«Нет судьбы, но есть призыв Господень»: о поэзии Натальи Ануфриевой

Не Ты ли, Господи? Дорогой длинной идти без устали, в пыли, в крови, и вдруг почувствовать в ночи пустынной прикосновение Твоей любви.

Сквозь ночи вьюжные, сквозь ночи темные идти и мучиться так много лет -и вдруг почувствовать: преграды сломаны, Ты близко, Господи, и хлынул свет...

И в свете хлынувшем рыданья глуше, С Тобою, Господи, наедине...

Мою Ты Господи, всю видишь душу -как много темного еще во мне.

Но снова отдано мне детство раннее, травы дыхание и дрожь листа такое близкое, такое дальнее,

такое чистое - как лик Христа [ 1 ]

У каждого человека свой жизненный путь. Но далеко не у каждого он становится духовным восхождением. Жизнь поэта Натальи Ануфриевой -именно такой случай. Она родилась в 1905 году, а умерла в 1990: в этом году двойной юбилей... Детство Натальи Даниловны прошло в Симферополе, на детство пришлась революция и гражданская войиа, прокатившаяся по Крыму страшным кровавым колесом, тиф, голод - все это рано научило девочку жить, поднимаясь над страждущей плотью. Она вспоминала, что от постоянного голода не могла учиться, «не хватало силы воли»: но зато она могла «всецело предаваться своим мечтам и творчеству». Ее мать, Нина Ануфриева, племянница известного врача Николая Арндта, пытавшегося спасти Пушкина, была сестрой милосердия, и, в духе времени - материалисткой: находясь под влиянием матери, Наташа долгое время отвергала Православие, Церковь, но при том не могла остаться равнодушной к страданию Христа, к Его искупительной Жертве -страдание, жертвенность, подвиг самоотвержения всегда значили для нее невероятно много, с детства и всю жизнь держали ее в высоком напряжении чувств. Принять учение Христа - хотя бы чисто моральное -для себя она долго не решалась, оно казалось ей слишком трудным, неисполнимым. Здесь видна цельность натуры, натуры, для которой невозможны теплохладиость и половинчатость: или принимаю до конца или не принимаю вовсе; а сколько людей сегодня легко называют себя православными, не задумываясь о том, могут ли они принять проповеданное Христом, могут ли они жить так, как Он заповедал...

До тридцати лет, то есть до ареста, Наталья Ануфриева писала стихи, которые, в общем, не выделялись из общего потока страстной женской поэзии Серебряного века. Большинство этих стихов - порождение любви к актеру Константину Эггерту, звезде немого еще кино. Ради него она переехала из Крыма в Москву, но счастья ей эта связь не принесла, и позже ей пришлось совершить личный подвиг - найти в себе силы и освободиться от бесплодной иссушающей, обессиливающей страсти. Можно сказать, что тогда она шагнула из себя-женщины в себя-личность, хотя личность, безусловно, женскую. А дальше был крест. В своих воспоминаниях она пишет, что крест человеку Господь посылает - именно тогда, когда человек к нему готов.

Надо сказать, Наталья никогда не принимала и даже не пыталась, в отличие от некоторых других творцов Серебряного века, принять советскую власть. И, видимо, не очень-то это скрывала. Тем более - от друзей. В начале тридцатых ее друзьями становятся Даниил Жуковский и Николай Стефанович, актер Вахтанговского театра, красивый, яркий, талантливый, очень интересный человек. В 1936 году, когда Ануфриеву и

Жуковского арестуют, Стефанович пройдет по их делу свидетелем обвинения. Во время следствия он будет обильно цитировать пламенные антисоветские речи Ануфриевой, не придумав их, вероятно, а просто запомнив или записав. Ануфриева, собственно, не отрицала, что советскую власть не признает. Она держалась на следствии не просто достойно, а героически, жертвенно, беспощадно к себе. Непонятно, как ее не расстреляли: личность и судьба Стефановича, мотивы его поведения -отдельная тема, лично для меня во многом загадочная, интересующихся отсылаю к статье Виталия Шенталинского «Осколки Серебряного века» [3] и к литературному творчеству самого Стефановича, к его замечательной поэме «Страстная седмица» [2], порождённой, может быть, муками раскаявшегося Иуды...

Наталья Ануфриева получила восемь лет, и этот приговор стал своего рода вехой, после которой у нее уже не было и не могло быть никаких метаний, никаких сомнений, не было пути назад - только к Богу, только ко Христу, к тому Единственному, который, как поняла она внезапно во время прогулки в тюремном дворике, смог полюбить все человеческие души так, чтобы ради них взойти на Крест.

Я о жизни тогда не просила, в темноте не искала огня, но моя ненасытная сила снова к жизни вернула меня.

Разве есть ожиданье тревожней? Разве может быть сердце полней?

Ты лишь, Господи, дивный художник непонятной мне жизни моей.

Сохрани же меня и помилуй,

от грозящих мне бед защити,

и мою ненасытную силу

на родной ее путь обрати [1].

В своих позднейших записках она будет спорить с теми своими товарищами по несчастью, которые считали годы, проведенные в Гулаге, выброшенными из жизни: «Я никак не могу с этим согласиться. Разве только безбедное и беспечальное существование может быть названо жизнью? Я никогда так не думала и не чувствовала. Я боялась только того, что может не быть того, что я считала настоящей жизнью, отнюдь не безбедного существования, а высокой напряженности чувств».

Ночь томила гибелью, бедою,

Все чернее становилась тьма...

Но какой печальною звездою

Ты в ночи сияешь, Колыма!

Больше нет смятения и бреда,

Я уже предчувствую зарю,

И за все, что дал Ты мне и не дал,

Господи, Тебя благодарю [1].

В 1946 году Наталья Даниловна вернулась в Феодосию, где ждала ее мать. Но это были голодные послевоенные годы. У Натальи, вчерашней «зэчки», бесправного человека, не было никаких средств к существованию. Выживание в Феодосии, торговля семечками и халвой на рынке, лихорадочная распродажа сохранившейся с дореволюционных времен одежды, отчаянная борьба за жизнь матери, постоянные самообвинения в эгоизме - и бессилие, невозможность маму спасти... Это самая трагическая глава в исповеди Натальи Даниловны. По ее признанию, ей в те годы было тяжелее, чем в лагере: в лагере она, по крайней мере, не отвечала ни за себя (там ей было всё равно, жить или умереть), ни за другого человека...

Через два года после смерти матери Наталью Даниловну вновь арестовали (как повторницу, для подобных арестов не требовалось новых обвинений, достаточно было первого дела) и отправили в Казахстан, затем в Красноярский край, это был все же уже не лагерь, а ссылка - и очень важна ступень духовного пути. Именно там, в ссылке, к ней пришло понимание того, что такое покаяние и что такое Церковь.

Как темно мне от душного плена,

жду минуты, настанет она -

с красоты земной и нетленной

навсегда упадет пелена.

Это сердце сорвется с обрыва,

чтоб в иное лететь бытие,

где горит лучезарное диво -

беззакатное солнце Твое.

И увижу я всё по-иному -свет вечерний и утренний свет, и достигну я Отчего Дома после долгих скитальческих лет.

И увижу я новые зори, небывалую в небе звезду... Как в прохладное тихое море, я в любовь Твою упаду [1].

После освобождения Наталья Даниловна несколько лет жила у друзей, у людей, которые оказались готовыми прийти ей на помощь: потом, уже после реабилитации, получила комнату в коммуналке во Владимире и стала прихожанкой древнего Успенского собора. Какое-то время работала художником на фабрике игрушек. И по-прежнему много писала, От нее осталось много стихов, замечательная поэма «Учитель» и интереснейшая автобиографическая проза. Все это было опубликовано лишь после смерти: при жизни у нее не было никаких надежд на публикацию, и она это знала. И знаете, что главное? Если посмотреть на ее жизнь глазами обычного человека, то это очень несчастная жизнь: цепь страданий, лишений, одиночество, отсутствие всякой надежды на то, что мы привыкли называть успехом. Но разве похожа Наталья Даниловна на несчастную? Нимало не похожа...

Ничего без Тебя не могу я, всё на волю Твою предаю, научи же творить всеблагую милосердную волю Твою.

Выйди ждущему сердцу навстречу, снова душу мою призови возложи на покорные плечи благодатное бремя любви [1].

Литература

  • 1. Ануфриева Н. Стихотворения - http://www.stihi.ru/2001/01/17-215
  • 2 Стефанович Н.В. Страстная Неделя: Избранные стихотворения и поэмы. - М., 2004.
  • 3. Шенталинский В. Осколки серебряного века // Новый мир. №№5-6, 1998.

П. Е. Фокин

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >