Гуманистический смысл идеи Б. Г. Ананьева о системном человекознании

Гуманистический смысл идеи Б. Г. Ананьева О СИСТЕМНОМ ЧЕЛОВЕКОЗНАНИИ

Гуманизм (лат. «humanus»-человечный, человеческий), от которого получило название одно из самых влиятельных и передовых направлений в развитии мировой научной и общественной мысли, не является узко научным понятием с четко очерченными границами и критериями употребления. Его зарождение и распространение связано с эпохой Возрождения, когда возникла необходимость обозначить этим латинским термином новые человекоцентрированные тенденции в философии, поэзии, зодчестве, этике и т. д., возникшие в Западной Европе в противовес религиозно-аскетическому мировоззрению Средневековья. Эти тенденции с их идеей человеколюбия и уважения к человеческому достоинству в своем дальнейшем развитии проявились в различных идейных формах и социальных оттенках, выражая в целом прогрессивные для своего времени учения и научные подходы.

Со второй половины XX в. это название начинает впервые использоваться и применительно к одному из новых движений психологической мысли в США, противопоставившему себя в качестве «третьей силы» (А. Маслоу) бихевиоризму и фрейдизму, безраздельно господствовавшим в ней на протяжении предшествующих десятилетий. Гуманистическое движение, как известно, не представляло собой единого учения со своей четкой методологией и программой исследования, а объединяло ряд вполне самодостаточных и оригинальных по своим идеям теорий личности таких выдающихся ученых XX в., как Г. Олпорт, А. Маслоу, К. Роджерс и др.

Главным для гуманистической психологии было обращение к конструктивным началам человеческой психики, к неисчерпаемым внутренним потенциям человека, к идее свободного развития и саморазвития личности, возможности ее самоактуализации, достижения «идеального Я», принципиальной открытости миру и т. д. В этой новаторской по содержанию и гуманистической по направленности проблематике, как и в своих общих мировоззренческих установках, представители гуманистической психологии опирались, прежде всего, на философию экзистенциализма, поставившую в центр внимания индивидуальные смысложизненные вопросы человеческого существования, бытия-в-мире.

Отношение советских ученых к гуманистической психологии, возникшей в рамках западной научной мысли в 50-60-е годы прошлого века, не было, как показывает наш анализ, столь однозначно отрицательным и «разгромным», как это практиковалось тогда в отношении «буржуазных» идеалистических учений.

Конечно, не могла не располагать к себе, прежде всего, ее «живая», приближенная к реальному человеку проблематика, в связи с чем отмечалась даже необходимость рассмотрения некоторых из этих проблем с позиций марксистской науки. Кроме того, в работах гуманистических психологов присутствовал, как известно, протестный элемент, выражалась критическая позиция к различным аспектам традиционной западной психологии и многим установкам современного буржуазного общества, что также, видимо, сдерживало критическую остроту в ее оценке со стороны наших ученых.

В то же время в советские годы трудно было согласиться с притязаниями «буржуазной» науки на гуманизм в решении актуальных проблем эпохи, права на которые все больше закреплялись за обществом победившего социализма и марксистски ориентированными науками. Поэтому гуманистическая психология, о содержании различных концепций которой нашим ученым тогда по вполне объективным причинам было известно крайне мало, за исключением, пожалуй, теории самоактуализации А. Маслоу, тем не менее, критиковалась по сложившемуся уже стереотипу за абстрактный гуманизм, антиисторизм, преувеличение роли биопсихологичес-кого фактора в ущерб социальной детерминации в формировании и жизнедеятельности личности.

В отечественной психологии развитие гуманистических идей имело свои особенности и, к сожалению, ограничения, неизбежные в чрезмерно идеологизированном обществе, каким оно было в советский период нашей истории. Парадоксальность ситуации состояла в том, что высокий гуманизм в теории и пропагандистско-публицистической литературе, особенно с провозглашением в 60-е годы коммунистического принципа «Все во имя человека, все для блага человека», во многом расходился с реальной жизнью, по крайней мере, на уровне конкретного человека. И чем очевиднее становилось это расхождение между лозунгами и действительностью, между идеалом и его реальным воплощением внутри страны, чем активнее заявляла о своем гуманизме западная наука, тем сложнее оказывалась позиция наших ученых-гуманитариев в разработке конкретных гуманистических проблем, выдвигаемых жизнью и потребностями развития самой науки.

В связи с этим при рассмотрении гуманистического содержания психологических концепций известных отечественных ученых второй половины прошлого века - С. Л. Рубинштейна, Б. Г. Ананьева, Д.Н. Узнадзе, В.Н. Мясищева, А.Н. Леонтьева и др. - следует руководствоваться не формальным критерием их принадлежности или близости к соответствующему направлению западной науки, тем более интегрированности с ним. Представляется важным учитывать и собственные гуманистические традиции, сложившиеся в истории отечественной науки, на которые опирались наши ученые, а главное - исходить из реального гуманистического смысла развиваемых ими идей и взглядов на конкретные проблемы личности и человека, актуальные в условиях современной им социальной действительности, а также намечаемых перспектив развития психологической науки. Как показывает соответствующий анализ содержания работ многих отечественных психологов, живших и работавших в советский период нашей истории, они были не только выдающимися учеными, но и великими гуманистами своего времени. Среди них уникальное место бесспорно принадлежит Б. Г. Ананьеву.

В истории отечественной психологии имя Б. Г. Ананьева связано со многими фундаментальными разработками и новаторскими идеями. Одной из них является идея антропологически центрированной системы современного научного знания и интегрирующей роли в ней психологической науки. Эта идея, ставшая, по сути, итоговой в творческой биографии ученого, и поэтому, как можно предположить, наиболее продуманной и выстраданной им, представляется нам и наиболее интересной и важной с точки зрения своей четко выраженной гуманистической направленности.

При рассмотрении и анализе антропологической концепции Ананьева, в которой реализована обозначенная выше идея, большинство авторов как в прошлом, так и в наши дни главное внимание уделяют ее научному содержанию и теоретико-методологическому значению для комплексного изучения человека. При этом часто недооценивается или даже упускается из виду ее гуманистический аспект.

На наш взгляд, гуманистическая составляющая антропологического принципа, которая после долгого забвения усилиями Ананьева вновь возвращается в науку на новом уровне развития знания

(несмотря на настороженное и даже явно негативное к нему отношение ряда других ученых), была для него не менее важной, чем все остальные. Показателен в этом отношении, например, тот факт, что, приступая к рассмотрению и обоснованию своей концепции, он прежде всего обращается к таким авторитетным представителям антропологического принципа в отечественной науке, как Н. Г. Чернышевский, К. Д. Ушинский, П. Ф. Лесгафт. И хотя труды этих ученых, как он пишет, весьма отличны по своим общественно-политическим и философским основам, их объединяет «стремление к целостному научному знанию о человеке, продиктованное страстным гуманизмом» (Ананьев, 1968, с. 18).

Особенно авторитетным было для него имя Н. Г. Чернышевского, революционного демократа и гуманиста, автора «Антропологического принципа в философии», оказавшего огромное влияние на развитие гуманистических основ российского общества, духовное состояние и прогресс научной мысли целой исторической эпохи. Ананьев особо выделяет мысль о том, что идея гуманизма впервые была распространена Чернышевским «на весь народ, на каждого человека во имя блага всего народа» (там же).

В приведенной цитате обращают на себя внимание выделенные авторским курсивом слова «каждого человека», выражающие понимание Ананьевым подлинного гуманизма и ставшие ключевыми в его концепции человека.

Продолжая гуманистические и антропологические традиции в отечественной науке, проанализировав современные тенденции развития научного знания и опираясь на опыт и результаты своих собственных комплексных исследований человека и развития личности, Ананьев намечает контуры «нового синтетического чело-векознания», объединяющего в себе научный и гуманистический подходы. Главный вывод всего проведенного им анализа состоит в утверждении, что только на основе системы синтетического че-ловекознания может быть построена теория человеческой индивидуальности (Ананьев, 1977, с. 335).

Бесспорно, проблема индивидуальности является «живым нервом» антрополого-психологической концепции Ананьева, выражает специфику его антропологизма. С ней он связывает, на наш взгляд, не только научные перспективы психологии, в целом, и реализацию ее роли как интегратора всех сфер человекознания, но и возможность преодоления «схематизма» в личностной проблематике психологической науки тех лет, отказа от обтекаемости и общих слов в рассуждениях о советском человеке, выступающем скорее в виде некоей идеальной модели, чем живой конкретной личности. Более того, через проблему индивидуальности он мог опосредованным способом не только дистанцироваться по ряду позиций от официальной идеологии и многочисленных абстрактно-теоретических работ о новом человеке и его формировании, но и противостоять практике отношения к человеку как «винтику», производительной силе, средству повышения эффективности социалистического труда и т. д.

Конечно, Б. Г. Ананьев - не единственный ученый и даже не один из первых отечественных психологов, кто обратился к проблеме индивидуальности в своих работах. Об индивидуальности в разные годы и особенно после возвращения личности в психологическую науку в конце 50-х-начале 60-х годов XX в. писали и многие другие наши авторы. В признании индивидуальности человека, как справедливо отмечает К. А. Абульханова-Славская, находил свою преимущественную реализацию гуманистический подход в психологических исследованиях тех лет (Абульханова-Славская, 1997, с. 346). Тем не менее, ни у кого из отечественных авторов феномен индивидуальности не был обозначен в такой своей четкой концептуальной значимости и гуманистической насыщенности, как в работах Б. Г. Ананьева, особенно в последний период его жизни в связи с разработкой им основ современного человекознания.

В своем понимании индивидуальности Б. Г. Ананьев выходит за рамки ее традиционного понимания как только особенного, единичного, неповторимого, что выражает индивидуальные различия между людьми, т.е. такой ее трактовки, которой придерживались и продолжают придерживаться, несмотря на отдельные различия, большинство авторов. «Единичное не становится индивидуальностью потому лишь, что оно отличается от других в однородном ряду (по полу, возрасту, статусу и личности, мотивации и т. д.). Это отличие, - подчеркивает он, - еще не составляет феномена индивидуальности» (Ананьев, 1968, с. 93). Феномен индивидуальности ученый связывает «с образованием синтеза свойств как замкнутой саморегулирующейся системы» (там же).

Индивидуальность, в понимании Б. Г. Ананьева, - не столько характеристика человека, сколько одна из его сущностей, отличающаяся от трех других феноменов человека - индивид, личность, субъект - своей особой организацией. Об этих сущностях (феноменах) человека ученый говорит как об объективном факте, объясняя ими многообразие подходов современной науки к изучению человека. Это многообразие, пишет он, не только следствие все большего расчленения теоретический мысли; оно «есть отражение многообразия самих феноменов человека, выступающего как вид Homo sapiens и индивид, как человечество в его историческом существовании и личность, как субъект и индивидуальность» (Ананьев, 1968, с. 24). Между выделенными феноменами существуют сложные субординационные, «иерархические» связи, которые схематично представлены у него в виде следующей цепочки понятий: индивид^личность^субъетт^индивидуальность.

Как видим, индивидуальность, выступая завершающим звеном в этой цепочке феноменов человека, имеет, как и все другие, не определительный или описательно-обозначаемый, а проблемный и даже концептуальный статус. Эта проблемность выражается в том, что «единичный человек как индивидуальность может быть понят лишь как единство и взаимосвязь его свойств как личности и субъекта деятельности, в структуре которых функционируют природные свойства человека как индивида» (Ананьев, 1968, с. 334).

В синтезе свойств индивида, личности и субъекта приобретается такое качество индивидуальности, как уникальность. В аспекте нашего анализа важно подчеркнуть, что для Ананьева каждый человек уникален именно потому, что он - индивидуальность, поскольку «обладает собственным внутренним миром, самосознанием и саморегуляцией поведения, складывающимися и действующими как организатор поведения - ,,я“» (Ананьев, 1968, с. 93).

Признавая вслед за Б. Г. Ананьевым уникальность феномена человеческой индивидуальности, мы, в свою очередь, хотели бы подчеркнуть уникальность самой его теории индивидуальности. Важно отметить, что на основе этой теории просматривается теоретически наиболее оптимальный, с нашей точки зрения, вариант решения все еще безуспешно дискутируемого вопроса о соотношении понятий «индивид», «личность», «индивидуальность», к которым в 70-90-е годы присоединилось еще и понятие «субъект». К сожалению, методологический потенциал теории Ананьева остается пока недостаточно оцененным в нашей литературе, поскольку не совсем адекватно во многих случаях интерпретируется его понимание индивидуальности в ряду других феноменов человека, и тем самым от внимания ускользает новый аспект в соотношении обозначенных им выше понятий.

Источник возникновения подобной неадекватности чаще всего связан с тем, что индивидуальность в соответствующей цепочке понятий, последовательность которых обозначена однонаправленными линиями стрелок, помещена в конце ряда, что дает основание отнести ее к высшему уровню развития человека и даже трактовать «как самое позднее приобретение человека» (Меньшикова, 2007, с. 70) В действительности стрелками, как уже отмечалось выше, ученый выражает не уровни онтогенеза или этапы жизненного пути, а сложные субординационнные, «иерархические» связи в системе феноменов целостного человека. На наш взгляд, представленная ученым последовательность ряда с индивидуальностью в конце подчеркивает ее интегрирующую функцию по отношению ко всем другим феноменам человека.

Что касается «начала» индивидуальности, то человек обладает ею уже с момента своего рождения, хотя это пока не полный набор свойств и не саморегулирующая система, что достигается позднее, когда «образуется определенное взаимосоответствие тенденций и потенций человека, самосознание и „я“ - ядро личности» (Ананьев, 1968, с. 328).

Как пишет А. В. Брушлинский, «качество высшего уровня» человека является, как известно, прерогативой субъекта, как он понимается в рамках субъектно-деятельностного подхода, активно развиваемого в последние два десятилетия школой С. Л. Рубинштейна. Этот высший субъектный уровень выступает «таковым по отношению к предшествующим (т. е. до-субъектным) стадиям индивидуального и исторического развития, а также по сравнению со всеми остальными определениями людей (как личностей, индивидов, индивидуальностей и т. д.)» (Брушлинский, 2002, с. 9). Определение субъекта в школе Рубинштейна как неразрывно развивающегося единства «всех качеств человека: природных, социальных, общественных, индивидуальных и т. д.» (там же) представляется нам максимально приближенным к понятию индивидуальности в концепции Ананьева. Тем не менее, индивидуальность для Ананьева - не субъект, представляющий высший уровень развития, и не «яркая» личность, характеризующаяся особенными, единичными, неповторимыми свойствами или, как писал Рубинштейн, проявляющая минимум нейтральности, безразличия по отношению ко всему общественно значимому, тем более не индивид как носитель определенных природных свойств, а именно «общий эффект, интеграция всех свойств человека как индивида, личности и субъекта деятельности с целостной организацией этих свойств и их саморегуляцией» (курсив - И. Дд (Ананьев, 1968, с. 274).

Другими словами, индивидуальность вбирает в себя проявления человека и как личности, и как субъекта, и как индивида, одновременно. И подобно тому, как психология является, по мысли ученого, интегратором наук о человеке в общем человекознании, так и индивидуальность выступает интегратором всего множества состояний и свойств в каждом отдельном, единичном человеке.

Для уточнения своей позиции в понимании индивидуальности в ряду других феноменов человека Б. Г. Ананьев использует метафору

«вершина - глубина», которая встречается и в работах многих других известных психологов. Вот как расставлены у него акценты: «Если личность - «вершина» всей структуры человеческих свойств, то индивидуальность - это «глубина» личности и субъекта деятельности» (Ананьев, 1968, с. 329).

Сравнение индивидуальности с «глубиной» порождает непростые вопросы исследовательского плана, многие из которых продолжают оставаться актуальными и в наши дни: можно ли заглянуть в эту глубину, и как ее измерить; как идентифицировать всю совокупность интегрированных в индиивидуальности человеческих свойств (индивида, личности, субъекта), и какие выбрать основания для выделения их комплексов, взаимосвязей и т.д.?

Конечно, не на все эти вопросы можно пока полностью и убедительно ответить, но Б. Г. Ананьев был оптимистом в науке, глубоко убежденным в ее способности все успешнее постигать глубины и тайны человеческого бытия, раскрывать сущность и индивидуальность человека. Поэтому он был убежденным критиком всех тех, кто выражал скептицизм и сомнение в их познаваемости.

Именно агностическая позиция экзистенциализма, связанная с утверждениями «о принципиально якобы непознаваемой (все более непонятной, непостижимой) сущности человека» вызывает у Ананьева наибольшие возражения, и он солидаризуется с ее критикой в советской философской литературе тех лет. В то же время нельзя не обратить внимания и на высказанные им серьезные упреки в адрес некоторых философов-марксистов, допускающих в этой своей критике декларативные утверждения и порождающих «иллюзии решенное™ пока еще нерешенных проблем человекознания и нередко сводящих всю совокупность наук, необходимую для их решения, лишь к социологии» (Ананьев, 1968, с. 16).

В своей уверенности «найти возможности объективного исследования человеческой индивидуальности» и акценте на том, что «измерение этой... глубины возможно лишь объективными методами современной науки, в системе человекознании» (Ананьев, 1968, с. 329). Ананьев явно дистанцируется от каких-либо возможных параллелей с «глубинной психологией» и пессимизмом ее основателя. В этой связи он выражает принципиальную для своей гуманистической антропологии идею о том, «что одним из важных индикаторов человеческой индивидуальности является активность созидающей, творческой деятельности человека, воплощение, реализация в ней всех великих возможностей исторической природы человека» (там же).

Оптимизм Ананьева в отношении огромных возможностей науки в целом, а также его убежденность в исторической миссии психологии как интегратора наук в синтетическом человекознании нашли свое воплощение не только в масштабности задуманной им программы комплексного психолого-антропологического изучения человека и в «идеале и в соответствующем обследовании населения страны с целью узнать ее человеческий потенциал, эффективно использовать и развивать его» (Логинова, 2007, с. 46), но и в тех циклах исследования индивидуальности и развития человека, которые он успел реализовать в последний период своей жизни и обобщить в монографиях, ставших для него итоговыми - «Человек как предмет познания» (1968) и «О проблемах современного человекознания» (1977).

Конечно, гуманизм Б. Г. Ананьева как ученого-исследователя нашел свое яркое воплощение не только в его оригинальной теории индивидуальности, являющейся «осью и вершиной» всей разработанной им концепции человека; духом гуманизма проникнуты и многие другие научные разработки, идеи, темы, высказывания этого выдающегося отечественного психолога.

Как известно, первоначальный смысл понятия гуманизма, истоки которого уходят в эпоху Возрождения, имеет непосредственное отношение к проблемам образования, что зафиксировано в термине «humanitas» (образованность), имеющем общий корень с «humanus», так что некоторые современные словари, наряду с его значением «человеческий», приводят и значение «образованный». В связи с этим в контексте нашего анализа не меньший интерес представляют и психолого-педагогические исследования Б. Г. Ананьева, направленные на гуманизацию системы образования и создание новой педагогической антропологии в русле идей К.Д. Ушинского. Она предполагает уважительно-доброжелательное отношение к личности воспитуемого, знание о внутреннем мире и поведении отдельного ребенка, «педагогическую организацию образа и режима жизни подрастающего поколения», а также «сближения со всей системой охраны и укрепления здоровья и обеспечения долголетия» (Ананьев, 1968, с. 14).

В этой связи уместно напомнить, что уже первая монография ученого - «Психология педагогической оценки» (1935) - включала в себя богатый фактологический материал психолого-педагогических характеристик учащихся разных классов и по своей сути содержала модель организации конкретно-психологического исследования.

Б. Г. Ананьев относит работу педагога, как, впрочем, и врача, к наиболее гуманным видам деятельности общества. Соответствующие им науки отличаются от всех других своим специфическим подходом к изучению человека, который основан на «диагностике состояний, свойств и возможностей «единичного» человека, практической работе с каждым отдельным человеком в целях его воспитания и обучения, профилактики и лечения» (Ананьев, 1968, с. 91).

Для подлинного воспитателя отдельный ребенок, как и для опытного профессионального врача - каждый пациент, подчеркивает ученый, перестает быть лишь одним из многих, лишь носителем имени и фамилии, своего рода «экземпляром» или «штукой» в массе других, а предстает как индивидуальность в собственном смысле слова. «Индивидуальность - это и предмет воспитания, и его условие, а тем более его продукт» (Ананьев, 1968, с. 93).

В системе комплексного человекознания, замечает Ананьев, неизмеримо возрастают педагогические приложения многих наук о человеке, и прежде всего, психологии, физиологии, социологии и др., к которым в последние годы присоединились физико-математические и технические. И в этом факте он видит наглядное подтверждение процесса гуманизации наук.

Отмечая важность единой, научно обоснованной системы учебно-воспитательной работы с детьми, Б. Г. Ананьев в то же время подчеркивает необходимость создания оптимальных режимов обучения и воспитания также и взрослых людей на разных ступенях и периодах их развития, в которых учитывалась бы сочетаемость умственного воспитания с нравственным, нравственного - с физическим и т.д., а также особенности природы и истории жизни воспитуемых. Эффекты учебно-воспитательных воздействий, пишет он, никогда не бывают прямыми, а опосредуются «глубокими структурными особенностями самого индивидуального развития (онтогенеза) человека и историей его воспитания, образования и обучения, опосредующей это развитие» (Ананьев, 1968, с. 32).

Подлинным гуманизмом проникнуты не потерявшие актуальности и сегодня размышления ученого о возможности использовать в процессе обучения уже в ближайшие годы новых технических средств, программированного обучения, обучающих машин и т.д.

Ссылаясь на прогнозы ряда американских ученых и допуская теоретическую возможность изобретения множества подобных средств, Б. Г. Ананьев, тем не менее, воздерживается от поспешных выводов и весьма радужных перспектив своих зарубежных коллег в отношении их повсеместного и быстрого внедрения в практику обучения, особенно с точки зрения их воспитательного эффекта, возможности якобы превратить обучение из долгого и трудного процесса умственной работы в приятное времяпрепровождение. В этой связи он решительно настаивает на том, что многообразные социальные и психофизиологические изменения, которые влекут за собой такие крупные научно-технические преобразования не только в умственном, но также в нравственном и физическом развитии человека, не всегда носят положительный характер. «Определение меры полезности для развития человека того или иного средства обучения, - пишет он, - возможно только при учете целостной системы воспитания, взаимозависимостей между умственной, физической, чувственной и другими частями воспитания» (Ананьев, 1968, с. 101). Особенно он подчеркивал необходимость взаимосогласования в процессе воспитания умственного и физического развития, учета не только прямых влияний тех или иных вводимых средств умственного образования на умственное развитие, но и косвенного - на физическое развитие.

Таким образом, система образования в школе и высших учебных заведениях, в соответствии с антропологическим принципом и идеей целостности человеческого развития, должна быть по самой своей сути ориентированной в конечном итоге на формирование оптимальной для каждого конкретного воспитуемого структуры индивидуальности, способной к сознательному саморегулированию и саморазвитию, а также к расширению всех внутренних резервов и ресурсов развития личности.

Четкая гуманистическая позиция выражена у Б. Г. Ананьева и при обсуждении им проблемы человека как субъекта труда в условиях интенсивного развития технических средств производства и инженерной психологии. Ученый решительно выступает против одностороннего подхода к изучению человека в системе «человек -машина» в плане так называемых «человеческих факторов техники».

Для него не менее, а скорее более важной, является «другая, психолого-антропологическая сторона, связанная с ролью техники в развитии самого человека» (Ананьев, 1968, с. 27), а также с процессом гуманизации этой техники. При этом он значительно расширяет проблематику изучения человека как субъекта труда, включая в нее различные биологические и социальные аспекты гуманистического характера: механизмы работоспособности и отдыха, факторы утомления и восстановления функциональной работоспособности, а также связи этих явлений с типологическими особенностями нервной системы, с общим состоянием человеческого организма и т.д. Речь идет у него также о важности научных разработок в области гигиены труда, с которой, в свою очередь, связаны профилактика и терапия профессиональных заболеваний, требования к нормативам рабочего времени, соотношения работы и отдыха, регулирования нагрузок, эффективных условий преодоления утомлений и т.д.

Сегодня, увы, приходится только сожалеть, читая эти давно написанные строчки, что многое из этой намеченной и реализуемой в условиях социалистического общества программы превращения «обстоятельств жизни в «человеческие», соответствующие всем антропологическим характеристикам человека» (Ананьев, 1968, с. 21-22) оказалось в условиях современной российской действительности с ее рыночными отношениями и капиталистическим принципом наживы и выгоды любой ценой ненужной «утопией» и анахронизмом.

К числу гуманистических проблем, введенных Б. Г. Ананьевым в широкий контекст психологических исследований, правомерно отнести, на наш взгляд, также проблему ресурсов, резервов и потенциалов человека.

Прежде всего он подчеркивает «гигантский потенциал исторической природы человека» (Ананьев, 1968, с. 15), что предполагает бережное отношение к нему, развитие и рациональное его использование в деле формирования людей будущей эпохи.

Марксистский тезис об исторической природе человека, объединяющий в себе законы истории и природы человека, был особенно близок мировоззрению Ананьева, поскольку соответствовал его собственной идее о целостности человека и необходимости единой науки о нем. Этой целостностью обладают также резервы и ресурсы человека как индивида, субъекта и личности, «между линиями развития которых не только допустимы, но и необходимы аналогии» (Ананьев, 1968, с. 325). На основе выявления этих аналогий и взаимосвязей ученый считал возможным построить в будущем «некоторую общую модель резервов и ресурсов личности, которые проявляют себя в самых различных направлениях в зависимости от реального процесса взаимодействия человека с жизненными условиями внешнего мира и от структуры личности самого человека» (там же).

Рассматривая ресурсы и резервы как потенциальные силы человеческого развития, он в то же время дифференцирует их на разные классы. Наряду со специальными способностями, одаренностью и трудоспособностью, Б. Г. Ананьев в числе основных потенциалов развития выделяет и совершенно новый класс - жизнеспособность и непосредственно связанную с ней жизнестойкость.

Несмотря на широкое использование этого понятия, Б. Г. Ананьев не дает ему конкретного определения. Можно допустить, что имеется в виду общая способность человека к эффективному функционированию, которая соотносится с высоким уровнем жизненных функций, с наиболее активными и продуктивными фазами человеческой жизни. Нам представляется особенно важным подчеркнуть, что понятие жизнеспособности используется им в одной связке с понятиями долголетия и здоровья.

Как справедливо отмечает К. А. Абульханова-Славская, одним из проявлений гуманистического подхода в отечественной психологии в 80-90-е годы прошлого столетия было нарастающее внимание к проблемам здоровья и болезни человека (Абульханова-Славская, 1997, с. 332). В этом она видит одну из новых тенденций развития личностного направления в тот период, по сравнению с предыдущими годами. Полагаем, что в этом общем тезисе поправка должна быть сделана, пожалуй, в отношении Б. Г. Ананьева, который уже в 60-е годы обратился к проблеме здоровья и долголетия, включив их в структуру психологического знания, прежде всего, с связи с введенным им новым понятием жизнеспособности. Последняя может быть идентифицирована и измерена не только через показатели общей трудоспособности, но и на основе учета активного долголетия и здоровья.

В своем рассмотрении жизнеспособности главное внимание Б. Г. Ананьев уделяет факторам сохранения, воспроизводства и повышения ее уровня. Одним из таких факторов является, конечно, сформированная индивидуальность с ее целостной организацией свойств и саморегуляцией, обеспечивающая единое направление развития и стабилизирующая общую структуру человека (Ананьев, 1977, с. 274).

Другим важным фактором сохранения жизнеспособности и жизнестойкости, а следовательно, и общего долголетия, особенно когда речь идет о современном человеке, является «постоянная тренируемость интеллектуальных функций». Основываясь на данных современной психофизиологии и геронтологии, Ананьев из всей совокупности обстоятельств, влияющих на физическое долголетие человека, в качестве центрального звена выделяет «воспитанность интеллекта и способность к постоянному интеллектуальному напряжению» (Ананьев, 1968, с. 102).

Конечно, жизнеспособность, как и долголетие, является продуктом не только онтогенетической эволюции, но и жизненного пути человека как личности и субъекта деятельности. В этой связи внимание ученого привлекает феномен замедления процессов старения, наметившийся за последние десятилетия. Считая его не результатом генетически мутационных изменений, а прижизненным приобретением индивидуального развития современного человека, Б. Г. Ананьев связывает этот эффект с факторами социального характера. Это - определенный образ жизни и деятельности человека, мера его социальной активности, живая связь с современностью, наличие или отсутствие стрессоров, главными из которых являются конфликтные ситуации и др.

Анализируя проблему старения и отмечая фазный характер истории личности - старт, кульминация («пик») и финиш,-ученый с чувством озабоченности и тревоги выделяет в этом процессе явления деперсонализации и деформации личности, возникающие в связи с прекращением профессиональной трудовой деятельности в той или иной области общественной жизни, производства и культуры. Он пишет о том, что внезапное блокирование всех потенциалов трудоспособности и одаренности в связи с прекращением многолетнего труда, которое у многих связано с выходом на пенсию, образует в жизни людей своеобразный вакуум, и для них «начинается драматический период умирания личности» (Ананьев, 1968, с. 110). Это, в свою очередь, приводит к функциональным нервным и сердечно-сосудистым заболеваниям - в общем, к психогенным заболеваниям (там же). Как видим, Б. Г. Ананьев со всей остротой ставит эту жизненно важную для многих миллионов людей проблему, привлекая к ней внимание общественности и соответствующих государственных органов.

Но сам он, как ученый и гражданин, был настроен оптимистически, полагая, что уже в скором времени станет возможным противостоять инволюционным процессам и деформациям личности такого рода. «Мы не можем считать все потенциалы личности и субъекта «исчерпанными» в процессе старения индивиды, - отмечает он, - против этого говорят факты, которые мы рассматривали раньше. Поэтому в ближайшем будущем человечество, надо полагать, найдет более рациональные способы использования этих потенциалов в такие моменты жизненного пути, которые в наибольшей степени характеризуются накоплением жизненного опыта» (Ананьев, 1968, с. 161).

К сожалению, проблема жизнеспособности, как и общая идея Б. Г. Ананьева о необходимости создания системы научных знаний о резервах и ресурсах человеческого развития, о его истинных потенциалах, которые еще крайне недостаточно используются обществом, не получили пока успешной реализации и дальнейшего развития в отечественной психологии. Сегодня эта проблематика является одной из приоритетных в западной гуманистической и позитивной психологии. В последние годы, например, плодотворно разрабатывается концепция жизнестойкости, в рамках которой американским психологом Сальваторе Мадди предложен специальный опросник «Hardiness Survey», на основе которого проведена целая серия эмпирических исследований (см. Леонтьев, Рассказова, 2006).

Полагаем, что в ближайшие годы усилиями отечественных психологов будет операционализировано и понятие жизнеспособности, к рассмотрению которого более полувека тому назад обратился

Б. Г. Ананьев, описана психологическая структура этого феномена и формы его проявления в жизни и, как надеялся он сам, раскрыты связи между этим и другими потенциалами человека, такими, например, как общая трудоспособность и специальные способности (Ананьев, 1968, с. 326).

Итак, для Б. Г. Ананьева, убежденного гуманиста, укрепившего гуманистические позиции отечественной психологии по целому ряду научных направлений, проблема человека - великая, вечная и универсальная проблема. К ней он обращается и в своей публичной лекции о Ф. М. Достоевском, прочитанной незадолго до смерти, заключительные слова которой воспринимаются сегодня как его напутствие будущим поколениям психологов. «И вот Достоевский, который так высоко ценил эту соборность, эту необычайную широту социальных связей человека, в то же время показывал на каждой странице своего произведения, как нужно жадно всматриваться в другого человека, как нужно видеть в этом другом человеке ц е н н ость, независимо от того, что такое этот человек по своему статусу и по своим интеллектуальным возможностям. Высшая ценность -человек. Да, действительно, поэтому можно сказать, что Достоевский принадлежит человечеству и в нем выражено максимально человеческое» (Ананьев, 2007, с. 37).

Последние слова с полным основанием можно отнести и к самому Б. Г. Ананьеву как личности и как ученому, оставившему глубокий след в истории современной психологической науки и ставшему примером высокого служения науке и своему народу.

Литература

Абулъханова-Славская К. А. Проблема личности в психологии // Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории. М., 1997. С. 270-374.

Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания. Л., 1968.

Ананьев Б. Г. О проблемах современного человекознания. М., 1977.

Ананьев Б. Г. Публичная лекция, посвященная 150-летию Ф. М. Достоевского//Психологический журнал. 2007. Т. 28. №5.

Брушлинский А. В. О критериях субъекта//Психология индивидуального и группового субъекта/Под ред. А. В. Брушлинского. М., 2002. С. 9-33.

Леонтьев Д. А., Рассказова Е. И. Тест жизнестойкости. М., 2006.

Логинова Н.А. Феномен человека: жизнь и творческая индивидуальность Б. Г. Ананьева//Психологический журнал. 2007. Т. 28. № 5.

Меньшикова Л. В. Прикладное значение концепции индивидуальности Б. Г. Ананьева//Психологический журнал. 2007. Т. 28. №5.

В. В. Знаков

Идеи Б. Г. Ананьева и методологические проблемы СОВРЕМЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ

На неклассическом этапе развития научного познания для ученых стало ясно, что любое объективное научное знание неизбежно несет на себе отпечаток мировоззрения, опыта, гипотез получившего его субъекта. В этом контексте я попытаюсь посмотреть на методологические проблемы современной психологии сквозь призму того, чему меня учили непосредственные учителя, т. е. руководители дипломной работы, кандидатской и докторской диссертаций - Б. Г. Ананьев, О. К. Тихомиров и А. В. Брушлинский.

В этой работе речь пойдет о Б. Г. Ананьеве.

Борис Герасимович Ананьев был удивительным человеком. Поражал масштаб его личности, огромная эрудиция и особенно научный азарт, с которым он из множества, на первый взгляд, не связанных между собой фактов составлял целостную научную картину междисциплинарного изучения человека. Его лекции завораживали не только студентов факультета психологии Ленинградского университета. На них можно было встретить видных, а иногда даже и выдающихся представителей ленинградской интеллигенции. Сороковая аудитория в бывшем особняке графа А. Г. Бобринского на Красной улице всегда была переполненной.

Чем же так привлекали психологов и людей других профессий эти размышления вслух по поводу наук о человеке и их роли в системе гуманитарного и естественнонаучного знания? Ананьев, явно опережая свое время, раскрывал заманчивые перспективы создания такой целостной науки о человеке, в которой психологи продуктивно сотрудничают с учеными из других областей познания.

Борис Герасимович, безусловно, обладал незаурядными аналитическими способностями. Но хочу подчеркнуть, что здесь я имею в виду, прежде всего, завершающий этап научного творчества

Ананьева, т.е. 1960-1970 годы. Объективные процессы развития научного познания в психологии XX-XXI вв. в разные периоды были направлены как на дифференциацию областей психологической науки, так и на их интеграцию. Тенденция к дифференциации характеризует развитие не только психологии: по этому пути идут все фундаментальные науки, и степень их дифференциации является показателем прогресса научного знания. В психологической науке эта тенденция наиболее отчетливо проявлялась именно в 1960-1970 гг. В это время происходило интенсивное формирование инженерной, социальной, педагогической, юридической и других отраслей психологической науки. Интеллектуальные усилия психологов были сфокусированы скорее на изучении отдельных сторон психики человека (памяти, мышления, свойств личности), чем на стремлении понять ее как системно организованное целое. Прекрасные аналитические способности проявляли Лев Маркович Веккер, Иосиф Маркович Палей, Владимир Николаевич Мясищев и другие известные исследователи, преподававшие в те годы на факультете психологии ЛГУ.

На этом фоне синтетический способ размышлений Бориса Герасимовича, рассуждений, развертывающихся прямо на глазах сидящих в зале, нередко производил на слушателей ошеломляющее впечатление. Поражала его способность соединять, казалось бы, несоединимое. В намечаемых контурах единой структуры челове-кознания разрозненные факты из антропологии, медицины, биохимии органично связывались, например, со сведениями из области литературы и искусства. Однако в центре его рассуждений всегда оказывалась психология человека. И закономерным был вывод о том, что вследствие многоуровневости, многомерности, онтогенетической динамики развития исследовать психологию можно только комплексными методами.

Краеугольным камнем комплексного подхода для Ананьева служило представление о том, что психология становится важным орудием связи между всеми средствами познания человека, объединяемыми в новом синтетическом человекознании. Он никогда не считал, что комплексный подход это и есть концепция целостности изучаемых феноменов. Однако для него безусловная приоритетная цель комплексного подхода заключалась в том, чтобы построить исследовательский цикл, программу, которая обеспечивала бы в будущем построение такой концепции. Главными он считал три раздела программы.

Во-первых, определение основных факторов и условий, детерминирующих развитие человека - биологических, социальных, правовых, идеологических и т. д. Во-вторых, выявление внутренних закономерностей развития (механизмов и стадий эволюции, стабилизации и инволюции). В-третъих, описание основных компонентов целостной структуры человека и взаимосвязей, определяющих его реакции на внешние и внутренние воздействия. Сквозными, объединяющими все разделы программы, он считал характеристики практической и теоретической деятельности человека.

Уже 35 лет Бориса Герасимовича нет с нами, но его идеи о комплексном исследовании не утратили своей актуальности. Наоборот, они все больше начинают открывать современным психологам новые грани проблемы человека как центра всей системы научного знания, особенно социогуманитарного.

Среди современных комплексных исследований человека следует особо отметить те направления, на важность которых много лет назад указывал Ананьев.

Первым направлением является аксиология - наука о ценностях жизни и культуры, духовного развития человека и общества, содержании внутреннего мира личности и ее ценностных ориентациях.

Второе направление, ставшее в последнее время предметом оживленных научных дискуссий, - это акмеология, наука об интеллектуальной и нравственной зрелости человека, способствующей достижению им пиков развития во всех областях его бытия.

Еще одно направление - активность человека как одна из главнейших проблем педагогической антропологии. Борис Герасимович подчеркивал, что ни в каком возрасте ребенок не является пассивным объектом воспитательных воздействий: он соучастник всего процесса воспитания. В наше время особенно важно отдавать себе отчет в том, что человек как объект целенаправленных общественных воздействий и обстоятельств жизни все больше и больше становится активным субъектом - посредством собственных поступков, принимаемых им решений. Социальная и научная значимость психологических исследований формирования и развития человеческой субъектности очевидна. И потому приятно осознавать, что именно Институт психологии РАН сегодня превратился в основной российский научный центр исследований в области психологии субъекта.

Огромный кругозор и умение в многообразии фактов и теорий вычленять главное способствовало тому, что Ананьев сложные психологические проблемы мог объяснять простыми словами. Мне посчастливилось почувствовать это на себе.

В 1970 г. я очень гордился тем, что он выделил меня из массы студентов и предложил писать курсовую работу под его руководством.

Сегодня я бесконечно признателен Борису Герасимовичу за то, что он сформулировал перед незрелым первокурсником серьезную комплексную проблему, не утратившую своей актуальности и научной привлекательности и по сей день. Проблему он обрисовал так: в психологии есть большой массив данных о том, как осмысление и понимание материала влияет на его запоминание. Но интересна и «обратная сторона медали»: как оперативная память влияет на решение и понимание мыслительной задачи.

Впоследствии я осознал не только междисциплинарный, но и уровнево-парадигмальный характер психологический проблемы понимания. Различные парадигмы исследования психического объединяет то, что в них первотолчком для анализа является проблемная ситуация, непонимание, а направлен научный поиск на понимание изучаемых явлений.

Перечитывая сегодня Ананьева, переосмысливая теоретические и эмпирические основания его исследований, можно прийти к заключению, что они во многом вписываются в основные современные парадигмы исследования психики. Предельно обобщая, можно утверждать, что, исследуя психику, мы опираемся преимущественно на одну из трех научных традиций - когнитивную, герменевтическую или экзистенциальную. Каждой из них соответствует свой тип понимания изучаемых явлений - это понимание-знание, понимание-интерпретация, понимание-постижение.

Когнитивный, герменевтический и экзистенциальный планы изучения психики - это та реальность, которая прослеживается в работах многих современных психологов. Однако в публикациях и докладах большинства из них эти планы присутствуют не как «и», а как «или». Мало кто способен посмотреть на психологические проблемы (мышления, мотивации, оптимизма и т.д.) под неодинаковыми углами зрения, с позиций разных парадигм. В результате многие психологи могут вполне профессионально и квалифицированно обсуждать, к примеру, понимание как познавательный феномен. Когда же речь заходит об экзистенциальных аспектах проблемы, то выясняется, что представления о них у этих психологов весьма смутные, неопределенные и явно не научно рациональные. Однако, к счастью, в российской психологи имеются и редкие исключения из этого правила. Такие ученые обладают не только огромным кругозором, но системным упорядоченным мышлением. К таким исследователям, безусловно, принадлежал Б. Г. Ананьев.

Кратко опишу три названные типы понимания и парадигмы исследования психики.

Когнитивная традиция

Когнитивный план изучения психической реальности характеризуется акцентом на познании и поведении человека, стремлением ученых выявить общие закономерности психического развития, большим интересом к фактам и правилам, чем к исключениям. Когнитивные исследования в основном имеют отражательно-познавательную направленность, т. е. ориентированы на изучение того, как субъект отражает и познает окружающую действительность и свой внутренний мир.

Характерная особенность понимания-знания заключается в необходимости наличия у понимающего субъекта предварительных знаний об объекте понимания: человек понимает только то, что он может соотнести со своими знаниями, что не противоречит его прошлому опыту. Отсутствие знаний ведет к непониманию. Например, мне трудно понять причины трепетного отношения, уважения и любви британцев к принцессе Диане.

Анализ знаний, необходимых для понимания, - распространенный методический прием в современной психологии, особенно когнитивной. Когнитивная традиция психологического познания основана на применении таких методов, которые выявляют знания о закономерных, как правило, повторяющихся событиях и явлениях. Закономерности в когнитивной психологии нередко отражаются в моделях. При этом считается, что понимать факт, событие или явление - значит иметь его рабочую модель. В частности, П. Н. Джонсон-Лэйрд соотносит понимание с созданием мысленных моделей и полагает, что понять фрагменты каких-либо событий или ситуаций можно, только сформировав мысленное представление, являющееся моделью целого (Johnson-Laird, 1983). Ранее подобную точку зрения высказывал А. А. Брудный. Он рассматривал понимание как взаимодействие понимающего субъекта «с некоторым объектом, в результате которого воссоздается работающая модель этого объекта. Понять - значит собрать работающую модель» (Брудный, 1975, с. 115).

Когнитивный модельный подход к объяснению сложных взаимосвязей психических процессов является одним из основных способов изложения результатов в масштабном комплексном исследовании онтогенетического развития психики, проводившемся под руководством Ананьева. Характерным примером здесь может служить объяснение Борисом Герасимовичем того факта, что в юношеском возрасте пики развития памяти на год предшествуют пикам продуктивности мышления. Согласно его модели, прежде чем мышление достигает пика продуктивности, способствующего эффективному решению задач, должно произойти накопление некоторой информационной базы, т. е. знаний, которые человек сумеет осмысленно применять в процессе решения.

Наличие предварительных знаний о понимаемом играет существенную роль во многих ситуациях человеческого бытия. Далеко не всегда нам хватает знаний, необходимых для полного понимания смыслов тех проблем, ситуаций, в которых мы оказываемся. Например, гуманитарий, случайно попавший на научный доклад по теоретической физике и задумавшийся над тем, о чем идет речь, в лучшем случае поймет только то, что обсуждаются проблемы физики твердого тела или квантовой электродинамики. И в большинстве случаев ему будет этого достаточно. Однако в жизни бывают и другие ситуации. Для понимания смысла поступка человека или лозунга политической партии необходимо выявить цели, которые они стремятся достичь, и ценности, на которые ориентируются. Это такие ситуации человеческого бытия, к которым неприменимо понимание-знание.

Герменевтическая традиция

Понимание - интерпретация возникает у субъекта в результате отнесения понимаемого к какой-то определенной категории, выражающей то или иное положение вещей, ценность, норму, смысл и т. п. Показательные примеры понимания - интерпретации приводятся в интересном исследовании Р. Шенка с соавторами. В нем выделяется семь типов намерений, «расшифровывание» которых ведет к появлению у слушателя различных смыслов понимаемого высказывания: смысла предписания, аргументации, потребности и т.п. (Shank, 1982). Очевидно, что в этом случае смысл высказывания зависит не только от объективно сказанного. Значимую роль играют субъективные способы «расшифровки» целей говорящего, а также ценностно-смысловые установки слушателя, побуждающие его осуществлять интерпретацию путем обращения к определенной категории.

Интерпретация является центральной категорией герменевтики. Интерпретация - это такая работа мышления, которая состоит в расшифровке смыслов, скрытых в культуре. В процессе интерпретации интерпретируемый и потому конструируемый мир, например, текстовых событий, соприкасаясь с реальным внутренним миром читателя, изменяет его. Интерпретация способствует созданию новой жизненной позиции читателя, формированию нового самопонимания. Получается, что повествование как бы возвращается в жизнь, вписывается в мир повседневного опыта интерпретатора: при помощи повествований жизненному опыту субъекта придается новый смысл.

Герменевтическая научная традиция не сводится к познанию истины, она скорее ориентирована на ценностно-смысловую интерпретацию действительности. Применительно к пониманию это означает, что при его анализе на передний план выступают не достоверные знания о понимаемом объекте, а ценностное отношение к нему. Последнее определяет субъективный характер интерпретации фактов, событий, явлений, т.е. ее зависимость от личностного знания, опыта, пристрастий и точек зрения. При этом следует иметь в виду, что субъективное - это не противоположность объективного, а неотъемлемая составляющая психологического знания, современных представлений ученых о рациональности как основе научного мышления. Эта линия рассуждений была ясно обозначена в трудах

С. Л. Рубинштейна.

Типичной работой Ананьева, по духу, по своей глубинной сути соответствующей герменевтической исследовательской парадигме, является «Психология педагогической оценки». Разумеется, как человек своего времени он употреблял иные слова и понятия. Однако из содержания работы, в которой обсуждаются оценочные представления педагога о школьнике, психологическая ситуация оценки на уроке, влияние педагогической оценки на самооценку школьника, со всей очевидностью следует важность учета ценностных ориентаций учителя, смысловых образований его личности, субъективного характера оценивания и интерпретации (Ананьев, 1980).

Экзистенциальная традиция

Экзистенциальная традиция исследования психической реальности проявляется в направленности ученых на анализ вариантов порождения опыта, имеющего смысл для субъекта. Экзистенциальные компоненты психики - это не столько конкретно-ситуативные ее составляющие, сколько бытийные, относящиеся к смысложизненным ориентациям. Они связаны с пониманием субъектом себя в реальных ситуациях человеческого бытия. В бытийном плане смысложизненные ориентации имеют для каждого человека не только конкретное адаптационное значение, но и более глубокий экзистенциальный смысл. К «пониманию себя в мире», «экзистенциальным размышлениям о себе» субъект приходит благодаря ретроспективному и антиципирующему интересу к своему внутреннему миру. Они направлены на поиск смысла своего существования, своих поступков и мысленный выход за пределы не только конкретной коммуникативной ситуации, но и собственной жизни, включение ее в иную систему координат, в которой жизнь наделяется смыслом. Экзистенциальные составляющие психики воплощаются не столько в научно достоверных знаниях и познавательной деятельности, сколько в смыслах и приобщении к разнообразным ценностям. С этой точки зрения, понять - значит приобщиться к понимаемому, представляющему определенную ценность для понимающего субъекта и соотнесенному со смысловыми образованиями его личности.

Для экзистенциальной парадигмы исследования психики типичным является понимание - постижение ситуаций человеческого бытия. Понятие «постижение», с одной стороны, по объему и содержанию является более широким, чем категории «познание» и «интерпретация». Однако, с другой стороны, оно оказывается и значительно более размытым, трудно уловимым и поддающимся вербальному объяснению. Основная причина этого в том, что феномен постижения является неотъемлемой частью человеческого бытия, экзистенции, не поддающейся рефлексивному анализу. Еще С. Кьеркегор противопоставлял свое мировоззрение картезианской уверенности в том, что бытие проницаемо для мышления и, следовательно, может быть описано в понятиях. Он утверждал, что экзистенция есть то, что всегда ускользает от рационального понимания. Доводя эту мысль до крайности, экзистенциалисты даже утверждают, что существование не позволяет мыслить (Вольнов, 1999). Главенствующую роль играет не мышление, которое они понимают как логическое, рациональное, а постижение, основанное на интуиции, переживании, неосознаваемом знании.

Если учесть сказанное, то неудивительно, что с экзистенциальной точки зрения задача понимания для субъекта состоит в том, чтобы интуитивно постичь целое еще до ясного осознания его частей. Процесс понимания, предшествуя знанию, порождает плохо осознаваемый понимающим субъектом контекст понимаемого. И чем отчетливее человек осознает ограниченность своего знания, его слитность с непознаваемым контекстом, тем, как это ни парадоксально, он осмысленнее им оперирует (Бакеева, 2004). Поскольку субъект отдает себе отчет в принципиальной невозможности отчетливого «знания о знании», то получается, что он понимает, не зная. Таким образом, если субъект хочет проникнуть в суть дела, то ему нужно не задерживаться на буквальном значении отдельных деталей понимаемого, а стараться постичь целое. Именно так осуществляется понимание - постижение.

Поразительно глубокие иллюстрации понимания - постижения нетрудно найти в работах Ананьева по психологии искусства. Синтетическое понимание, основанное на неосознаваемом знании, он связывал с понятием неопределенности. В заключение приведу цитату из его доклада, посвященного 150-летию Ф. М. Достоевского: «И когда Раскольников страдает, мучается, когда он доходит до пароксизма буквально, это не страх, это ужас перед бытием, ужас перед тем, что он сделал, и ужас перед тем, что он не может с собой ничего сделать. Это был удивительный феномен, который им описан впервые. Да, действительно, он должен был разрешить неопределенность, уйти от неопределенности. Что угодно - казнь, смерть, лишь бы была определенность» (Ананьев, 2007, с. 36). Разве такое понимание ситуации человеческого бытия не основано на постижении?

Я привел только три примера из работ Б. Г. Ананьева, соответствующие трем современным парадигмам исследования психики. Однако в огромном научном наследии Бориса Герасимовича их можно найти десятки. Надеюсь, что это будет сделано.

Литература

Ананьев Б. Г. Психология педагогической оценки//Избранные психологические труды. В 2-х тт. М., 1980. Т. 2. С. 128-278.

Ананьев Б. Г. Публичная лекция, посвященная 150-летию Ф. М. Достоевского//Психологический журнал. 2007. Т. 28. №5. С. 32-37.

Бакеева Е. В. Апофатическое мышление как «метод» понимания // Известия Уральского государственного университета. 2004. №29. С. 37-43.

Больное О. Ф. Экзистенциальная философия. СПб., 1999.

Брудный А. А. Понимание как философско-психологическая проблема//Вопросы философии. 1975. №10. С. 109-117.

Johnson-Laird Р. N. Mental Models - Towards a Cognitive Science of Language, Inference and Consciousness. Cambridge, 1983.

ShankR. C. et al. What’s the point? //Cognitive science. 1982. Vol. 6. № 3. P. 255-275.

Т. Н. Листопад

Вклад Б. Г. Ананьев в институционализацию ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКИ

Наука - это, в первую очередь, накопление новых знаний об окружающей действительности, а задача истории науки состоит в воссоздании динамики становления и формирования этого знания. В связи с этим изучение познавательной активности и продуктивности ученого составляет основную задачу историка психологии, изучающего творческое наследие отдельного ученого. Однако не менее важным является также рассмотрение вклада ученого в формирование отраслевой и организационной структуры соответствующей области знания. Вероятно, нет необходимости доказывать, что научное познание - это результат творческой деятельности не одного человека, а определенной совокупности людей: предшественников, коллег, единомышленников, оппонентов. Другое дело, что часто результаты этой совокупной познавательной деятельности имеют персонифицированную привязку и остаются в истории науки соотнесенными с фамилией лишь одного, конкретного ученого. Отметим, что этот обобщенный, но часто персонифицированный результат научной деятельности представлен не только в виде научных идей, но и в других формах. Наука - это не только открытие или обоснование нового знания, но также систематизация и структурирование уже существующего знания, создание предпосылок и условий для новых научных исследований, и, в конце концов, она включает процессы институционализации научной деятельности, формирования ее как социальной системы.

Безусловно, основу процессов институционализации науки как общественного института составляет усиление роли и значения науки как самостоятельной социальной сферы. Принято рассматривать процесс институционализации науки и ее областей как результирующую двух составляющих, часто не совпадающих между собой по темпам реализации - внутренней логики становления научных областей по предметно-методологическому принципу (сюда обычно включают процессы специализации, дифференциации и междисциплинарного взаимодействия) и административных решений о создании научных учреждений - научных институтов, кафедр, лабораторий (Ушаков, 2005, с. 414). Часто именно показатели институционализированное™ науки и ее отдельных областей выступают в качестве критериев оценки уровня ее развития. Об уровне развития науки можно судить по ряду показателей: в частности, по количеству научно-исследовательских учреждений, развернутости системы подготовки научных кадров, числу издаваемых научных журналов, многообразию профессиональных сообществ, регулярности проведения научных форумов, количеству финансируемых исследовательских проектов и др. Именно они совершенно обоснованно используются в наукометрических, науковедческих исследованиях. Гораздо реже исследователи обращают внимание на такой показатель развития науки, как ее отраслевая структура науки. Между тем, если исходить из того, что каждая отрасль конкретной науки, как правило, посвящена глубинной разработке круга проблем и направлений, становится очевидным, что именно отраслевая структура науки является одним из важнейших качественных показателей ее функционирования и уровня развития.

Обратимся, в контексте изложенных рассуждений, к творчеству одного из выдающихся российских психологов Бориса Герасимовича Ананьева и проанализируем его вклад в институционализацию психологической науки. Оговоримся при этом, что процесс институционализации психологии как научной дисциплины - это длительный процесс, который начался с конца XIX в., с момента создания первых экспериментально-психологических лабораторий. Поэтому речь может идти лишь о вкладе в этот процесс Ананьева.

Известно, что Б. Г. Ананьев особое внимание уделял структурированию научного знания о психологических аспектах в изучении человека. Предложенные им структурные схемы наук об изучении человека как индивида, как личности, как субъекта деятельности, представленные в его классической работе «Человек как предмет познания», до сих пор являются непревзойденными. И хотя позиция Б. Г. Ананьева по этому вопросу встретила определенную критику (скорее, по частным вопросам предлагаемой им схемы, чем по существу), тем не менее, на сегодняшний день никто не сумел выполнить данную работу лучше, чем это было сделано им. Тем самым в конце 70-х годов прошлого столетия ученым были определены векторы развития не только человекознания, но и психологии, потенциальные зоны ее междисциплинарных связей в системе наук, дифференциация отраслей по проблемно-методологическому принципу. Можно сделать вывод о том, что Ананьев первым в российской психологии не только поставил грандиозную задачу структурирования психологического знания, но и предложил вариант ее решения, актуальный и для современной психологии.

Представляется, что формирование любой новой отрасли знания начинается с ключевой идеи, которая в ходе своего развития, эмпирической проверки и методологической фальсификации впоследствии и конституируется как проблемная область и далее - как отрасль науки. Можно выделить ряд идей Б. Г. Ананьева, которые сегодня фактически лежат в основе самостоятельных отраслей или направлений психологии.

Во-первых, это идея о половозрастных особенностях человека как первичном классе индивидных свойств человека. Поставленная Ананьевым проблема полового диморфизма, т. е. взаимосвязи биологического пола и психологических особенностей человека, сегодня получила развитие в таком направлении психологии, как психология половых различий. Б. Г. Ананьев обратил внимание исследователей на роль врожденных характеристик человека, в частности пола, в функционировании психики (в уже упоминавшейся книге ученого этому посвящен специальный параграф) и впоследствии проблема пола стала интересовать широкий круг психологов, в том числе и социальных психологов. Практическая и теоретическая важность проблемы привела к формированию такого направления современной психологии, как гендерная психология, которая, конечно же, изучает не психологические особенности, обусловленные биологическим полом, а представления человека о своей половой идентичности. Но то, что Б. Г. Ананьев подчеркивал роль пола и половых различий, сегодня учитывается и специалистами по гендерной психологии, и специалистами в области дифференциальной и индивидуальной психологии.

Во-вторых, это идея Ананьева о необходимости изучения в психологии целостного жизненного пути человека, как подчеркивал Ананьев, «не только жизненного пути, но и в совокупности с его онтогенетическим развитием». Именно в этом контексте Ананьевым была поставлена проблема психологического изучения взрослого человека. Ученый обосновал, что период взрослости, как и другие периоды целостного жизненного пути человека, имеет свою динамику, особенности, кризисы и составляет неотъемлемую часть общего психического развития человека как индивидуальности. Сегодня эта идея получила отражение в разрабатываемой Н. В. Кузьминой,

А. А. Деркачем, А. А. Бодалевым и др. отрасли психологии, получившей название акмеология.

В-третьих, идея Ананьева о преемственности психологического знания и отечественной психологии как неотъемлемой и составной части мировой психологической мысли. Представляется, что именно его научные разработки по изучению творческого наследия русских мыслителей не только привлекли внимание к исследованию этой проблемы, но и легли в основу формирования истории российской психологии как самостоятельного направления исследований. Известно, что именно истории психологии Ананьев посвятил свою докторскую диссертацию (более 800 страниц текста), которую успешно защитил в 1939 г. и над которой ученый интенсивно работал в течение двух лет. Часть докторской диссертации, представленная в его монографии «Очерки истории русской психологии XVIII-XIX вв.» (1947), и сегодня является одним из классических исследований российской психологической науки в контексте мировой психологической мысли. Конечно, не хотелось бы умалять роль и вклад других ученых, но представляется, что именно авторитет Ананьева и фундаментальность разработки им данной проблемы позволили более уверенно и смело последующим исследователям говорить о самобытном характере психологии в России, способствовали оформлению истории психологии в самостоятельную отрасль психологической науки.

Организационное развитие отечественной психологии так же тесно связано с творчеством Б. Г. Ананьева. Он стоял у истоков создания Общества психологов СССР, был организатором крупных научных мероприятий: Научной психологической конференции университетов (1947), Всесоюзного совещания по психологии личности (1956), II съезда Общества психологов СССР в Ленинграде (1963) и др. Ананьев был инициатором создания и руководителем кафедры психологии и отделения психологии на философском факультете ЛГУ (1944), а впоследствии - факультета психологии университета (1966). Вероятно, нет необходимости напоминать, что именно в соответствии с научной концепцией Б. Г. Ананьева были созданы первые в стране лаборатории по инженерной психологии (1959), которую возглавил Б. Ф. Ломов, и социальной психологии (1962), во главе которой встал Е. С. Кузьмин, ученик Б. Г. Ананьева. Можно констатировать, что в организационном плане Б. Г. Ананьев продолжил традиции своего учителя В.М. Бехтерева, который тоже отличался серьезными организаторскими способностями и внес вклад в формирование ряда важнейших научных психологических структур.

Таким образом, анализируя вклад Б. Г. Ананьева в развитие психологии в России, следует учитывать не только его научные идеи, но и вклад в институционализацию психологии как важный результат его творческой и организаторской деятельности.

Литература

Ушаков Е. В. Введение в философию и методологию науки. М., 2005.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >