Архитектурные образы в «Выбранных местах из переписки с друзьями» Н.В. Гоголя

Исследователями давно отмечено, что «Гоголь видел пластические образы в «разнообразии явлений», не имеющих с ними, казалось бы, ничего общего» [4, 1]. Это обусловлено особенностями гоголевского видения мира, воспринимаемого художником не иначе, как в пластике красочного многообразия, скульптурной осязаемости и тектонике форм и ритмов. Уже А. Белый обратил внимание на населенность гоголевских текстов образами пластических искусств: живописи, скульптуры, архитектуры.

Известен особый интерес, проявляемый Гоголем к архитектуре. Этот интерес обнаружил себя в его рисунках. В гоголевских «записных книжках, письмах, черновиках - разнообразный мир зодчества: готические соборы и итальянские дворцы, русские церкви и античные руины; целые здания - и архитектурные детали: арки, колонны, купола, башенки, балконы, иногда едва очерченные, иногда исполненные тщательно и со знанием дела. Здесь и реальные постройки, и какие-то архитектурные фантазии» [5, 17].

Литературоведы и искусствоведы говорят даже об «архитектурное™» самой поэтики гоголевской прозы, которой свойственны «громозд» образов, пространственная конструктивность синтаксиса [5, 17]. Настоящим восторженным гимном этому виду пластических искусств является знаменитая юношеская статья Гоголя «Об архитектуре нынешнего времени» (1831), где Гоголь называет архитектуру «летописью мира», отражающей черты создателя и характер эпохи. Может быть, именно поэтому «взаимосвязь “персонаж - архитектурный образ” столь важна для Гоголя в его художественной прозе и столь употребима им»? [4, 4] П. Гуревич, сделавший такой вывод в результате детального рассмотрения системы пластических образов в поэме Гоголя «Мертвые души», обращает внимание на колоссальное преобладание в указанном произведении, по сравнению с живописными и скульптурными, образов архитектуры - 253 примера. К ним относятся как собственно пластические образы объектов архитектуры, так и «пластифицированные» (термин Гуревича), т. е. раскрытые через пластический образ посредством метафоры или сравнения.

Но не только великая гоголевская поэма населена всевозможными образами, преподнесенными как предмет зодчества. «...Задуматься над тем исключительным значением, которое имела для Гоголя архитектура» заставляет нас главный публицистический труд Гоголя - «Выбранные места из переписки с друзьями» [5, 17]. В этой книге концентрация архитектурной пластики, мотивики, лексики с архитектурно-строительной семантикой чрезвычайно велика и призвана служить для выражения выстраданных жизнью, выношенных в сердце и вынесенных на суд читателю этико-эстетических построений писателя. Заметим сразу, что, за исключением отдельных упоминаний конкретных архитектурных объектов (дом, изба), подавляющее большинство «архитектурных» образов касается невещественных предметов, подобным образом метафорически переосмысленных. Если следовать классификации П. Гуревича, это будут не «пластические», а «пластифицированные» образы.

Главным содержанием «Выбранных мест» является духовная будущность России, залогом преобразования которой, убежден Гоголь, должно послужить, прежде всего, духовное преображение каждого ее гражданина. Гоголь отводит литературе - делу всей своей жизни -немалую роль в нравственном переустройстве человека. Эти три основных предмета писательской рефлексии: государственное устройство, устроение человеческой души и наделенное преобразующей властью произведение литературы - облечены формотворящим гоголевским словом в пластику зодчества.

В основе гоголевского «архитектурного» взгляда заключается представление о рассматриваемом предмете как о целостной конструкции, некоем «строении», включающем, подобно архитектурному объекту, структурирующие его элементы. Причем писатель использует не только развернутые сравнения с архитектурным объектом, но и целый комплект лексики с архитектурно-строительной семантикой и значением конструктивности, который настойчиво функционирует во всех главах книги. Чаще всего фигурируют слова с корнем «строй»: «строение», «устроение», «нестроение», «нестройность», «стройность», «состроитъся» и т. д. (Здесь и далее курсив наш. - Л.Д.). Этот лексический комплекс способствует оформлению главной мысли гоголевского сочинения, собиранию микротем текста вокруг основной темы, подобно тому, как магнит выстраивает вдоль единого силового поля металлические фрагменты. Так, в главе «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность», рассуждая об истоках российской государственности, Гоголь неоднократно применяет слово «строение» применительно к государственному устройству: «гражданское строение наше», «строение нынешнего нашего гражданского порядка» [3, 322]. Это способствует созданию пространственной картины грандиозного здания страны, европеизированной и реформированной исполинской деятельностью Петра.

Современное ему состояние России Гоголь осмысливает как переходное, подобное незавершенному, находящемуся на стадии строительства сооружению. Незавершенность эта, по мысли Гоголя, обусловливается духовной несформированностью нации. «Неустройство наше» - так определяет это состояние писатель в главе «Светлое Воскресение» [3, 368]. Гоголевское рассуждение чрезвычайно созвучно и нашему времени. «Лучше ли мы других народов? - вопрошает писатель. -Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и беспорядочней всех их» [3, 368].

Несмотря на удручающую «нестройность» жизни, Гоголь верит в духовное воскресение нации. Показательна его оценка споров между славянофилами и западниками об основах, на которые должно опираться будущее России. «<...> Все они говорят о двух разных сторонах одного и того же предмета, никак не догадываясь, что ничуть не спорят и не перечат друг другу. Один подошел слишком близко к строению, так что видит одну часть его; другой отошел от него слишком далеко, так что видит весь фасад, но по частям не видит. Разумеется, правды больше на стороне славянистов и восточников, потому что они все-таки видят весь фасад и, стало быть, все-таки говорят о главном, а не о частях. Но и на стороне европеистов и западников тоже есть правда, потому что они говорят довольно подробно и отчетливо о той стене, которая стоит перед их глазами; вина их в том только, что из-за карниза, венчающего эту стену, не видится им верхушка всего строения, то есть главы, купола и все, что ни есть в вышине» [3, 217].

Символика этого пластического образа ясно указывает, на каких основах сам писатель предполагал строительство новой России. Здание обновленного, духовно возрожденного российского государства видится Гоголю в образе православного храма. Более всего образность, свойственная пластике архитектуры, пронизывает рассуждения Гоголя о литературном деле - главном деле всей жизни писателя. Сам труд художника, совершенствующего свое произведение, изображается как работа мастерового над отделкой элементов воздвигнутого им здания. Этому способствует соответствующая лексика.

Вот как, например, в статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» Гоголь оценивает этапы творчества Баратынского, который наконец «стал заботиться о материальной отделке стихов» [3, 337]. Или восхищается успехами Языкова в совершенствовании поэтической формы, констатируя «необыкновенную обработку позднейших стихов его», когда поэт стал мастерски «обрабатывать и округлять стих свой» [3, 340-341]. Напротив, говоря об особенностях творческой манеры Вяземского, Гоголь отмечает у него отсутствие «наружной отделки стиха», в противоположность смысловой наполненности [3, 342].

Даже эпитеты, применяемые к оценке самого поэтического слова или стиха, взяты из арсенала пластических определений, характеризующих материальный объект, и вполне могут относиться к постройке из прочного материала - камня или дерева. Таков, по Гоголю, «крепкий и твердый стих» Вяземского, а также «крепкое слово» и «крепкие заметки» Крылова [3, 343-345]. Стих Жуковского, эволюционируя, становится «крепче и тверже» [3, 331]. О себе же Гоголь говорит: «<...> сочинять я должен прочно» [3, 253]. Лексика с подобной семантикой употребляется писателем во множестве и с закономерным постоянством.

Для Гоголя всегда важно было композиционное совершенство произведения, единство и слаженность элементов в его структуре, как важна слаженность несущих конструктивных элементов здания. Написание художественного текста в представлении писателя - это «постройка сочинения» [3, 242], для чего существенно необходимы такие качества словесной конструкции как «склад», «складность», «порядок», «стройность» и др.

Обратимся к главе «Четыре письма к разным лицам по поводу «Мертвых душ». После критических нападок на поэму требовательному к себе Гоголю кажется, что некоторые лирические места «невпопад складу <...> всего сочинения» [3, 242]. Обвиненный в гордости за лирическое воззвание к самой России («Русь! Чего же ты хочешь от меня?»), писатель поспешно называет этот монолог «нескладным выражением истинного чувства» [3, 243]. Второй том «Мертвых душ» он сжигает, как неудавшееся строение: «Я вдруг увидел, в каком беспорядке было то, что я считал уже порядочным и стройным» [3, 252].

«Архитектурность» представления о творческом процессе и его продукте проецируется на замысел «Мертвых душ» как грандиозную трехтомную эпопею, где будет продемонстрирован путь человека от падения к преображению. В письме к П.А. Плетневу из Москвы от 17 марта 1842 г. читаем: «Ничем другим не в силах я заняться теперь, кроме одного постоянного труда моего. Он важен и велик, и вы не судите о нем по той части, которая готовится теперь предстать на свет <...>. Это больше ничего, как только крыльцо к тому дворцу, который во мне строится» [2, 45]. Гоголь повторяет эту мысль почти дословно несколько месяцев спустя, отсылая уже вышедшую первую часть, в письмах Данилевскому и Жуковскому. Последнему Гоголь писал 26 июня 1842 г.: «Это первая часть <.. .> Я переделал ее много с того времени, как читал Вам первые главы, но всё, однако же, не могу не видеть ее малозначительности, в сравнении с другими, имеющими последовать ей, частями. Она, в отношении к ним, всё мне кажется похожею на приделанное губернским архитектором наскоро крыльцо к дворцу, который задуман строиться в колоссальных размерах» [2, 70].

И позже, в «Выбранных местах», осмысливая критические замечания читателей, недовольных обилием персонажей «один пошлее другого» и отсутствием «утешительных явлений» в поэме, Гоголь констатирует: «<...> бедному читателю <...> по прочтении всей книги кажется, как бы точно вышел из какого-то душного погреба на божий свет» [3, 247]. В свете грандиозного замысла, продиктованного представлением о высоком воспитательном значении искусства, автор выказывает несправедливопренебрежительную, умаляющую оценку гениального первого тома, пластически выраженную сравнением с хозяйственной постройкой и крыльцом - незначительным структурным элементом, позволяющим лишь приблизиться к самому зданию.

Гоголь относится к творческому процессу как к священнодействию, поприще литературное для него - храмовое пространство. Примером такого отношения к творчеству является для него Пушкин. «<...> Поэзия была для него святыня - точно какой-то храм. Не входил он туда неопрятный и неприбранный; ничего не вносил туда необдуманного, опрометчивого из собственной жизни своей; не вошла туда нагишом растрепанная действительность» [3, 334].

Такая ответственность художника обусловлена великой целью искусства - служить «незримой ступенью к христианству», ибо современный человек «не в силах встретиться прямо со Христом» [3, 224].

Знаменитая фраза о назначении искусства также проникнута символикой архитектурной образности.

«Строитель» у Гоголя - синоним художника-творца, воспитателя душ человеческих. Ведь поэты собирают в своих произведениях лучшие нравственные качества национальной природы, чтобы «если настанет, наконец, то благодатное время, когда мысль о внутреннем построении человека в таком образе, в каком повелел ему состроитъся бог из самородных начал земли, сделается, наконец, у нас общею по всей России и равно желанною всем, - то чтобы увидели мы, что есть действительно в нас лучшего, собственно нашего, и не позабыли бы его вместить в свое построение. Наши собственные сокровища станут нам открываться больше и больше по мере того, как мы станем внимательнее вчитываться в наших поэтов. По мере большего и лучшего их узнания <...> увидим, что они были не одними казначеями нашими, но отчасти даже и строителями нашими <...>» [3, 356]. Чтобы стало возможным исполнение высокой творческой миссии, художнику необходимо привести в порядок свое «душевное хозяйство», ибо душевное «нестроение» творца непременно скажется в его творении, исказив смысл последнего. «<...> Христианским, высшим воспитанием должен воспитаться теперь поэт», - призывает Гоголь собратьев по перу [3, 359].

Удостоиться дарования Богом мудрости возможно, только «убирая все внутри себя до возможнейшей чистоты, чтобы принять эту небесную гостью, которая пугается жилищ, где не пришло в порядок душевное хозяйство и нет полного согласья во всем. Если же она вступит в daw, тогда начинается для человека небесная жизнь» [3, 220].

Приводимый далее отрывок из молитвы Иоанна Златоустого чрезвычайно показателен. Сопоставление с предыдущей цитатой обнаруживает идентичность пластики образа человеческой души в обоих фрагментах: «Господи Боже мой, вем, яко несмь достоин, ниже доволен, да под кров внидеши храма души моея, занеже весь пуст и палея есть, и не имаши во мне места достойна, еже главу подклонити <...> И якоже не неудостоил еси внити, и свечеряти со грешники в дому Симона прокаженнаго, тако изволив нити и в дом смиренный моея души, прокаженныя и грешныя <...>» [7, 198-199].

Представление о душе как о доме или храме характерно для христианской символики, начиная с времен, когда искусство было неотделимо от религии. Глубокой символичностью в древнем религиозном сознании обладает как само архитектурное сооружение, так и его части. Для прагматичных эпох удивительно, что, например, в древнеегипетской храмовой архитектуре присутствуют элементы, абсолютно лишенные функциональности и наделенные исключительно религиозным смыслом. «Египетская колонна изображает растение, ствол которого часто вырастает из листьев и обычно завершается цветком. Это растение имеет священное, религиозное значение, и весь египетский храм, частью которого является такая колонна, изображает священную рощу» [1, 12]. Искусствовед Н.И. Брунов обращает внимание на то, что «цветок египетской капители не несет горизонтальных частей: над ним помещен прямоугольный каменный блок, который отделяет вертикальную колонну-растение от покоящихся на ней горизонтальных частей, чем особенно наглядно подчеркивается неконструктивная и изобразительно-символическая роль египетской «капители» [1, 12].

Но возможно ли, чтобы представления, органичные для богослова, жившего в четвертом веке, вошли в плоть и кровь художника девятнадцатого столетия, не ограничившись ролью фигур речи в его сочинениях? Анализ функционирования архитектурных образов в «Выбранных местах» свидетельствует о прочной укорененности этих представлений «в глубоком религиозном сознании Гоголя, вышедшего из средневековой украинской деревни» [6, 44].

Поэтому в горячем призыве Гоголя-публициста к согражданам и собратьям по перу о необходимости душевного устроения вырисовываются антропоморфные очертания православного храма. И в облеченной пластикой архитектурного образа мысли о возрождении России сквозят купола духовного Китежа. Гоголь верит, что вернется то время, «когда вера, пламенная, жаркая вера, устремляла все мысли, все умы, все действия к одному, когда художник выше и выше стремился вознести создание свое к небу, к нему одному рвался и пред ним, почти в виду его, благоговейно подымал молящуюся свою руку» [3, 62].

Литература

  • 1. Брунов Н.И. Очерки по истории архитектуры: в трех томах. - М.-Л.: ACADEMIA, 1935. Т. 2.
  • 2. Гоголь Н.В. Собрание сочинений в 14 томах. - М.-Л.: Издательство АН СССР, 1952. Т. 12.
  • 3. Гоголь Н.В. Собрание сочинений в 7 томах. - М.: «Художественная литература», 1986. Т. 6.
  • 4. Гуревич П. Система пластических образов в «Мертвых душах» http://lit. 1 september.ru/2001/12/12_06.htm
  • 5. Дуганов Р. Рисунки русских писателей XVII - начала XX века // Рисунки русских писателей XVII - начала XX века. - М.: «Советская Россия», 1988. С. 3-22.
  • 6. Михед П. Об апостольском проекте Гоголя // Гоголь как явление мировой литературы. - М.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 42-45.
  • 7. Полный православный молитвослов для мирян. - М.: Сретенский монастырь; «Новая книга»; «Ковчег», 1998.

Н. Резниченко

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >