. Учение об условных рефлексах как основа педагогики. М.: Работник просвещения, 1921.

Фролов Ю. П. Физиологическая природа инстинкта с точки зрения учения об условных и безусловных рефлексах. Л.: Время, 1925.

Шабельников В. К. История психологии. Психология души: Учебник для вузов. М.: Академический Проект-Мир, 2011.

Элъконин Д. Б. Воспоминания о соратнике и друге // А. Н. Леонтьев и современная психология (Сборник статей памяти А. Н. Леонтьева) / Под ред. А. В. Запорожца, В.П. Зинченко, О. В. Овчинниковой (отв. ред.), О. К. Тихомирова. М.: Изд-во Моск, ун-та, 1983. С. 244-251.

Юревич А. В. Психология социальных явлений. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2014.

Ярошевский М.Г. Психология в XX столетии. Теоретические проблемы развития психологической науки. М.: Политиздат, 1971.

Ярошевский М. Г. Структура научной деятельности // Вопросы философии. 1974. № 11. С. 97-109.

Ярошевский М. Г. Сталинизм и судьбы советской науки // Репрессированная наука / Под ред. М. Г. Ярошевского. Л.: Наука, 1991. С.9-33.

Ярошевский М. Г. Марксизм в советской психологии (к социальной роли российской науки) // Репрессированная наука. Вып. II / Ред. М. Г. Ярошевский. Ред.-сост. А. И. Мелуа. СПб., 1994. С. 24-44.

Ярошевский М. Г. История психологии. От античности до середины XX века. Учебное пособие для высших учебных заведений. М.: ИЦ «Академия», 1996а.

Ярошевский М.Г. Наука о поведении: русский путь. М.: Изд-во «Институт практической психологии»; Воронеж: НПО «Модэк», 19966.

Ярошевский М. Г, Лебедев В. А. Категориальный анализ как историке-психологический метод // Изучение традиций и научных школ в истории советской психологии / Под ред. А. Н. Ждан. М.: Изд-во Московского ун-та, 1988. С. 14-24.

Kornilov К. N. Psychology in the light of dialectic materialism // Psychologies of 1930 / Ed. by Carl Murchison. Worcester, Massachusetts, Clark university press; London: Humphrey Milford: Oxford university press, 1930. P. 243-278.

Pavlov I. P. A Brief outline of the higher nervous activity // Psychologies of 1930 / Ed. by Carl Murchison. Worcester, Massachusetts, Clark university press. London: Humphrey Milford: Oxford university press, 1930. P. 207-220.

Psychologies of 1930. Ed. by Carl Murchison. Worcester, Massachusetts, Clark university press. London: Humphrey Milford: Oxford university press, 1930. XIX.

Schniermann A. L. Bekhterev's reflexological school // Psychologies of 1930 / Ed. by Carl Murchison. Worcester, Massachusetts, Clark university press. London: Humphrey Milford: Oxford university press, 1930. P. 221-242.

  • [1] В чем заключается методологический смысл раскола («схизиса») (Василюк, 1996) формально вроде бы единой психологии? Одна из самых последних публикаций на эту тему - по проблеме взаимоотношений исследовательской и практической психологии - монография «Психология социальных явлений» А.В. Юревича (2014), где в разделе «Вместо заключения» обсуждаются вопросы «Исследовательская и практическая психология: Расширение или сокращение «схизиса»?» (Психология социальных явлений, 2014, с. 296-302), «Фундаментальные исследования и практика» (там же, с. 302-306) и «Социальная и практическая релевантность психологии» (там же, с. 306-313).
  • [2] В главе восьмой «Развитие психологии в России», написанной при участии Т.Д. Марцинковской, особый интерес представляют четыре последних параграфа: «Русский путь в науке о поведении», «Пути развития отечественной психологии в 20-50-е годы XX столетия», «Принцип деятельности в психологии» и «О судьбах русской психологии» (Ярошевский, 1996а, с. 346-403). t В первой главе «Состояние психологических исследований в СССР накануне Второй мировой войны» (Кольцова, Олейник, 2006, с. 15-30) дается краткая, но емкая характеристика развития советской психологии в 1920-1930-е годы.
  • [3] Данная логика движения исследовательской мысли - когда, поставив проблему в самом общем виде, при рассмотрении ее мы идем сверху вниз, от ключевых понятий к фактам и закономерностям, по своему происхождению в определенной мере инспирирована сегодня почти забытым методом «категориального анализа», который разрабатывался М. Г. Ярошевским еще в советские времена (о «категориальном анализе», «категориальном строе психологической науки» и «категориальной сетке» см. работы М. Г. Ярошевского: Петровский, Ярошев-ский, 2001; Ярошевский, 1971,1974; Ярошевский, Лебедев, 1988; и др.).
  • [4] слепа)» (Ярошевский, Лебедев, 1988, с. 14). Исходное высказывание И. Канта в «Критике чистого разума» звучит так: «Без чувственности ни один предмет не был бы нам дан, а без рассудка ни один нельзя было бы мыслить. Мысли без содержания пусты, созерцания без понятий слепы» (Кант, 1994, с. 90). 2 «В условиях тоталитарного режима культивировалась версия об „особом пути“ марксистской психологии как „единственно верной'4 отрасли знания. На этот путь она вступила в начале 20-х гг. и на протяжении нескольких десятилетий не имела возможности свернуть с него. Все факты и концептуальные построения советских психологов 20-50-х гг. должны рассматриваться с учетом данных обстоятельств. Только к концу 50-х гг. появляются признаки того, что психология в СССР получила возможность развиваться в общем контексте мировой науки. Железный занавес, ограждавший отечественную психологию от мирового научного сообщества, если не исчез, то приподнялся» (Петровский, Ярошевский, 1994, с. 131).
  • [5] См. статьи М. Г. Ярошевского (с которых все начиналось): Ярошевский, 1991,1994; а также: Петровский, 2000,2001; Петровский, Ярошевский, 1994, 1996; Братусь, 2000; Курек, 2004; Психологическая наука в России XX столетия..., 1997; и др.
  • [6] Особо следует подчеркнуть, что в данном случае, как и при оценке других теорий в советской психологии 1920-1930-х годов, С. Л. Рубинштейн не столько выражал свою собственную точку зрения, сколько обозначил существующее объективное положение вещей. t В «Психологическом словаре» Р. С. Немова по этому вопросу имеются две статьи: «Ленинградская (Санкт-Петербургская) психологическая школа» (Немов, 2007, с. 194) и «Школа психологическая Б. Г. Ананьева» (Немов, 2007, с. 480).
  • [7] Как отмечают авторы монографии, система психологических взглядов С. Л. Франка (прежде всего, в вышедшей в 1917 г. книге «Душа человека» - Франк, 1995) вобрала в себя «наиболее типичные особенности русской духовной психологии» (Психологическая наука в России XX столетия..., 1997, с. 41).
  • [8] В 1912-1924 гг. институт назывался «Психологический институт имени Л. Г. Щукиной при Московском университете», в 1924-1930 гг. - Московский Государственный институт экспериментальной психологии Российской Ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), в 1934-1937 гг. - Государственный ин
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >