«Город, который бывает виден только в очень хорошую, ясную погоду» (Град Китеж в комедии «Вишнёвый сад» А.П. Чехова)

Второе действие комедии «Вишнёвый сад» открывает многозначительная ремарка: «Поле. Старая, покривившаяся, давно заброшенная часовенка, возле неё колодец, большие камни, когда-то бывшие, по-видимому, могильными плитами, и старая скамья. Видна дорога в усадьбу Гаева. В стороне, возвышаясь, темнеют тополи: там начинается вишнёвый сад. Вдали ряд телеграфных столбов, и далеко-далеко на горизонте неясно обозначается большой город, который бывает виден только в очень хорошую, ясную погоду. Скоро сядет солнце» [11,215].

Что же это за «большой город, который бывает виден только в очень хорошую, ясную погоду»? И откроется ли он когда-нибудь героям «Вишнёвого сада», безмятежно созерцающим сейчас уходящее солнце вблизи «старой, покривившейся, давно заброшенной часовенки» на разорённом людьми и разрушенном временем родовом кладбище? За переменчивой «погодой» и предметными подробностями у Чехова очень часто проступают очертания Вечности. В «Вишнёвом саде» перед нами именно такой случай.

Герои пьесы то и дело и как бы невзначай проговариваются на тему погоды и климата, и всякий раз эти спонтанные реплики несут глубокие подтексты, имеющие самое прямое отношение к той сверхреальности, которую создаёт в комедии символический архетип сада. «Сейчас утренник, мороз в три градуса, а вишня вся в цвету. Не могу одобрить нашего климата. Не могу», - «вздыхает» Епиходов в начале пьесы [11, 198]. Этой грустной реплике самого большого недотёпы предшествует авторская ремарка, открывающая действие: «Рассвет, скоро взойдёт солнце. Уже май, цветут вишнёвые деревья, но в саду холодно, утренник» [11, 197]. Тема холода и зимы пронзительно озвучена перекрёстными репликами Дуняши и Ани: «Дуняша. Вы уехали в великом посту, тогда был снег, был мороз, а теперь? /.../ Аня. Выехала я на страстной неделе, тогда было холодно» [11, 200-201]. Так незаметно задаёт Чехов в своей последней пьесе масштаб последних дней, расширяющий вполне бытовой драматургический конфликт до мировой мистерии.

Одним из первых скрытую мистериальную атмосферу чеховской пьесы почувствовал театральный критик А.Р. Кугель: «Все, вздрагивая и со страхом озираясь, чего-то ждут... Звука лопнувшей струны, грубого появления босяка, торгов, на которых продадут вишнёвый сад. Конец идёт, приближается, несмотря на вечера с фокусами Шарлотты Ивановны, тан-26

цами под оркестр и декламацией. /.../ Вот прообраз жизни, как она рисуется Чехову. Непременно придут смерть, ликвидация, грубая, насильственная, неизбежная, и то, что мы считаем весельем, отдыхом, радостью, -только антракт в ожидании поднятия занавеса над финальной сценой. /.../ Хоронят жизнь. Где-то «лопнула струна». И самые молодые их них, едва расцветающие, как Аня, словно принаряжены во всё белое, с цветами, готовые исчезнуть и умереть» [3, 122, 125].

В эсхатологическом пространстве последней пьесы Чехова «большой город, который виден в очень хорошую, ясную погоду», является вполне очевидной парадигмой Небесного Иерусалима: «И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» [Откр., 21, 2]. «Какой изумительный сад! Белые массы цветов, голубое небо /.../ Весь, весь белый! О сад мой! Ангелы небесные не покинули тебя /.../», - Раневская буквально вторит последнему евангелисту [11,210]. «Сад - Город - Невеста» - это архетипическое «тождество», укоренённое в фольклорной, библейской и литературной традиции, в «Вишнёвом саде» остро резонирует в столкновении характеров, даже таком ослабленном, как в чеховской драматургии. «Да, жизнь в этом доме кончилась... больше уже не будет...», - говорит в финале Варя, так и не ставшая невестой Лопахина. Её житейская драма, в сущности, репродуцирует общую апокалипсическую драму героев чеховской комедии, в сюжете которой суетные и праздные разговоры о сватовстве Лопахина вскрывают разлад корневых, экзистенциальных основ жизни и предвещают гибель Сада и Дома, в котором заживо хоронят старого Фирса - этого genium loci «Вишнёвого сада».

Пьеса завершается глубокой осенью, при той же температуре, что и в начале: «Лопахин. В прошлом году об эту пору уже снег шёл, если припомните, а теперь тихо, солнечно. Только что вот холодно... Градуса три мороза». Те же три градуса мороза... Но - по большому счёту - русский климат в «Вишнёвом саде» измерен не по шкале Цельсия. «Да и разбит у нас градусник», - отвечает Лопахину Варя, и сразу после этих слов со двора раздаётся спасительный голос, дающий повод незадачливому жениху благородно ретироваться [11, 251].

«Да, жизнь в этом доме кончилась... больше уже не будет...» От этой темы холода и предзимья, не зависящих от времени года и неизменно и угрожающе сопутствующих Саду, Дому, Культуре - этому, по выражению Мандельштама, «тончайшему телеологическому теплу», очеловечивающему и согревающему мир [5, 182], - в истории русской литературы протянуты прочные и далеко идущие смысловые нити.

Родившийся в жарких степях Приазовья и навсегда эти степи полюбивший, с особой теплотой относившийся к Украине - родине своего учителя Гоголя, проживший свои последние годы в Крыму, словно бы навсегда вернувшись к первородному, материнскому теплу детства, - несо мненный «душевный южанин» Чехов в своей последней пьесе представил, в сущности, экзистенциальный архетип русской культуры: тепло, окружённое холодом, завёрнутое в онтологическую «фольгу» холода (метафора С. Аверинцева [1, 119]). «И живая ласточка упала / На горячие снега», -напишет семнадцать лет спустя, в год страшной петербургской зимы 1920-го года, ещё один страстный «южанин» от русской литературы, духовно укоренённый в «телеологическом тепле» античности, Осип Мандельштам, подхватывая у уходящего Чехова образ цветущего на морозе сада и тиражируя его культурно-мифологические двойники: восславленного Пушкиным в посланиях южной ссылки и в «Цыганах» римского поэта Овидия, сосланного на север - в край диких скифов; пушкинского же «бедного» Евгения, теснимого копытами Медного всадника и всей холодной каменной громадой имперской столицы; воспетую и оплаканную Некрасовым итальянскую певицу Анджолину Бозио, умершую в Петербурге от жестокой простуды [ 1, 120-121].

В намеченное чеховской ремаркой о «большом городе» семантическое поле «Сад - Город - Небесный Иерусалим» органично вписывается реплика всё той же, похожей на монашку, Вари: «/.../ пошла бы себе в пустынь, потом в Киев ... в Москву, и так бы всё ходила по святым местам... Ходила бы и ходила. Благолепие!» [11, 202]. От этой «бродячей» реплики -прямой путь к ещё одному великому «южанину» от русской литературы -киевлянину Михаилу Булгакову, в творчестве которого нашла, пожалуй, самое убедительное художественное воплощение теософская концепция двух городов - града земного и Града Небесного, принадлежащая Августину Блаженному и трансформировавшаяся впоследствии в среде русских старообрядцев в эсхатологическую утопию о невидимом Граде Китеже.

«Снежный, прекрасный Город» в «Белой гвардии» - реальный Киев времён гражданской войны, интегрированный Булгаковым в мифологему Вечного Города (Рим - Иерусалим) и в августинову концепцию о Граде Божьем, - это город со многими садами: «И было садов в Городе так много, как ни в одном городе мира. Они раскинулись повсюду огромными пятнами, с аллеями, каштанами, оврагами, клёнами и липами. Сады красовались на прекрасных горах, нависших над Днепром, и, уступами поднимаясь, расширяясь, порою пестря миллионами солнечных пятен, порою в нежных сумерках, царствовал вечный Царский сад» [2, 218].

Но сады не только обрамляют (ограждают) булгаковский Город, «прекрасный в морозе и тумане на горах, над Днепром», - они «прошивают» вдоль и поперёк его мистериальное пространство, заявляя о себе в самых неожиданных местах городской застройки. Преследуемый петлюровцами с перекрёстка Прорезной и Владимирской, Алексей Турбин сворачивает на Мало-Провальную, отчаянно отстреливаясь, и, тяжело раненный, уже мысленно прощается с жизнью. «И тут он увидал её в самый момент чуда, в чёрной мшистой стене, ограждавшей наглухо снежный узор деревьев в саду». Чудо спасения Турбина представлено у Булгакова как стремительное восхождение героя и его спасительницы Юлии Рейс через три «белых, сказочных, многоярусных» сада, в которых под снегом цветёт «девственная сирень» [2, 348-349]. Как показал М. Петровский, замечательно разобравший выпадающие из топографии реального Киева «параллельные» эпизоды бегства от смерти Алексея и Николки Турбиных [7, 322-330], «никакая, самая пылкая любовь к своему городу не в состоянии втиснуть описанные в “Белой гвардии” садовые лабиринты в тесноту подлинной Мало-Подвальной улицы, сплошная каменная застройка которой вполне сложилась в начале XX века. Не иначе, как Алексей «воззвал из тесноты», а спасительница «ответила ему из простора» [7, 326]. Скорее всего, как и у Чехова, эти сады открываются у Булгакова чистому сердцем человеку «только в очень хорошую, ясную погоду». Как невидимый град Китеж...

Конечной целью «восхождения» Турбина-старшего становится дом «под стеклянным фонарём», где царит покой, светит «мирный свет сальной свечки в шандале» и всё пронизано уютом и обаянием культуры «старого мира», рушащегося буквально на глазах у героев булгаковского романа. Этот «странный домик», расположенный в белом саду «где-то высоко и далеко от роковой Провальной», чей интерьер ненавязчиво орнаментирован легко уловимой атрибутикой сада, очень похож на «вечный дом» под «уже начинающими зацветать вишнями», который получат в финале главные герои последнего романа Булгакова и который, как оказалось, был списан его автором с чеховского сада и чеховского дома в Ялте [4, 69]. Перефразируя Пушкина, «бывают нестранные сближения»...

В финале «Белой гвардии» над Царским садом и над Днепром поднимается «полночный крест Владимира», рвущийся «в чёрную, мрачную высь» «с грешной и окровавленной земли». В чёрном метельном небе над погибающим Городом проступают черты Небесного Сада - Града Божьего, звёзды которого «останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле», и которые будут видны «только в очень хорошую, ясную погоду»: «Последняя ночь расцвела. Во второй половине её вся тяжёлая синева, завес Бога, облекающий мир, покрылась звёздами. Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим пологом у Царских врат служили всенощную. В алтаре зажигали огоньки, и они проступали на завесе целыми крестами, кустами и квадратами» [2, 427-428]. «О, как я угадал, о, как я всё угадал!» - слова булгаковского Мастера с полным правом можно отнести к Чехову - создателю жанра комедии под знаком Апокалипсиса, который был блестяще унаследован автором «Белой гвардии», «Дней Турбиных», «Бега», «Кабалы святош», «Адама и Евы», «Последних дней», «Мастера и Маргариты» [7, 273-321].

В «Вишнёвом саде», ставшем «центральным нервным узлом» в истории русской литературы, обозначившим границу между её «золотым» и

«серебряным веком», угадан «настоящий - некалендарный двадцатый век» с его «невиданными переменами, неслыханными мятежами» и неизбывной жаждой невидимого Града Китежа - даже перед зрелищем развалин Вечного города и погибающего христианского мира. Замечательно точно и просто сказано об этом в одном из стихотворений Давида Самойлова:

Листвой наполнены деревья,

Деревьями наполнен сад,

А где-то в высшем измеренье

Садами полнится закат.

Но так бывает слишком редко

И если только повезёт,

Чтоб смыслы высшего порядка

Загромождали горизонт.

А чаще нерадивый кравчий

Не льёт нам чашу дополна...

И тщетно бьётся лист, приставший

К стеклу туманного окна.

[9, 150]

Литература

  • 1. Аверинцев С.С. «Чуть мерцает призрачная сцена...»: подступы к смыслу // «Отдай меня, Воронеж...»: Третьи международные мандельштамовские чтения. - Воронеж: Изд-во Воронежск. ун-та, 1995. С. 116-122.
  • 2. Булгаков М.А. Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. - М.: Худож. лит., 1992.
  • 3. Кугель А.Р. Русские драматурги (Очерки театрального критика). -М.: Мир, 1934.
  • 4. Липковская Анна. «Вечный приют» булгаковского Мастера: точный адрес известен? И ArtLine, 1995, № 9. С. 68-69.
  • 5. Мандельштам О.Э. Сочинения: В 2 т. Т. 2. - М.: Худож. лит., 1990.
  • 6. Мифы народов мира. Энциклопедия: В 2 т. Т. 2. - М.: Сов. энциклопедия, 1982.
  • 7. Петровский Мирон. Мастер и Город: Киевские контексты Михаила Булгакова. - СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008.
  • 8. Резниченко Н.А. «Какой изумительный сад!» (Мифологема сада в последней пьесе Чехова и её семантические резонансы в русской литературе XX века) // «Как меня принимали в Харькове» (А.П. Чехов и украинская культура). - Киев: Русское слово, 2011. С. 200-227.
  • 9. Самойлов Д.С. Избр. произведения: В 2 т. Т. 1. - М.: Худож. лит., 1990.
  • 10. Цивьян Т.В. К мифологеме сада // Текст: семантика и структура. -М.: Наука, 1983. С. 140-152.
  • 11. Чехов А.П. Поли. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 13. - М.: Наука, 1986.

М.А. Дмитриева

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >