Способ опредмечивания информации как основа семиотического подхода к исследованию типов культуры. До-письменная культура и экранная культура как особые языковые системы

Информационное пространство, в которое человечество вступило несколько десятилетий назад, соответствует принципиально новому состоянию культуры. Информационная эра (или, по М. Маклюэну, электронная «галактика Маркони») выступает как одна из стадий развития средств коммуникации, пришедшая на смену эпохам до-письменного варварства, фонетического письма и печатной «Гутенберговой галактики». Качественной спецификой современной стадии развития коммуникации является ее глобальность, где превращение информации и коммуникации в производительную силу неизбежно приводит к выходу за пределы европейской социокультурной системы и подчинению новым глобальным тенденциям управления, связанным с преодолением национально-государственных границ и культурно-цивилизационных пространств.

Одной из особенностей этой тенденции, носящей объективный характер, является то, что в рамках одной социокультурной системы в достаточно эклектичном сочетании могут быть представлены различные способы знаковой фиксации реальности, каждому из которых соответствует определенный уровень развития социальности, культурно-историческое и ценностное содержание. Не все из этих информационных систем соответствуют идеальному с точки зрения экономической эффективности состоянию. Но именно это сочетание технологической и иных реальностей и составляет специфику каждого из культурных миров, воплощая наиболее эффективный способ его существования. Качественное состояние подобных коммуникационных систем обусловлено целым рядом обстоятельств, среди которых доминирующими являются такие, как характер производственной деятельности, тип межкультурных связей, особенности исторического развития, специфика социальной структуры.

Информационный детерминизм в концепциях развития общества: средства коммуникации как атрибут определенной социальной системы

В этом смысле историю можно представить как специфический процесс развития информации, где содержание экономической, социальной и культурной составляющих напрямую связано с характером содержания коммуникации и качеством циркулирующего в этом обществе знания. Эта идея, по существу, составляет основу постиндустриальных и информационных концепций, рассматривающих исторический процесс в рамках цивилизационного подхода. Здесь каждый более эффективный способ передачи информации (начиная от устного слова, письменности, печатной эпохи и, наконец, электронной эры) рассматривается как более прогрессивный по отношению к предшествующему, а основная логика цивилизационного развития осмысливается в ее связи с процессом формирования социальными системами более оптимальных с точки зрения скорости и чистоты способов передачи сообщения. Все технологически неэффективные способы трансляции информации в границах этого концептуального построения выступают как устаревшие, обреченные на гибель.

С точки зрения информационного детерминизма анализирует историю и Маршалл Маклюэн[1], рассматривающий смену эпох

в истории человечества как зависящую от смены средств коммуникации. Причем, если письменная коммуникация, кодифицированная в знаках алфавита, сменившая оро-акустический способ общения, доминирующий на дописьменном этапе, «локализовывала» пространство и время, усиливая отчуждение, ликвидируя сопричастность отдельных индивидов к социальным процессам, то сегодняшние электронные системы, поставляя информацию о среде, «гармонизуют» человеческие отношения, превращая всю планету в «глобальную деревню»[2]. Аудиовизуальная эпоха, по слову Маклюэна, восстанавливает нарушенный оральным и визуальным типами культуры сенсорный баланс, равномерно и более «физиологично» распределяя нагрузку между зрением и слухом, а также позволяет человеку находиться в центре событий и естественно-эмоционально реагировать на событийность мира.

Аналогичный подход обосновывается и американским ученым Д. С. Робертсоном, который в своей работе «Информационная революция» прослеживает все этапы информационного развития общества. Автор доказывает, что принцип кодирования информации непосредственно влияет на уровень и качество знания начиная от первой коммуникационной революции, связанной с формированием языка, и заканчивая последней — электронной, сетевой, и, по существу, определяет характер доминирующей на определенном историческом отрезке культуры. Так, прямое языковое общение до-письменной культуры определенным образом ограничивало уровень, объем, доступность и сферу функционирования знаний рамками родо-племенного сообщества.

Вторая информационная революция, связанная с изобретением письменности, означала существенный прорыв во всех областях культуры. Книгопечатание привело к третьей информационной революции, преобразовавшей производство (индустриальное общество), социум и культуру. Четвертая (связанная с изобретением электричества) и пятая революции (обусловленная возникновением микропроцессорной технологии) привели к возникновению

общества, построенного на знаниях, роль культуры в котором «колоссально возросла»[3]. На работу Робертсона ссылается и отечественный исследователь С. Ракитов, который обосновывает взаимосвязь истории, информации и культуры. Автор вслед за Д. С. Робертсоном прослеживает все этапы информационного развития и показывает влияние технологии на качество культуры и цивилизации. В частности, отмечая колоссальное увеличение объема памяти, а следовательно, знаний, связанное с изобретением письма, автор показывает, что эта новая информационная система продуцировала новую технологию управления, ведущую к созданию государства. Таким образом, характер коммуникации, особенности доминирующих знаковых систем и тип формализации знания выступают в данных концепциях как основные детерминанты экономического развития, социальной организации и культуры.

Смена каналов коммуникации как обусловленное потребностями системы: концепции культурного детерминизма

Не оспаривая продуктивность этого подхода, вместе с тем хотелось бы акцентировать и иной аспект данной проблемы и отметить, что зависимость специфики социокультурной системы от коммуникационных технологий носит не односторонний характер. Как представляется, здесь первичным является все-таки не характер коммуникационного процесса, не способ передачи информации, определяющий особенности ее формализации и функционирования, а ориентация и задачи самой этой системы, определяющей способ коммуникации, а также качество и объем социально значимой информации. Не информация влияет на эту систему (это верно, но лишь отчасти), а наоборот, сама она вызывает к жизни те коммуникационные технологии, которые соответствуют ее потреб

ностям[4]. Не письмо порождает новую технологию управления и государство как иной тип экономической и социальной организации, а, напротив, возникновение государства с его дифференцированной системой знаний, единой религией и распространением единого закона на многие народы и этносы, обладающие различными языками, требующими их перевода, как правило, приводит к возникновению письменности.

К примеру, говоря о печатной эпохе и не отрицая того влияния, которое оказал новый печатный способ распространения информации на европейское общество и его экономику, представляется необходимым отметить, что приход эпохи Гутенберга был обусловлен всем ходом развития европейской цивилизации и формированием уже в XV в. тех ее качеств, которые нашли полное воплощение в культуре Нового времени с его гуманизмом, историзмом и рационализмом. Иначе — как объяснить тот факт, что наборные способы производства текста были известны и ранее, но не привели к заметным социальным трансформациям? К примеру, в Китае станок для тиражирования иероглифического письма со сменными литерами был изобретен в XI в., между тем это событие не оказало столь существенного влияния на развитие восточной цивилизации. В Западной же Европе изобретение Гутенберга стало началом третьей информационной революции, по значению приравниваемой к первой — формированию речи и второй — изобретению письменности. Молниеносное распространение типографского дела было обусловлено потребностями в массовом распространении информации, становящейся все более необходимой с ростом городов и развитием промышленного производства. С ее объемами уже не справлялись монастырские и городские скриптории, ответственные за переписку книг, летучие же листки, производимые техникой гравировки, не могли вместить в себя всю актуальную информацию. То есть потребности цивилизации, вступающей в более

прогрессивную стадию социального и экономического развития, и обусловили смену способа кодирования сообщения.

Как правило, каждому этапу цивилизационного развития соответствуют новые принципы знаковой фиксации реальности. Говоря о возникновении самой цивилизации как социального устройства, обладающего сложной социальной иерархией, обширными дифференцированными знаниями, развитыми законами и пришедшего на смену дикости и варварству, можно утверждать, что ее потребности практически неизбежно вызывают появление письменности. Но это не исключает и существования цивилизаций с иными способами фиксации знаний. Как отмечает Ю. Лотман, представить развитую цивилизацию в качестве бесписьменной, не обладающей знаковой системой для фиксации жизненно важной и достаточно объемной и дифференцированной информации, с позиции современного исторического знания, невероятно сложно.

Но такое становится возможным, если рассматривать тип коммуникации и формы памяти как производные от того, что считается подлежащим запоминанию. Коллективная форма памяти, не знающая линейности и причинно-следственных связей, была органично связана с включенностью в циклические процессы, и для памяти такого типа было характерно стремление к сохранению сведений не об «эксцессах» — т. е. нарушениях, отклонениях от существующего установления, а о порядке и его общих законах. И только тогда, как утверждает автор, когда усиливаются нестабильность, динамизм, непредсказуемость исторических условий, когда повышается интерес к частному, единичному, а не всеобщему, когда право начинает обрастать прецедентами и фиксировать особые случаи, когда усиливаются контакты с иноэтнической средой, требующие разнообразных семиотических переводов, когда повышается внимание к причинно-следственным связям, тогда появляется и письменность[5].

Коммуникация в до-письменном обществе выполняла целый ряд социальных функций, обеспечивая общность смыслового и ценностного поля, осуществляя социальную и культурную идентификацию, укрепляя общественные связи и культурные приори

теты. Здесь обширные мифо-поэтические комплексы, хранящиеся в коллективной памяти, выступали как наиболее эффективное средство сохранения информации и борьбы с ее рассеиванием и аннигиляцией. В условиях минимальной изменяемости социально-экономических отношений подобная инертность информационной среды наилучшим образом отвечала задачам сохранения общественной системы. Основной задачей текста в подобных условиях являлась не столько генерация новых смыслов, сколько налаживание механизмов культурной памяти. При этом информация, заключенная в сообщении, не ограничивалась семантикой самого текста, но выступала в качестве целой системы норм, представлений, ценностей, которые были органично инкорпорированы в нем и придавали ему осмысленность. Подобные общие сведения, организованные в концептуальные системы, опирались на типичные, характерные модели межличностных взаимодействий, систему ценностных ориентаций, предпочтений, стереотипов восприятия, интерпретации и оценки и имели, по сути, конвенциональную природу. Подобная смысловая многосоставность и помогала тексту выступать в качестве набора дискретных знаков, выражающих тем не менее недискретную сущность самой культуры[6].

Функции же знаковой системы выполнял целый комплекс взаимосвязанных и взаимообусловленных мнемонических символов — как природных, так и созданных человеком, включенных в синкретический текст ритуала или связанных с текстами, приуроченными к данному месту и времени. Основными формами организации текста при этом выступали комплементарность, цикличность, вариативность, наличие устойчивых структур, фреймов, «переходных мест», эстетическое, смысловое и аксиологическое равноправие версий, отсутствие оригинала и первоисточника, а сам текст демонстрировал явную устремленность к существованию информации не столько в знаковой форме, сколько в символической. Стремление сохранить информацию, передать ее без искажений, очистив от информационных шумов, и верно интерпретировать привело не только к существованию информации в виде целых семиотических комплексов, но и к известной избыточности текста, где такие его

составляющие, как ритуал (в данном случае — определенный тип драматургии), оформленное особым образом пространство, танец, пение, сценография, выступали не только как взаимодополняемые, но и, в определенном смысле, тавтологичные.

При этом текст выступал как принципиально отличный от своего чисто информативного варианта, или «нулевого уровня письма» (Р. Барт), где смысл сообщения может быть передан минимальными средствами. Подобное информационное сообщение содержало не только необходимые и достаточные для передачи смысла единицы, но и необязательные, хотя и способствующие его усвоению. Если схематично представить процесс кодирования и декодирования, отправления и получения информации, то становится очевидным различие этих операций на «нулевом уровне» (к примеру, в научном тексте) и избыточном уровне (в художественном тексте)[7]:

Реципиент

А2 (—АЗ)

А=А2

Создатель текста

Схема 1. Функционирование текста «нулевого уровня» письма

Реципиент А2-------АЗ

Создатель текста А------А1 А^АЗ

Схема 2. Функционирование информационно избыточного текста

Между тем необходимо осознавать, что сообщение, или сводимое к информативному, «чистому» варианту, или наполняемое дополнительной информацией, в контексте различных коммуника-

ционных систем — до-письменной, письменной, печатной или электронной — проявляет себя различным образом. В условиях письменной фиксации в любом своем варианте текст может существовать и как чисто информативный, «нулевой», и как художественный. Выбор формы его воплощения зависит от степени его важности для общества и от авторских задач, и именно тексты не художественные, а чисто информативные (государственные документы, научные разработки и т. п.) будут стремиться к существованию в своем «нулевом» варианте. Наделяется же дополнительными смыслами, как правило, художественный текст, изначально предполагающий определенную аберрацию информации в момент ее циркуляции (если, конечно, информативно «чистый» вариант не является художественным приемом, опять же подвергающимся интерпретации), и именно этот семантический сдвиг и обусловливает то качество текста, которое именуется художественностью, когда количество смыслов, заложенных в произведении автором, многократно возрастает в момент его контакта с творческим сознанием получателя информации.

Письменная и до-письменная культуры: ориентация на знаковую и символическую фиксацию текста

Способность текста существовать в различных — с точки зрения информационной плотности — вариантах проявляется лишь в контексте систем, связанных с его письменной — знаковой — фиксацией. Менее же точная — символическая — фиксация текста, где в качестве информационных кодов наряду со звучащим словом выступают особым образом организованные пространство (идолы, урочища, курганы и прочее) и время (календарь с его системой праздников), к чистому, информационному варианту несводима. Подобная «стерилизация» информации угрожает до-письменной системе срывом, энтропией, разрушением. Естественно, что в подобном дублировании информации особенно нуждалась архаическая до-письменная культура, непосредственно связанная с мифом, где смысл сообщения воспроизводился во всех составляющих обряда — от вербального текста, оформленного интонационноритмически и драматургически, и до специальным образом организованного пространства-времени.

Подобное же стремление текста к единовременному существованию в нескольких знаковых системах характерно не только для архаического, но и для классического фольклора. Между тем отметим, что безусловное родство между архаическим и классическим фольклором, заключающееся в их бесписьменном способе существования, не исключает их принципиальной специфики. Она состоит в том, что эти стадии развития народной культуры соответствовали различным этапам социального развития — доцивилизационного, где основным был устный способ передачи сообщения, а механизмом сохранения информации являлась коллективная память, и цивилизационного, опирающегося на письменные системы. Возможно, это обстоятельство среди прочих обусловило перераспределение содержания обряда между всеми составляющими текста (в широком смысле этого слова), где равное содержательное наполнение действия, топоса, времени и вербализированной формы сообщения в архаическом ритуале сменяется акцентированием, усложнением его вербальной составляющей в классическом фольклоре. Иными словами, в архаической культуре особая мифологическая реальность реконструировалась как в невербальной форме — в ритуале, так и в вербальной — в мифе, которые выступали на равных, в классическом же фольклоре по мере усиления его художественной, а не ритуальной функции, постепенно усиливается именно вербальная составляющая как наиболее эффективная с точки зрения передачи сообщения.

В границах этой системы, в большой степени опирающейся на звучащее слово и достаточно сложной и жанрово дифференцированной, возникла необходимость в формировании новых способов формализации сообщения. Естественно, что формы этих жанровых комплексов опирались на принципы повторности — хотя бы из-за естественных пределов человеческой памяти, обязанной фиксировать все или, по крайней мере, основные особенности текста — если не для последующего воспроизводства, то для сокращения процесса восприятия. Это куплетная и строфическая формы, (типа А-А1-А2... или A-В, Al-Bl, А2-В2...), парно-периодические структуры (АА-ВВ), в маршах и танцах — простая трехчастная форма (А-В-А).

Выявляя функции повторности в фольклорных произведениях, порождающей внутрикомпозиционное варьирование, Г. Головинский отмечает мнемоническую, имеющую целью облегчить запоминание максимально большого объема сведений и фактов и основанную преимущественно на законах ассоциации, а также создание эффекта замедления, торможения[8]. Так, вступления былин укладываются в стройную схему биографических, географических и природно-описательных зачинов, развитие сюжета включает такие «типические» места, как бой, скачка, седлание коня, пир, состязание, перемежающиеся с «переходными», варьируемыми в соответствии с традицией, мастерством сказителя и заданным настроем. Аналогичную структуру имеют плачи-причитания, включающие непременное перечисление добродетелей усопшего, сетование на опустевший дом, уподобляемый гнезду без кормильца с голодными детками-птенчиками, и т. д.

Между тем формализация информации, ее стремление к существованию в виде отдельных семантических комплексов обусловлены не только особенностями функционирования этой информации, не имеющей знаковой фиксации, но непосредственно связаны и с предельной типизацией образов, положений, приобретающих вид ситуативных клише. Данные «топосы» можно рассматривать как отпавшие от людей системы их собственных связей, являющиеся в известном смысле высшей формой заданности «общего» и специфическим отражением первых симптомов «...отчуждения социальных условий от индивидов». П. Богатырев считает, что подобная формализация информации помогает выделить «основное содержание и идею» — путем многократного повторения доминантного «лейтмотива», а также активизирует восприятие, позволяя слушателям узнавать «в новом старое». Подобный тип восприятия, как известно, исследовал и Ю. Лотман, рассматривая традиционное искусство как «информационный парадокс», где новая информация образуется не вследствие получения новых сведений, а в результате переструктуризации уже известных.

Характерно, что известную избыточность также проявляют практически все тексты, где информация не может быть передана точно и в полном объеме посредством существующего способа фиксации информации. Дублирование одного текста другим, осуществляющееся в рамках одной или двух знаковых систем, характерно и для того периода развития коммуникационных систем, когда информация передается с разной степени искажениями, а иногда и полностью утрачивается. Как правило, это ранние периоды развития семиотических систем, где знаки еще не обладают способностью передавать сообщение буквально, но выступают как намеки, напоминания и требуют толкования.

К примеру, если музыкальный фольклор существовал как принципиально вариантная система, то развивавшееся параллельно с ним церковное пение стремилось к точной фиксации, не допускающей интерпретаций. Между тем и здесь, пока не сложилась нотация, способная точно воспроизводить высоту тона, текст дублировался в двух системах. Так, кондакарное пение, обладающее сложной мелизматикой и длительными внутрислоговыми распевами, в XII—XIII вв. записывалось при помощи архаичных форм па-леовизантийского невменного письма. Текст при этом имел особую «двухэтажную» структуру, где над нижним рядом певческих знаков находился ряд более крупных по начертанию графических фигур, расположенных на больших расстояниях друг от друга. Их функция состояла в дублировании записи напева и текста, но не пошаговом, а формульном, где последовательность нескольких звуков, составлявшая определенный блок, фиксировалась одним знаком. Кроме того, сам текст записывался дважды: сначала ненотируемый, а затем — с певческими знаками и вставными слоговыми формулами[9].

Письменная цивилизация, пришедшая с изобретением в Греции около VII в. до н. э. алфавита, стала основываться на принципиально иных, нежели до-письменная, архаическая эпоха, основаниях. Эти различия касаются и словаря (абстрактные — конкретные понятия, однокоренные — многокоренные слова) и синтаксиса (простые — сложные предложения). Отделение самой информации от производящего ее субъекта, а текста звучащего от знаково

фиксированного привело к формированию абстрактного мышления, появлению философии и науки. Рациональность стала определяющим понятием для античной и, в еще большей степени, европейской цивилизации Нового времени, демонстрирующей отказ от традиционализма.

Письменный метод организации информации обусловил аксиологическое доминирование в культуре именно тех текстов, которые воплощали в себе принципы рациональности, детерминизма и линейности и основывались на оригинальности, новационности и сложности. Научный текст стал выступать безусловно приоритетным по отношению к религиозному и относительно приоритетным по отношению к художественному. В это время была окончательно осознана ценность личности и утвердилось значение авторства, где автор начинает доминировать над читателем, не позволяя ему вторгаться в текст, исправлять, добавлять, искажать его, допуская при этом лишь его пассивное восприятие. Это перераспределение функций автора и потребителя, который воспринимает информацию исключительно умозрительно, никак не проявляя собственной активности, ярко иллюстрирует широко известный пример об удивлении Св. Августина от чтения монахов, которые читали не вслух, а лишь шевеля губами1. Значение бесписьменной культуры в это время существенно снизилось, народное стало восприниматься как простонародное, а специализированное знание — доминировать над знанием традиционным, бытовым, повседневным.

Экранная культура: между знаком и символом

Что происходит в современной нам культуре? Сегодня все более явно обозначаются тенденции, связанные с формированием общества, в котором основным экономическим, политическим и культурным ресурсом является информация[10] . Установка культуры

на прогресс, прежде всего технологический, и экономическую эффективность обусловила и радикальное изменение способов кодирования, хранения и трансляции информации, а также существенное преобразование самой коммуникации. В качестве наиболее эффективного в современном обществе выступает цифровой принцип кодификации информации, существующей как комплекс взаимосвязанных узлов, содержание каждого из которых зависит от характера конкретной сетевой структуры. При этом конфигурация доминирующих процессов и функций в обществе определяется конфигурацией отношений между сетями, а также включением в сетевые структуры или выключением из них. Принципы информационной эффективности этой социальной системы отражает закон сетевых структур, согласно которому «расстояние (или интенсивность и частота взаимодействий) между двумя точками (или социальными положениями) короче, когда обе они выступают в качестве узлов в той или иной сетевой структуре, чем когда они не принадлежат к одной и той же сети»[11]. Сетевая культура оказывается полностью детерминированной способом кодификации информации, где само сообщение выступает как «раскодировка среды, поскольку медиасистема настолько гибка, что адаптирована для послания любого сообщения любой аудитории».

Естественно, что в информационном обществе на смену принципам системности, детерминизма и объективности, как принципам кодирования информации, обусловленным характером

письменного текста с его линейной логикой и причинно-следственными связями, приходят антииерархичность, нелинейность, семантический и аксиологический плюрализм. «Проект модерна» (Ю. Хабермас) или «галактика Гуттенберга» (М. Маклюэн) были эпохой господства рационализма, историзма, гуманизма, выражали идеалы Просвещения и ориентировалась на письменный текст. Выражением формирующейся сетевой культуры стал гипертекст, который, как отмечает М. Кастельс, «комбинирует, артикулирует и выражает смыслы в виде аудиовизуальной мозаики, способной к расширению или сжатию, обобщению или спецификации в зависимости от аудитории». При этом информация опять начинает стремиться к явной избыточности, подвергаясь бесчисленным интерпретациям, дублированию, копированию, сжатию, разрастанию, комментированию.

И если сопоставить принципы структурирования информации в до-письменном и информационном обществе, то возникает иллюзия достаточно явного сходства этих двух информационных систем, в равной степени опирающихся на множественность, нелинейность, циклизм, интертекстуальность, диалогичность, ци-татность, стремление к существованию в виде совокупного текста. Ведущим методом функционирования информации здесь становится метод перманентных отсылок, межтекстовых цитат, предполагающих владение ранее переданными сообщениями. Более того, сама информация о мире, получаемая из внетекстуального опыта, и знание интертекстуальное фактически отождествляются. У. Эко для обозначения подобных культурных клише и стереотипов восприятия, известных потребителю из сферы массмедиа, использует понятие «фрейма» или «сценария». Как утверждает Эко, в случае столкновения с различными житейскими ситуациями человек информационной культуры апеллирует не к собственному опыту, а к «повествовательным схемам» (М. Риффатер), предложенным масс-медиа. Естественно, причина подобного структурирования информации, равно как и смысл самой коммуникации, в архаической и информационной культурах оказываются принципиально различными. Однако эта возможность выделить в них нечто общее позволяет ярче ощутить их явную противоположность эпохе, основанной на доминировании линейного письма.

Сущностные различия между культурой модерна, опирающейся на письменный текст, и культурой постмодерна, воплощением которой стала электронная Сеть, были отмечены еще в 1976 г. в книге Ж. Делеза и Ф. Гваттари «Ризома», впоследствии в переработанном виде включенной во второй том монографии «Капитализм и шизофрения. Миллион плато». Как известно, авторы рассматривали культуры, имеющие горизонтально-вертикальную иерархию, как «древесные». Те же культурные системы, структуры которых лишены регулярности, позволяющей прогнозировать их развитие, и опираются на хаос, беспорядок, случайность как ведущие принципы организации, были обозначены как «ризоматические». Все существующие в ризоматических системах смыслы — автономные или входящие во взаимодействие друг с другом — и порождаемые этими смыслами модели выступают на разных уровнях, плоскостях, «плато» и подчиняются иному, децентрализованному, возможно, более универсальному принципу структурирования реальности. Их характерными особенностями, по Делезу и Гваттари, выступают принципы связи, гетерогенности и множественности, как не связанной с Единым, как не настроенной на перво-образ, перво-элемент и существующей как совокупность различных (иногда — разнородных) элементов, скрепленных в едином модусе нелинейной процессуальное™.

Сетевой принцип организации информации оказал существенное влияние на письменный текст, бывший на протяжении всей эпохи модерна воплощением принципов детерминизма. Отказ от линейной логики и принятие номадического движения в качестве основного ризоматического принципа означали возможность восприятия случайных флуктуаций — непредсказуемых и часто случайных — как основания принципиально новых информационных образований. Делез и Гваттари эти принципы моделирования реальности рассматривают через понятия «карта» и «калька». Если «калька» предполагает наличие генетической оси, глубинного «проекта», ориентацию на поиск ноуменальной сущности объекта, то «карта» антигенеалогична, децентрализована и не подчиняется ни структурным, ни порождающим моделям, она не имеет нача

1

Deleuze G., Guattari F. Rhizome. Introduction. ?., 1976 ; Rhizome // Capitalisme et schizophrenic. Mille plateaux. Paris: Les Editions de Minuit, 1980.

ла и завершения, она «всегда в середине». Логика «кальки» — это линейная логика, фиксирующая способность объекта быть тождественным самому себе как в онтологическом модусе, так и в модусе процессуальности. Логика же «карты» ризоматична, свободна от гнета «псевдоструктур», спонтанна, выражает принципиальную настроенность на интерпретацию, вариант, открытость, игру, интертекстуальность и демонстрирует отказ от признания порождающей модели, определяющей процесс эволюции объектов. Согласно принципу «карты» вопрос о подлинности объекта принципиально невозможен: первообраз и его подобие, событие и его интерпретация предстают на равных, они образуют новую реальность с иными связями объектов, подчиняющихся иным причинно-следственными закономерностям.

Здесь текст выступает как диалог с иными текстами, предшествующими и сосуществующими с ним, как активное пересечение и взаимодействие текста и знакового фона, текста и социокультурного контекста. Каждый завершенный семиотический фрагмент представляет собой компиляцию иных культурных кодов, речевых структур, ритмических формул, идиоматических конструкций, риторических фигур, существующих в качестве языка, предшествующего тексту и подобного «словарю» традиционной культуры. Отказ от фиксации и жесткого различения первообразца-оригинала и его воспроизводящей реплики, заимствованного и имманентного, позволяет расширительно толковать постмодернистскую культуру как «цитатную». Подобные включения извне становятся самой субстанцией текста, где осуществляется игра цитат и игра цитатами внутри подвижной игровой структуры.

Конечно, преобразование в цифровой формат любой информации — в том числе той, которая прежде не поддавалась кодификации, — осязательной, обонятельной, вкусовой — выступает как, безусловно, наиболее оптимальный и универсальный способ ее трансляции. Причем сами способы как кодирования, так и декодирования информации, передаваемой по техническим каналам связи, становятся все более пластичными и разнообразными, по образному выражению Маклюэна, стремящимися «обойти язык»[12], что позволяет сопоставить их с древнейшими способами формализации,

подобными наскальным рисункам, пластическим танцам, графическим символам. И этот «медиалингвистический фон» современного общения придает коммуникативному дискурсу характер по-лифоничности.

Казалось бы, универсализм знаковых кодов создает оптимальные условия для диалога, так как сокращается процесс передачи сообщения и упрощается сама коммуникация, проблема же дублирования одной семиотической или символической системы другой снимается автоматически. Представляется, что в цифровом пространстве чистота передачи сообщения становится максимальной. Между тем практика показывает, что это далеко не так. Сообщение в границах письменной традиции требовало адекватной его интерпретации и стремилось к минимизации «информационных шумов» при трансляции, сетевая же коммуникация, основным воплощением которой стал гипертекст, основывается на принципах плюраль-ности, ризоматичности, индетерминизма, аксиологической и ценностной антииерархичности. Если письменный текст существовал как формализованное знание, то в медиасфере доминирует информация, представляющая формализованный семантический образ. Если ранее культурное пространство выступало как сегментированное, радиальное, центростремительное, то теперь ведущими становятся недифференцированные структуры с принципиальным отсутствием иерархичности и линейной детерминированности процессов и явлений.

В новой ситуации границы между центром и периферией становятся проницаемыми, размытыми, а такие основополагающие для культуры модернизма понятия, как «культурное ядро» и «культурная матрица», теряют свой первоначальный смысл. Классическая культура структурировалась вокруг непрерывного поиска «единого», «бытия», «первоосновы», постклассическая же демонстрирует отсутствие генетической оси как глубинной структуры и изначально предполагает гетерогенность, антигенеалогичность, темпоральную изменчивость. Ведущим стал принцип множественности, уравнивания — семантического и аксиологического — всех входящих в культуру компонентов (мировоззрений, мироощущений, позиций), которое проецируется и на искусство, на науку, на политику, философию. Само же понятие истины как принципа соответствия знания объективному состоянию мира оказывается размытым и несвоевременным, неактуальным.

В культуре XXI в. складывается парадоксальная ситуация: путь научно-технического прогресса, высшим воплощением которого стала эра электронно-сетевых коммуникаций, оказался непосредственно сопряженным с процессом негативного развития социальности, проявляющегося в «отставании человеческого фактора от развития информационных технологий»[13]. Причиной здесь становится даже не различие в уровнях владения информацией, а принципиально иной подход к самой коммуникации. Если для до-письменной и письменной эпох целью коммуникации было понимание, спектры которого варьировались от удостоверения общности картины мира до подтверждения осознания законов его развития, то в информационном обществе ведущим становится «метасенсорный» подход к коммуникации Последний предполагает не достижение понимания, но апеллирует к чувствам, эмоциям, а самовыражение становится довлеющей ценностью. И эта потребность в самопрезентации становится сильнее, чем потребность в коммуникации. То есть целью коммуникационного процесса становится не человек, обладающий личностной целостностью, а человек частичный, способный актуализировать отдельные фрагменты своей личности в зависимости от потребностей коммуникации. Смыслом же коммуникации в сетевом сообществе достаточно часто, как отмечают исследователи, становится эксплозия информации (избыточность, «взрыв» извне), приводящая к ее имплозии (внутреннему «взрыву», разрушению), т. е. разрыву коммуникации и информации.

Следствием этого процесса разложения информации становится утрата потребности в ее получении и, наоборот, усиление зависимости от технических средств, способных замещать реальность ее подобиями. По существу, в современном обществе средства массовой

коммуникации и функционируют как системы, создающие множественные инварианты, альтернативные константной реальности, где смысл сообщения нейтрализуется и разрушается, где реальность заменяется симулятивными ее знаками, составляющими гиперреальность[14]. В итоге — обратно пропорциональная зависимость между увеличением информации и возрастанием смысла. Причину этих процессов, к примеру, Ж. Бодрийар усматривает в абсолютной несоотнесенности информации и сигнификации, где сфера информации предстает как чисто техническое средство, подобное коду. Реальность, дублированная посредством репродуктивных материалов, улетучивается, «становится аллегорией смерти, но самим этим разрушением она и укрепляется, превращается в реальность для реальности...: гиперреальность».

И если во времена модерна все коммуникационные системы рассматривались прежде всего как источник информации о подлинной реальности, как способ расширения собственного пространства и времени, как средство единения людей, то в эпоху постмодерна именно массмедиа осуществляют симуляцию, характеризующую современную культуру в целом: симуляцию массы, истории, телесности, времени, пространства, реальности и соответственно симуляцию коммуникации, информации и смысла. В этих обстоятельствах в качестве ведущей функции средств массовой информации выступает их способность к формированию гиперреального как реального без истока и без реальности.

Представляется, что создаваемая сегодня человеком семиотическая и символическая среда, которая начинает постепенно заменять традиционно оппозиционную культуре природу, становится новой онтологической реальностью. Сегодня культура настолько подчинила себе природу, что ее приходится искусственно восстанавливать «в качестве одной из культурных форм». Эта среда, обладающая собственными онтологическими характеристиками — «киберпространством» и «вневременным временем» (М. Кастельс), настолько специфична, что она проявляет способность к подчинению своему влиянию всех иных семиотических систем, не позволяя

им существовать в собственных онтологических границах. Письменная культура выступала как иная, возможно, более высокая по семантическим и аксиологическим показателям, по отношению к бесписьменной, система, но сосуществующая с последней на равных и не вторгающаяся в ее семиотическое пространство. Сетевая же культура подчиняет своему влиянию и культуру слова, и культуру письма, принципиальным образом трансформируя их внутреннюю структуру.

Если говорить о влиянии экранной клиповой культуры на ту культуру, которая и в современном пространстве опирается на традиционно устный способ фиксации информации, то можно отметить, что современный фольклор, функционирующий в рамках дискретного информационного поля и связанный с клиповыми образами, обрел несвойственные ему ранее черты: формульность, афористичность, краткость. Современный фольклор не существует в виде развернутых метаповествований, а стремится к форме рекламного слогана, он отказывается от архаичных представлений и их образного воплощения и перенимает привычные образы массовой культуры. Наиболее характерной формой существования и массового, и народного в современной культуре становятся коллаж, мозаика, микст как совокупность самых различных образов и впечатлений, облаченных в вербальную форму.

Сегодня фольклор — это нарративные формы, подобные хрестоматийным «Спартак» — чемпион», «Съел — и порядок», «Имидж — ничто, жажда — все», «Элементарно, Ватсон», «Нью-Йорк — город контрастов», «Не уверен — не обгоняй!». Это также иноязычные (или псевдоиноязычные) тексты Memento mori, Hande hoch, No pasaran, All you need is love. Рассматривать эти тексты как фольклорные позволяют не только денотативные, но и экстралигвистиче-ские коннотации, которые служат коллективному взаимопониманию. Об устойчивости этих нарративных форм позволяет судить их высокая степень повторяемости, «глубина» выражаемой ими традиции и статус прецедентное™[15]. И не столь важно, что современный фольклор реагирует не только на социокультурную, экономическую и политическую реальность, но и на реальность, созданную

СМК, массовой культурой и рекламой. Важно то, что эти новационные «повествовательные формы СМК» (Media Narraforms), как предлагает их обозначать американская исследовательница Сильвия Грайдер, отвечают специфическим законам традиционной культуры[16]. Характерно, что эти тексты и функционируют по законам устного творчества — они изменяют свои формы, стремясь к более лаконичному выражению, и даже приобретают новую семантику, где Dirol на сленге школьников начинает означать дантиста-хирурга, Mentos — работников милиции, а «радость жизни» — все: от школьного завтрака до оценки. Конечно, это не архаический, и не классический, и даже не городской фольклор в его характерных формах, но это, безусловно, фольклор, вне зависимости оттого, как он может быть назван, где все приставки (нео-, не-, пост-) только подчеркивают сущность слова, выражающуюся в его корне.

Кроме того, есть еще один аспект данной проблемы, к которому часто обращаются теоретики постмодернизма. Перемещение произведения из одного формата в другой, как правило, приводит к изменению и его содержания. Здесь, как отмечает Ж. Бодрийяр, восстановление через реконструкцию «первичной подлинности» оборачивается уничтожением реальности, а процесс доведения до «совершенного абсолюта» осуществляет и абсолютное же подавление («давая нам немного слишком, у нас отнимают все»). Но стремление к аутентичности, сохранению «первичной подлинности», нереализуемо в принципе: реконструкция формы приводит к разрушению содержания, где, как отмечал Ж. Бодрийяр, вещь либо теряет функциональность и приобретает качества знака, либо включается в контекст потребления и утрачивает ауру, либо «выдает себя за подлинную в рамках системы, основанной отнюдь не на подлинности, а на абстрактно исчислимом знаковом отношении».

Особую значимость эта проблема приобретает в сфере художественной реальности, где феноменологические параметры ориги-

налов-прототипов благодаря уровню развития технических средств могут быть превышены копиями. Современные компьютерные технологии, позволяющие рассматривать в деталях художественные предметы, компьютерные реконструкции полностью или частично утраченных фактов культуры, четырехмерная музыка, не только заполняющая трехмерное внешнее пространство, но и формирующая четвертое, внутреннее, — формируют особый пласт явлений, существование которого было принципиально невозможным при традиционных формах экспонирования.

***

Итак, трансформация до-письменной и письменной культур осуществляется посредством изменения всей социальной и семиотической среды, где обе названные системы, ранее существовавшие в локальных, взаимно не пересекающихся социокультурных и знаковых пространствах различным образом развертывающихся традиций — вязкой, инертной, опирающейся на устную коммуникацию — и интенсивной, настроенной на новационность, письменной, перемещаются в семиотически чуждую им среду, втягиваются внутрь глобального коммуникационного пространства. Эта среда, где единицы сообщения дискретны, локальны, минимальны и часто выступают в виде визуальных образов, оказывает существенное влияние на формирование принципиально нового способа видения мира, характеризующего человека экранной культуры.

Основной функцией мифа, вербализирующего обряд, было воспроизведение сакрального события через реконструкцию особой временной ситуации, что выражалось в принципиальной речитативности мифологии, предполагающей постоянную самоактуализацию и самовоспроизведение. Основными особенностями этого реконструируемого времени являлись конечность, гетерогенность и многомерность, что и позволяет противопоставить время мифологии времени истории. Ощущение историчности, временности, представление о развитии и прогрессе соответствуют письменной культуре с ее основными принципами линейности и детерминизма. Письмо формирует абсолютно не присущее архаическому сознанию абстрактное мышление, оперирующее отвлеченными понятиями, теоретически обобщающими практический опыт.

Современное мышление отказалось от логики мифа как системы взаимодействия с Космосом. Под влиянием преимущественно визуальных образов оно постепенно утрачивает и способность оперировать абстрактными понятиями и идеями. Проявляя давно отмеченную зависимость, существующую между языком и мышлением, грамматическими и логическими конструкциями, современное мышление в условиях мозаичной культуры приобретает черты дискретности и «клиповости». Человек же, формируемый экранными образами, постепенно утрачивает способность не только самостоятельно мыслить[17], но и вообще воспринимать письменный текст.

Как предполагал М. Маклюэн, современный человек восстанавливает мифологическую образность восприятия мира и способность вести диалог с миром как космическим целым, которые он утратил в период господства письменного способа распространения информации. «Глобальная деревня», где человек органично вписан в коммуникативную среду и через нее — в глобальный информационный универсум, была для Маклюэна аналогом архаических поселений, по существу, неотделимых от Космоса. Однако эти идеальные представления порождают вопрос: каким образом в рамках глобального информационного пространства будут взаимодействовать локальные культуры, обладающие неповторимой спецификой? Способны ли эти миры к диалогу? Диалог на уровне национальных культур принципиально возможен, хотя и зависит от целого ряда обстоятельств. Диалог культур традиционных, бесписьменных, сегодня еще сохраняющихся как элементы культурного наследия, существенно затруднен вследствие их слабой настроенности на информационный обмен, так как устный способ кодификации знания предполагает стремление к ограждению коммуникации от посторонних шумовых воздействий.

Коммуникация и информация, выступающие в качестве новой глобальной тенденции управления, приводят к преодолению наци-

онально-государственных границ и размыванию культурной специфики отдельных «локалий». М. Кастельс высказывает серьезную гипотезу о том, что «доминирующие функции организуются в сетевые структуры в пространстве потоков, которое объединяет их по всему миру, одновременно разобщая второстепенные функции и самих людей в ином пространстве, состоящем из локалий, которые все больше и больше разделены и оторваны друг от друга»[18]. Эти усиливающиеся разрывы между культурами, приводящие вместо ожидаемого диалога к конфликту и утрате тождественности, вызывают необходимость поиска иных принципов идентичности. Сегодня возрастает количество новых социальных структур, основанных не на культурной общности, и даже не на архаической почво-племенной общности, часто остающейся в ситуации тотальной дезинтеграции наиболее мощным объединяющим фактором, но на основе общности жизненных позиций или профессиональных знаний, т. е. общности биографии.

Подводя итоги, отметим, что определенные социокультурные системы, опирающиеся на специфический для них способ кодификации информации не существуют в реальном пространстве в виде идеальных конструкций. В современных социальных процессах участвуют системы, не только разнообразные по уровню экономического развития, но и обладающие различными уровнями развития социальности, различной культурной спецификой, ценностным содержанием, системами представлений, картинами мира. Естественно, что, существуя в глобализирующемся пространстве, эти социокультурные системы стремятся сохранить свое значение и в диалоге цивилизаций (по крайней мере, для того чтобы быть понятыми) переходят на общепринятые знаковые системы. Непричастность к информационным процессам сегодня означает невозможность сохранения своего места в глобализирующемся мире.

Естественно, что объективная логика развития капитала, основу которой составляет стремление к экономической эффективности, приводит сегодня к доминированию именно тех информационных систем, которые в большей степени отвечают эффективности экономического и социального управления. Однако информационная эффективность, коммуникационная насыщенность, рацио-

нальность, индивидуализм, право личности на внимание к ее своеобразию в границах различных культур обладают не тождественной ценностной значимостью, но определяются совокупностью исторически складывающихся факторов. Многие культурные сообщества в современном мире ориентируются на традиционные способы коммуникации отнюдь не ввиду «невключенности» в процессы информатизации, но по причине несоответствия последних логике их культурного развития.

Переход к цифровому способу кодификации информации и восприятие принципов функционирования сетевой культуры в качестве доминирующих, конечно, не означают элиминирования книжной культуры и культуры устного слова, которые, подвергаясь трансформации, тем не менее сохраняют свои основополагающие качества. Более того — и это представляется чрезвычайно важным, — ценностно окрашенная информация об истории (чаще — мифологии) данного народа, о его героях, о значительных событиях, воспринимаемых как Первособытия, когда человек мог жить не индивидуальным, а родовым чувством, когда, как отмечал М. Элиаде, «каждый герой повторял архетипическое действие, каждая война возобновляла борьбу между добром и злом, каждая новая социальная несправедливость отождествлялась со страданиями спасителя»[19], — эта информация предстает преимущественно в типичной, архаической форме устного повествования.

Точно так же линейное письмо, воплотившее в себе принципы рационализма и историзма, по-прежнему является основой национальной культуры. Именно национальный литературный язык и национальная литература становятся основой своеобразного синтеза этнокультурного наследия и общих для цивилизации идей и ценностей. Посредством письменности «в качестве нации каждый народ, не утрачивая своей изначальной этнической идентичности, подключается... к ценностям более высокого порядка, объединяющим его с другими народами в границах общей для них цивилизации».

Сетевая же культура, где само сообщение выступает как «раско-дировка среды, поскольку медиасистема настолько гибка, что адап-

тирована для послания любого сообщения любой аудитории»[20], полностью соответствует культуре того типа, который складывается в условиях глобализации. Главным отличием этого способа кодификации информации является его способность приводить различные сообщения к единому формату, нивелируя их различия и усиливая их общность.

Электронный способ передачи информации, функционирующей в Сети с ее особым пространством-временем, ставит под вопрос и такой основополагающий принцип культурной преемственности, как традиция. Таким образом, сама кодификационная система выступает в качестве носителя смысла, а средство сообщения — самим сообщением. Это концептуальное положение М. Маклюэна, высказанное им в то время, когда сетевые технологии были проектом, подтверждается современной практикой функционирования Сети, где послание принимает на себя функции структуризации среды.

Именно поэтому наиболее естественным состоянием современной культуры представляется органичное сочетание различных способов кодификации реальности, соответствующих специфике определенных культурных миров. И стремление оптимизировать эти культурные миры через перенос содержащейся в них информации из одной знаковой системы в другую, возможно, и более совершенную, может разрушить своеобразие каждой из них. Вспомним, что даже письменность, эффективная с точки зрения количественной фиксации информации, Сократом (как можно судить по диалогу Платона «Федр») отвергалась как обеспечивающая «мнимую, а не истинную мудрость», а общество, основанное на письменности, — как беспамятное и аномальное, в противовес бесписьменному с его твердой коллективной памятью.

Глава 3

  • [1] См.: Маклюэн М. Галактика Гуттенберга. Сотворение человека печатной культуры. М., 2003 ; Маклюэн М. Понимание медиа: Внешние расширения человека. М. — Ж., 2003 ; Телевидение. Робкий гигант // Телевидение вчера, сегодня, завтра. Вып. 7. М., 1987.
  • [2] McLuhan М. The Guttenberg Galaxy: The Making of Typographic Man. Toronto, 1967. P. 13. 2 Robertson D. S. The information revolution//Communication Pres. N. Y., 1990. V. 17. №2. P. 235-254.
  • [3] Robertson D. S. The information revolution. 2 Ракитов А. И. Новый подход к взаимосвязи истории, информации и культуры: пример России // Вопросы философии. 1994. № 4. С. 14—34.
  • [4] 'Аналогичную позицию отстаивал, как известно, и Макс Вебер, убедительно показавший, что не тип экономических отношений определяет характер культуры, а напротив — культура (в данном случае — тип религии) детерминирует систему экономических отношений (Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Избранные произведения. М., 1990). 2 Ученова В. В., Старых Н. В. История рекламы. 2-е изд. СПб., 2002. С. 84.
  • [5] Лотман Ю. Внутри мыслящих миров. Человек — текст — семиосфера — история. М., 1999.С. 346.
  • [6] 2 Там же. С. 352.
  • [7] Естественно, что при восприятии художественного текста, как и при любой иной реконструкции, часть смыслов, заложенных в него автором, может быть утеряна, что значительно менее вероятно в тексте «нейтральном» — к примеру, научном. Это происходит вследствие того, что при создании текста автор сознательно усложняет его, наполняя избыточной информацией. Для адекватного же восприятия информационного сообщения требуется вычленение из сложного текста его основных смыслонесущих конструкций. 2 Здесь «А» выступает в качестве «нулевого» варианта текста, «А1» — как текст, наполненный избыточной информацией, «А2» — как текст, воспринимаемый потребителем, и «АЗ» — сведенный им к исходному, информационному варианту.
  • [8] Головинский Г. Композитор и фольклор. М., 1981. С. 22. 2 Лотман Ю. Каноническое искусство как информационный парадокс // Проблема канона в древнем и средневековом искусстве Азии и Африки. М., 1973. С. 20. 3 Богатырев П. Вопросы теории народного искусства. М., 1971. С. 59.
  • [9] История русской музыки. Вып. 1. С древнейших времен до середины XIX века. М„ 1990. С. 50-51.
  • [10] ‘См.: Почепцов Г. Теория коммуникации. Сканирование: Янко Слава. URL: Этот адрес e-mail защищен от спам-ботов. Чтобы увидеть его, у Вас должен быть включен Java-Script || http://yanko.lib.ru/ | http://www.chat.ru/~yankos/ya.html | Icq# 75088656 update 11/20/13. С. 254. 2
  • [11] Кастельс М. Становление общества сетевых структур // Новая постиндустриальная волна на Западе. Антология / под ред. В. Л. Иноземцева. М., 1999. С. 494-495. 2 Кастельс М., Киселева Э. Россия и сетевое общество. Аналитическое исследование. URL: http://www. Socio.ru/wr/oo-1/Castells.htm. С. 2. 3 Мальковская И. А. Знак коммуникации. Дискурсивные матрицы. М., 2004. С. 39.
  • [12] McLuhan М. City as Classroom (with Hutchon К. and McLuhan E.). N. Y., 1977.
  • [13] Мельянцев В. А. Информационная революция, глобализация и парадоксы современного экономического роста в развитых и развивающихся странах. М., 2000. С. 18. 2 Бабаева Ю. Д., Войскунский А. Е., Смыслова О. В. Интернет: воздействие на личность. URL: http://auditorium.rU/aud/v/index:php. С. 66. 3 Мальковская И.А. Знак коммуникации. С. 4. 4 Там же. С. 20.
  • [14] 'Jean Baudrillard. Simulacresetsimulation. Paris, 1981. 2 Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000. С. 149. 3 Кастельс М. Становление общества сетевых структур. С. 505.
  • [15] Богданов К. Повседневность и мифология. СПб., 2001. С. 60—66.
  • [16] Grider S. The Media Narraforms. Simbiosis of Mass Media and Oral Tradition // ARV. Scandinavian Yearbook of Folklore. 1981. Vol. 37. P. 125-131. Цит. по: Богданов К. Повседневность и мифология. С. 61. 2 См., к примеру: Неклюдов С. Ю. После фольклора // Живая старина. 1995. № 1.С. 4. 3 Бодрийяр Ж. Соблазн. М., 2000. С. 70. 4 Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 1995. С. 62
  • [17] Межуев М. Феномен книги и национальное в культуре // Общество и книга: от Гутенберга до Интернета. М., 2001. С. 98. 2 Речь идет об эффекте так называемой функциональной неграмотности, когда человек, владеющий первичными навыками чтения, не может тем не менее осознать его и пересказать (если это — художественный текст) или следовать его указаниям (если это — инструкция).
  • [18] Кастельс М. Становление общества сетевых структур. С. 504.
  • [19] Элиаде М. Космос и история. М., 1987. С. 135. 2 Межуев В.М. Философия культуры. М., 2003. С. 37.
  • [20] Кастельс М., Киселева Э. Россия и сетевое общество. С. 2. 2 См.: Лотман Ю. Внутри мыслящих миров. С. 352—353.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >