Некоторые аспекты эстетико-философской концепции И.В. Киреевского

По словам В.В. Зеиьковского, Иван Васильевич Киреевский, будучи в группе «старших» словянофилов наиболее философски и литературно одаренным, был почти лишен возможности печатать свои статьи. «Между тем, в нем созрела и требовала своего выражения потребность “найти новые основания для философии”» [1, 6]. Пером молодого Киреевского владела просветлённая философия жизнеутверждения, истинность обнаруженных у Пушкина глубочайших идей вдохновляла молодого критика. Он находил глубочайшее удовлетворение в том, как понимает человеческие судьбы Пушкин, как просветлены в его созданиях самые трагические моменты жизни и истории.

Обратимся к эстетико-философской концепции И.В. Киреевского, рассмотрев ее в том самом динамическом развитии, как хронологически она складывалась. Двадцати двух лет в статье «Нечто о характере поэзии Пушкина» (1828) Киреевский овладел вполне центральной движущейся художественной идеей Пушкина, представившей путь поэта от «Руслана и Людмилы» к «Кавказскому пленнику», «Цыганам» и к «Евгению Онегину». И.В. Киреевский решил начать с рассуждения о самом праве его предложить читателям своё рассмотрение поэзии русского гения. «Там, где просвещённая публика нашла себе законных представителей в литературе, там немногие, законодательствуя общим мнение, имеют власть произносить окончательные приговоры необыкновенным явлениям словесного мира. Но у нас ничей голос не лишний. Мнение каждого, если оно составлено по совести и основано на чистом убеждении, имеет право на всеобщее внимание» [2, т. 2, 1]. Нравственный самоконтроль молодого философа-литературного критика неподкупно твёрд, искренне прост и правдив.

Киреевский тонко различает своеобразие самой художественной ткани каждого нового произведения Пушкина, видит материю, из которой складываются образы и сюжет произведения. Он пишет: «...выключая красоту и оригинальность стихотворного языка, какие следы общего происхождения находим мы в “Руслане и Людмиле”, в “Кавказском пленнике”, в “Онегине”, в “Цыганах”? Все эти произведения различествуют и самим характером поэзии, отражая различное воззрение поэта на вещи /.../ их легко можно было бы почесть произведениями не одного, но многих авторов» [2, т. 2, 2]. Киреевский видит, как внутренняя структура художественного слова и композиции становится общей эстетико-философской идеей произведения. Взгляд критика охватывает процессуальность творче ства поэта, приводя к выводу, что пушкинская поэзия имела три периода развития.

Первый среди них — «итальянско-французский», здесь Пушкин соперничает с Ариостом и Парни и «является чисто творцом-поэтом». «Кавказским пленником» начинается второй период пушкинской поэзии, он называет его «отголоском мира Байрона». Теперь Пушкин является «поэтом-философом», выражая в самой поэзии «сомнения своего разума». Здесь меняется самый предмет размышлений поэта - «жизнь действительная и человек нашего времени с их пустотою, ничтожностию и прозою делаются предметом его песен». «Близкий Байрону, - утверждает Киреевский, - Пушкин не оставляет “природное /своё/ направление”» [2, т. 2, 5].

В «Цыганах» Киреевский находит новое качество жизни, указанное поэтом» здесь есть «какая-то борьба между идеальностью Байрона и живописною народностью поэта русского» [2, т. 2, 10]. Критик-философ с замечательной тонкостью констатирует, что «чем более поэт отдаляется от главного героя» в «Цыганах» и «забывается в посторонних описаниях, тем он самобытнее и национальнее» [2, т. 2, 10] .

В разборе «Онегина» «неисчислимые красоты поэмы» Киреевский находит «в Ленском, Татьяне, Ольге», «Петербург, деревня, сон, зима, письмо и пр.», по мнению критика, «суть неотъемлемая собственность нашего поэта», здесь «ясно природное направление гения», «следы самобытного созидания». В «Цыганах», «Онегине» и «Борисе Годунове» развёрнут, по мнению Киреевского, «русско-пушкинский» период поэзии.

Онегин понят Киреевским, главным образом, с негативной стороны его личности: он презирает человечество потому только, что не умеет уважать его. «Дух созидания и творчества» как высшего назначения человека, подводит Киреевского к суровому приговору Онегину: «Нет ничего обыкновеннее такого рода людей, и всего меньше поэзии в таком характере» [2, т. 2,11].

Киреевский и в рассматриваемой, и в последующих критических статьях выступает как философ истории духовного самосознания русского общества. В «Обозрении русской словесности 1829 года», когда речь пошла не об одном поэте, но о движении литературы в целом как о показателе национального самоопределения, Киреевский расширил существенно пределы обозреваемого предмета.

«Литературу нашу девятнадцатого столетия, - писал Киреевский, -можно разделить на три эпохи, различные особенностью направления каждой из них, но связанные единством их развития. Характер первой определяется влиянием Карамзина; средоточием второй была муза Жуковского; Пушкин может быть представителем третьей» [2, т. 2, 15]. Вся сумма суждения Киреевского представляет собою «триаду»: Карамзин обращается к исследованию души человеческой, Жуковский, сопереживая своим героям, разнообразит и утоньшает рисунок таинственных движений человеческой души, бесконечно изменчивой, а Пушкин объективирует внутренний мир человека, доводя до значительно большей полноты рассмотрение обстоятельств, под воздействием которых личность сложилась, представляя читателю значительно полнее наблюдать, как действует субъектно-объектные связи в формировании души человеческой и в поступках личности.

Общая идея этой статьи вполне совпадает с предыдущей: речь снова идёт об «общем мнении», на этот раз мнении публики о «типографщине» и журналисте Новикове, который «не распространил, а создал в нас любовь к наукам и охоту к чтению» [2, т. 2, 16]. Горячий отзыв в связи с этой аттестацией полузабытого и бескорыстного деятеля отечественной культуры, патриота Новикова, дал А.С. Тургенев, специально обратившись с письменным запросом к Жуковскому: «Кто таков Киреевский? Пришлите мне скорее его обозрение в «Деннице». Не сын ли он приятельницы Жуковского? Высылайте его скорее в Европу: дайте ему дозреть! Я уже люблю его за Новикова» [3, 202].

Пути русской литературы Киреевский продолжает соотносить с европейской литературой, приходя к выводу, что «и филантропизм французский и немецкий идеализм совпадали в одном стремлении, в стремлении к лучшей действительности». В этом стремлении одинаково односторонни, по мнению Киреевского, оказались и «безотчётные надежды», и «байро-новский скептицизм». Однако сопоставление этих двух противоположных направлений оказалось весьма продуктивным. Из подобного сопоставления, что настоящие, всхожие «семена желанного будущего заключены в действительности настоящего». У Киреевского речь идёт о важнейшем первоначале всякого продуктивного развития, когда последнее предстаёт как «саморазвитие». «Просвещение Европы, - отмечает Киреевский, - сейчас более всего обнаруживается историческим направлением всех отраслей человеческого бытия и духа» [2, т. 2, 18-19] .

Так философский анализ превращается у Киреевского в синтез: рассмотрение отдельных литературных произведений переходит в проблему саморазвития истории: «История в наше время есть центр всех познаний, наука наук, единственное условие всякого развития; направление историческое обнимает всё», - писал Киреевский в своём «Обозрении Русской словесности за 1829 год».

Всеобъемлющий смысл истории открывается у Киреевского во всём многоразличии духовной и практической деятельности человека. «Политические мнения для приобретения своей достоверности должны обратиться к событиям, следовательно, к истории: так Тьерри, чтобы защитить некоторые положения в парламенте, написал «Историю Франции». Философия, сомкнувши круг своего развития сознанием торжества ума и бытия, устремила всю деятельность на применение умозрений к действительности, к событиям, к истории природы и человека. Математика остановилась в открытиях общих законов и обратилась к частным приложениям, к све дению теории на существенность действительности. Поэзия, выражение всеобщности человеческого духа, должна была также перейти в действительность и сосредоточиться в роде историческом» [2, т. 2, 19] .

Верный себе, Киреевский заканчивает эту картину соотнесений истории и философии возвращением к Пушкину: «Век не мог не иметь влияния и на Пушкина: мы увидим это, говоря о “Полтаве”. Философу остаётся теперь “обнять весь горизонт нашей словесности и указать настоящее место её частным явлениям”» [2, т. 2, 19] .

«Мечтательность» и «существенность», - вот два разнородных начала, которые теперь готовы к сближению, подобно тому, как развилась поэзия Пушкина, устремлённая к «действительности настоящего». Киреевский убеждён в том, что само стремление «воплотить поэзию в действительности уже доказывает и большую зрелость мечты поэта, и его сближение с господствующим характером века» [2, т. 2, 23]. При этом критик успел сделать ещё одно важное добавление к типологическим особенностям творений Пушкина. Он указал на особую грань пушкинского таланта: «Пушкин рождён для драматического рода». Это значило, что начало объективно-исследовательского подхода Пушкина к художественному творчеству представлялось Киреевскому очень важным. Это был ещё один залог сближения поэта с жизнью «как она есть».

Известно, что Пушкин предложил своеобразную рецензию на статью Киреевского в «Деннице». Не подписав своего имени, он сообщил, что в «замечательной статье альманаха «Денница» на 1830 г. «Киреевский, признав филантропическое влияние Карамзина и идеализм Жуковского, назвал также «и Пушкина, поэта действительности». У Киреевского эта мысль ещё не была сформулирована столь отчётливо. Вспомним: критик писал о том, что будущее надо искать в «действительности настоящего» или, в другом варианте, искать свою тему «в стремлении к лучшей действительности». Понятно, что формула Пушкина и шире, и глубже: «поэт действительности» ищет не «лучшего», а реального, существующего. Пушкинское определение констатирует полную приверженность жизни, как она есть, в то время, как критиком пока предполагались поэту поиски «действительности настоящего».

Погрузившись посредством рассмотрения литературы в насущные интересы русского общества, Киреевский, сделавший столь важные замечания относительно философской значимости литературного движения, сделал своё специальное заявление и относительно философии как особого рода познания: «Нам необходима философия: всё развитие нашего дела требует её. Ею одной живёт и дышит наша поэзия; она одна может дать душу и целость нашим младенствующим наукам, и самая жизнь наша, может быть, займёт у неё изящество стройности. Но откуда придёт она? Где искать её?» [2, т. 2, 27]. Ответ он дал сам: «Наша философия должна развиться из нашей жизни, создаться из текущих вопросов, из господствующих интересов нашего народного и частного быта» [2, т. 2, 27]. Он заметил тут же, что чужие мысли полезны только «для развития собственных»: немецкая философская классика должна быть русскими освоена для новых идей, подана в новом философском осмыслении, найдена в глубине национального самосознания.

Первые статьи Киреевского, как известно, имели большой успех. Ничего подобного в русских журналах ещё не появлялось. Киреевский предлагал читателю не отдельные фрагменты из истории философии, пригодные лишь для мучительно трудного запоминания, а прекрасным языком изложенные, актуальные философские проблемы, найденные в живом движении художественной литературы, отражавшей жизнь и предстающей читателю во всём богатстве национального своеобразия.

Известно и трагическое крушение философско-эстетических исканий Киреевского. Его программная статья «Девятнадцатый век», начатая публикованием в журнале «Европеец» в 1832 г. в части 1, была остановлена цензурой, в третьем номере журнала, прекратившем своё существование.

Литература

  • 1. Зеньковский В.В. История русской философии. - Л.: ЭГО, 1991. Т. 1,ч. 2. С. 6.
  • 2. Киреевский И.В. Поли. собр. соч.: в 2-х тт. - М.: Типография Императорского Московского Университета, 1911.
  • 3. Тургенев А. Политическая проза. - М., 1989.

Л. А. Давыденко

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >