Несоветский советский писатель Александр Зиновьев

Александр Зиновьев вошёл в историю мировой литературы как писатель, предложивший человечеству новый тип художественного постижения и осмысления действительности. Он назвал созданный им жанр социологическим. Книги Зиновьева организованы единой авторской волей и органически связаны друг с другом. Подобно своим великим современникам

У. Фолкнеру, Р.Р. Толкину, Г.Г. Маркесу, Зиновьев создал целостный художественный мир, существующий и развивающийся по своим законам. Более того, и в этом он уникален, его творческое наследие образует полноценную единоличную литературу, с индивидуальной идеологией и поэтикой.

Главным предметом его художественного исследования стал советский мир. Зиновьев утверждал: «Советский народ первым в истории человечества проложил путь к коммунизму. Подчеркиваю, я не употребляю здесь оценок и не хочу сказать, что это хорошо или плохо, а лишь констатирую факт. И описать, что на самом деле представляет собою новое общество, есть историческая привилегия именно советского писателя. И глупо отдавать её другому, глупо упускать возможность создания на этом материале и новыми языковыми средствами нового феномена в литературе. Я утверждаю, что советские писатели (т. е. писатели, живущие в Советском Союзе и знающие советский образ жизни) имеют реальную возможность описать нарождающееся коммунистическое общество во всей глубине и полноте. И если современную русскоязычную литературу, создаваемую на материале советской жизни и советскими (в упомянутом смысле) писателями, отнести к литературе советской, то лишь в ней есть возможность для литературного прогресса. Я уверен, что эта литература будет пробивать себе дорогу несмотря ни на какие запреты. Так вот, я отношусь к этой линии русскоязычной советской литературы. Нравится это мне или нет, буду я это признавать субъективно или нет, никакой роли не играет. Это есть реальный факт» [2, 83].

Зиновьев решительно расширил тематический диапазон советской литературы. Сменил частоту вещания. С длинных волн государственного официоза - на УКВ «сарафанного радио». Он «вёл трансляцию» не из Кремлёвского Дворца съездов и Красной площади, а из коммунальных квартир, спален, кухонь, сортиров, с лестничных площадок, из рабочих кабинетов, с мест для курения и забегаловок, ларьков, улиц, дворов, подворотен - с мест без событий.

С мест бытия.

Его микрофоны «были установлены» в самых неожиданных местах и улавливали не голоса с высоких трибун, а бытовую речь обывателей, интеллигентские разговоры, пьяный трёп, крик, хрипы, ругань, раздражение, недовольство, блажь, трусость, завистливое шипение и мстительный шёпот - шумы безвременья.

Гул эпохи.

Он «вёл репортаж» не о съездах победителей и полётах в космос, а о том, что у всех на виду, на что никто не обращает внимания, что «неинтересно», потому что разумеется само собой. О распорядке рабочего дня, о хозяйственных заботах, о походах в магазин, о стоянии в очередях, о препирательствах с соседями, разборках с домашними, дружеских посиделках, пьяных загулах, любовных похождениях - о пустом.

О главном.

Он попытался в своих книгах представить советскую жизнь такой, какой она есть на самом деле. Без глянца. Без ретуши. Без купюр.

Его герои много и свободно говорят об актуальной внутренней политике СССР, критикуют поведение действующих руководителей партии и правительства, иронизируют, рассказывают о них анекдоты, сочувственно обсуждают проблемы диссидентства, с жадностью читают самиздат, старательно слушают иностранные радиостанции, заинтересованно дискутируют об индивидуальном терроре, в частности, о покушении полковника Ильина на Брежнева и взрывах в московском метро. Для официальной советской литературы это была «мёртвая зона».

Не меньше внимания уделяют герои Зиновьева экономическим вопросам, малым и недостаточным зарплатам, плохому качеству товаров и услуг, дефициту продуктов, теневому бизнесу, блату. И это предмет постоянного интереса не только представителей люмпенизированной части населения, но и вполне благополучных граждан. Это - главная забота для всех. А для героев советской литературы всё это - досадные мелочи. Они о них говорят редко, ещё реже о них думают. Их это мало заботит, а те, кто на этом сосредоточен - достойны осуждения, если вообще достойны внимания. Им нет места в искусстве социалистического реализма. Они в нём -изгои.

Проблемы социального неравенства при социализме для советской литературы, для советского искусства в принципе не существует. Это самая главная тайна советской идеологии, упрятанная, как игла жизни Кощея Бессмертного, в тридцать три укрытия. Покушение на неё равносильно государственному преступлению. Советские художники об этом знают отлично. Они не просто обходят эту проблему стороной. В советском искусстве существует определённое клише в изображении руководителей любых рангов. Всячески подчёркивается их демократизм, почти героическая жертвенность на производстве (особенно в ситуациях аврала или аварий), пренебрежение здоровьем и отдыхом, бытовая и (часто) семейная неустроенность. О том, что любой мало-мальски значимый начальник обладает набором привилегий и чем выше пост, тем масштаб этих привилегий растёт в геометрической прогрессии, об этом ни полслова.

Советский руководитель в изображении советского искусства обладает одной привилегией - быть всегда на передовой, подавая пример самоотверженности и верности коммунистическим идеалам. Конечно, встречаются и прохиндеи, использующие в корыстных целях служебное положение, но они представляют собой исключение и в итоге несут если не юридическое, то эстетическое наказание. Для Зиновьева тема социального неравенства - одна из центральных. Он говорит о ней, показывает эту сторону советского миропорядка с неуклонной настойчивостью. Все его герои, кроме отдельных отщепенцев, ведут борьбу против социальной справедливости - за возможность занять на социальной лестнице наиболее высокую ступень. И для этого все средства хороши.

Зиновьев подробно и внимательно описывает отношения, которые возникают между человеком и коллективом. На производстве, во время собраний, в быту, на отдыхе. Его герои включены в коллектив, являются частью коллектива, действуют в нём и через него, испытывают его давление и помощь, находят поддержку, подвергаются репрессиям. Для советской литературы, трудовой коллектив - априорное благо. Не просто сила, а сила добра и света. Он всегда прав и неоспорим. Зиновьев отвергает этот пропагандистский миф и сосредотачивается на сложной и неоднозначной роли коллектива в структуре советского общества. Герои Зиновьева находятся в самых разнообразных отношениях с КГБ. Кто-то является объектом преследования, кто-то сотрудничает с картельными органами официально, кто-то - на добровольной основе, кто-то использует ситуацию в корыстных целях. В романах Зиновьева слежка и доносительство представлены в качестве нормальной социальной практики советских людей. В официальной советской литературе офицеры КГБ и их осведомители могли быть героями только шпионских романов. Роль КГБ в повседневной жизни советского общества была для писателей табуирована.

Одной из базовых тем Зиновьева является пьянство как социальная норма советского образа жизни. Все его герои пьют, вне зависимости от воспитания, образования, занимаемой должности, социального статуса, национальности и пола. В официальной советской литературе пьянство -объект сатиры. Пьяницы представляют собой отдельные индивидуальные проявления асоциального поведения. Они - исключения и «пережиток» прошлого. Лозунг советской литературы: «Пьянству - бой!». Сочувствия -ноль. Однозначное презрение и насмешка. О пьянстве как социальном феномене, порождённом общественной системой, речи быть не могло. Зиновьев всматривается в эту проблему пристально.

Ханжески отворачивалась советская литература и от сюжетов сексуального содержания. «В СССР секса нет!» - эта фраза, прозвучавшая на заре эпохи гласности, адекватно соответствовала той картине мира, которая существовала в пространстве советской пропаганды. О любви писались километры стихов и прозы, но до секса у советских литературных героев дело не доходило. Даже среди гетеросексуальных пар! А слово «гомосексуализм» советские писатели даже не подозревали с какого конца писать и какими буквами. Об этом разве что в «Медицинской энциклопедии» можно было прочесть. И как о явлении буржуазной культуры. Но если и случалось вдруг каким-либо неведомым для советского искусства образом соитие влюблённых, то оно было именно случаем и событием - и для героев, и для автора, и для читателей. Но, вообще-то, предел сексуальных отношений в советском искусстве - поцелуй. Откуда только дети брались? Из капусты, должно быть. Герои Зиновьева вступают в регулярные половые связи, обсуждают возможности и условия занятия сексом, интересуются сексуальными техниками. Для них это так же естественно, как пьянство и доносительство. И гомосексуалисты между ними встречаются.

Кроме секса не было в советской мире также биологических уродов и инвалидов. Ещё в рамках военной тематики инвалидам было позволено существовать в советском искусстве, и то - в военное время. И желательно в «исправленном» виде, как «настоящий человек» лётчик Маресьев. А инвалиды труда уже оказывались исключительно предметом бумаготворческой деятельности собесов. Об иных категориях несчастных почти не вспоминали. Калеки и физически неполноценные люди, убогие, больные как социальные объекты привлекают внимание Зиновьева не меньше, чем другие категории и типы. Он рассматривает их вовсе не с модной сегодня гуманистической или христианской позиции, а именно как специфические элементы общества, которые так же, как и все, ведут свою борьбу за социальные привилегии.

Особое место в романах Зиновьева занимает проблематика подлинного исторического прошлого СССР. Революция, Ленин, Сталин, Великая отечественная война обсуждаются без обиняков, без оглядки на идеологические установки, формулировки, клише. Никакой героизации, никаких запретных сюжетов. С точки зрения обывателя. Как в жизни миллионов, а не в судьбах отдельных героев. Со страхом за свою жизнь и жизнь своих близких, с попытками выжить любой ценой, с мыслями, как выгадать и поживиться. Историческое прошлое, для героев Зиновьева, не героический эпос, а личный опыт - их собственный, их родственников, друзей, знакомых.

Предметом изображения и рефлексии Зиновьева стал сам язык советского человека. Вполне грамотный, прошедший обработку системой всеобщего среднего образования. Достаточно унифицированный нормативной стилистикой средств массовой информации. Это язык словаря С.И. Ожегова, пособий по практической стилистике Д.Э. Розенталя. Недоверчиво косящийся на историзмы и снисходительно допускающий диалектизмы. Насыщенный абстрактными понятиями и идеологическими клише. Язык, объединяющий людей разных социальных страт, создающий иллюзию равенства. Одновременно, это язык утомительной и безысходной борьбы за существование, переполненный грубостью, цинизмом, ругательствами и жаргоном. Обсценная лексика постоянно смешивается с лексикой нормативной, третирует её, ставит под сомнение, смеётся и издевается. Русский мат - неудержимый протест против социального насилия коммунистической системы, явленной в языке. Он - орудие советского человека в отстаивании своих прав, своей индивидуальности, своего достоинства. Постоянная ирония и усмешка - попытка отгородиться от тотального коллективизма, стремление защититься от разгула законов коммунальное™. Этот язык порождает свою литературу - в фольклорных и полуфольклор-ных формах: анекдот, устную новеллу («байку»), «безобразный стих», бар довскую песню. Наличие подобной альтернативной литературы Зиновьев рассматривает также сквозь призму социологии. Он не претендует на филологические лавры. Он лишь констатирует ситуацию всеобщего двоемыслия, неизбежную и обязательную для этого типа социума.

Романы Зиновьева охватывают всю проблематику советского мира и исследуют её с разных точек зрения: сверху, снизу, сбоку, изнутри, с изнанки. Он сознательно избегает подробного разговора лишь на тему о тюрьмах и лагерях - в присутствии Шаламова и Солженицына он считает это излишним. Он только указывает на то, что массовые репрессии имели не только политическую, но и экономическую подоплёку, представляли собой идеологически мотивированный источник дешёвой рабочей силы. Он решается сказать и о том, что массовые репрессии не определяли общего пафоса эпохи. Они были жутким и неизбежным средством, но отнюдь не целью революции. Видеть в них всё содержание советского социального эксперимента, значит либо ничего не понимать, либо намеренно искажать действительность.

Благодаря Зиновьеву стало ясно, что советский мир не есть явление сугубо идеологического порядка. Он строится на идеологической основе, идеология играет роль главной скрепы его, но природа советскости лежит в иной области. Истоки её в особом типе социального устройства. Советский мир - явление историческое. Советскость - типологическое. Его книги - портрет эпохи. Свидетельство. Документ. Его книги - описание социальной системы. Теоретическое обоснование. «Техпаспорт».

Опираясь на хорошо знакомую ему фактуру советского мира, используя её в качестве конкретного материала, богатого деталями и подробностями, Зиновьев исследовал социальную сущность советскости. Открывал, описывал и представлял её законы. В их взаимосвязях и борьбе. В становлении, развитии и деградации. Фиксировал доминанты. Выявлял тенденции. Специфика авторской позиции Зиновьева в том, что он не изобличает пороки и недостатки советской социально-политической системы, как это может показаться на первый взгляд (а многим его читателям так и казалось всегда), а говорит о них как о явлениях органических, свойственных ей - не искажающих её, и даже не порождаемых ею, а присущих ей, её конституирующих. Это не пороки и недостатки, утверждает Зиновьев, это — норма. Как Пушкин когда-то говорил о том, что художника следует судить по законам, им самим для себя установленным, так Зиновьев настаивает на том, что оценивать социальную систему нужно по законам, которые ей присущи, её образуют, а не по меркам иных, пусть даже самых прогрессивных и гуманных форм человеческого общежития. Рождённый ползать летать не может. И не должен! Осуждать его за это - или лицемерие, или отчаянная глупость.

Зиновьев первый, а, возможно, единственный, кто увидел и осознал культурно-историческую ценность советской повседневности, мировое значение негероических будней страны Советов. Советский мир был абсолютно уникальным цивилизационным явлением. Главной исторической сенсацией XX века. Он привлекал пристальное внимание всего человечества. Одни смотрели на него с надеждой, другие - со страхом. Для кого-то он представлял пример для подражания, образец. Иные воспринимали его как наваждение, жупел. Он был союзник и враг. Осуществлённая мечта и сбывшийся кошмар. Сладкая ложь и горькая правда. И всем он был интересен. Все хотели знать подробности. Всё как есть. Потому с такой жадностью накинулись на советское искусство - советскую литературу, живопись, кино. Не сразу распознали в нём агитку, да и социалистический реализм не сразу восторжествовал. Но если произведения первых лет становления советского общества ещё как-то отражали реальность, то чем дальше, тем меньше в них было живого и подлинного, и всё больше условного и искусственного. Советское искусство стало заслоном советской жизни. Декорацией и железным занавесом. Оно легло на советскую жизнь красочным покровом, скрыв её от всего остального мира. И как советские люди пытались сквозь гудение глушилок разобрать в своих радиоприёмниках голоса, несущие весть из западной жизни, так западные люди вслушивались в каждый живой голос, доносившийся из СССР.

Книги Зиновьева стали настоящим информационным каналом, на котором вместе с новостями и репортажами шли аналитические программы, звучали экспертные оценки и комментарии, транслировались научно-популярные и литературно-художественные передачи. Он последовательно и беспристрастно разворачивал панораму советской жизни, обнаруживал её логику и строй. Он говорил об очевидных вещах, которые не позволялось видеть официальному искусству. Он смотрел на эти вещи непредвзятым взглядом - без апологетики или критиканства, и предлагал читателям также трезво смотреть на них. Не любить или ненавидеть, а - знать и понимать. Он называл эти вещи их настоящими именами и заставлял своих читателей не бояться повторять за ним. Это было то, что нужно. То, чего так долго ждали. Книги Зиновьева несли знание, ставили проблему, озадачивали. Давали пищу для ума. Бередили душу. Призывали к действию. К деятельности.

В своё время П. Вайль и А. Генис предложили осмысление зиновьев-ской поэтики через категорию мениппеи (как её определил М.М. Бахтин): «В поисках новых форм воплощения своей модели действительности Зиновьев пошёл по давным-давно заросшей тропе синкретического сознания. Как эмбрион повторяет эволюционные ходы, так “Зияющие высоты” - историю литературы. Симпосионы Платона, аттическую комедию, карнавальный роман, просветительские трактаты... Синкретизм же заключается в том, что он соединил два теоретически несоединяемых способа познания: художественный и научный. Очевидный эклектизм формы, демонстративное отсутствие композиции поражает, тем не менее, отчётливым литературным единством. Объясняет это мениппейный характер сюжета: история самопознания общества. <...> Как и полагается в мениппее, - герои книги мудрецы, лишённые индивидуальных характеристик. Они марионетки, выполняющие функции развития главной идеи. Эстетика парадокса, которая постулирована уже в заглавии, обслуживает карнавализиро-ванную модель мира: Вселенная без мозжечка. Отсутствие иерархии, вернее, множественность иерархий - по уму, по чинам, по месту - предполагает аморфную конструкцию книги. По сути дела, это энциклопедия человеческой мысли о человечестве. А в качестве таковой она включает в себя любой материал»[1, 158-159]. Наблюдения критиков относятся в первую очередь к «Зияющим высотам» и в известной степени отражают специфические художественные особенности этой книги. Мениппейный дискурс оставался близок Зиновьеву и впоследствии, но он никогда не держался за него как за свой «фирменный» стиль. Рассматривать сквозь призму менип-пеи всё литературное наследие Зиновьева было бы ошибочным. Оно художественно богаче и содержательнее.

Суть зиновьевского метода в том, что художественную реальность своих произведений он создавал вслед и в развитие разработанной им социологической теории коммунальное™, описывающей базовые принципы организации человеческого общества вне зависимости от исторических форм их проявления. Такие традиционные средства построения художественного мира как сюжетность, описательная изобразительность, типизация, психологизм в произведениях Зиновьева сознательно редуцированы и уступают место аналитичности и логическому конструированию. В «социологической» литературе Зиновьева впервые в мировом искусстве средством художественной выразительности стал сам принцип научного мышления - метод восхождения от абстрактного к конкретному.

Его книги представляют собой тексты, фрагментированные на небольшие, порой в один абзац, а то и в одно предложение, сегменты, каждый из которых обладает частной смысловой завершённостью, содержит в себе целостное высказывание. Эти фрагменты суть отвлечения какой-то одной стороны описываемого Зиновьевым мира, абстрагирование одной из граней его. По ходу развёртывания художественного исследования они выстраиваются в определённые ряды и цепи, накапливая конкретику и обретая полноту. В процессе ритмического чередования фрагментов, переплетения смысловых рядов устанавливаются содержательные связи, которые в конечном итоге дают конкретную картину целого.

«Персонажи» произведений Зиновьева, не лица или характеры, а частично персонифицированные идеи и социальные категории. В октябре 1978 в интервью радио «Свобода», рассказывая об истории создания «Зияющих высот», Зиновьев так характеризовал свой метод: «Я решил писать художественную литературу, но именно о социальных законах человеческого бытия и их проявлении в поведении и сознании людей. Так что главные герои моей книги - не Иваны, Матрёны, собачки, бабочки и прочая живность, а законы бытия как таковые. <...> Я решил сделать сами законы бытия активными персонажами книги, показать, как они чувствуют себя в нашем обществе, чем занимаются, как общаются между собой и т. д. Но показать их не теми мистическими, то благородными, то жестокими, то добрыми, то страшными, но всегда великими феноменами бытия, какими их изображает официальная идеология и жалкая социологическая, с позволения сказать, наука, а обычными грязными ничтожествами, какими они и являются на самом деле» [3, 11].

«Социологическая» литература, созданная Зиновьевым, в основе своей сохраняет образную природу, что, собственно, и позволяет её считать формой именно художественного, а не специального научного творчества. Логически организованная научная мысль сама по себе обладает эстетической выразительностью, но вне художественной образности она обречена на линейность и схематизм. Художественный образ объёмен по своей природе. Помещённый в поле логической мысли он способствует её концентрации, образует центр взаимосвязей и конфликтов. Способность художественного образа сгущать в себе множественные, иногда взаимоисключающие смыслы использована Зиновьевым в целях недогматической организации человеческой мысли, её визуализации и усвоения. Образ, как и мысль, Зиновьев подвергает предварительной логической обработке, поэтому он всегда содержательно внятен и структурно определён. Он «работает» в паре с мыслью, ио не иллюстрирует её, а обогащает новыми возможностями выражения, придаёт мысли эмоциональную насыщенность и психологическую убедительность.

Образность Зиновьева антропоморфна, но это вовсе не означает, что действующие в его книгах герои суть литературные характеры. Психология его мало интересует. О ней уже достаточно написали русские классики. Нет смысла жевать разжёванное. Но это и не маски комедии дель арте, хотя им и присвоены масочные прозвища - Критик, Социолог, Певец, Мазила, Болтун и т. п. Их нельзя определить каким-то одним свойством, одним качеством - постоянным и неизменным во всех ситуациях. Они внутренне сложны и находятся в постоянной динамике, в развитии. Они, скорее, знаки, обозначения определённых социальных объектов. Зиновьеву в них важно и интересно не человеческое, а социальное. Содержание его книг составляет описание связей, возникающих между социальными объектами, исследование социальных структур, образующихся в ходе взаимодействия социальных объектов разного уровня. Мышление Зиновьева системно. В его книгах нет смысловых лакун и переборов и, соответственно, нет художественных провисаний или излишеств. Каждый образ не просто на своём месте - он столь же необходим, сколь и достаточен. Такой системный принцип организации художественного мира позволял Зиновьеву удерживать гигантские объёмы фрагментированного текста в содержательной стройности и эстетическом равновесии.

Для книг Зиновьева как произведений социологического жанра в целом характерна композиционная структура, состоящая из трёх смыслообразующих элементов: личность - учреждение - город. Они определяют три основных уровня коммунальное™, на материале которых писатель художественно осваивает социальную практику человеческих сообществ. Эти три уровня находятся между собой в отношениях дополнительности, они обладают общими свойствами, но различаются формой и характером их проявления. Во взаимодействии этих трёх элементов своеобразного «социологического треугольника» возникает сложная матрица разнообразных типов человеческих отношений - межличностных, производственных, политических. Внутри социальной «клеточки» (в терминологии Зиновьева) и вне её - в «межклеточном пространстве». Эта матрица, по версии Зиновьев, применима и к более масштабным социальным образованиям, таким, как страна, этнос, человечество. «Социологический треугольник» выделен Зиновьевым из более широкого контекста реальности, но не исключён из неё. Он существует в этой реальности и обращён к ней. Он её составная часть и - слепок.

В каждом тексте Зиновьева таких «социологических треугольников» обычно несколько (порой - несколько десятков, как, например, в романах «Зияющие высоты», «В преддверии рая», «Жёлтый дом»), В большинстве произведений можно выделить главный «социологический треугольник», рядом с которым, а иногда включая в свой состав одну из «вершин» главного треугольника, присутствуют «треугольники»-дублёры, своеобразные «двойники» (что-то наподобие образов-«двойников» в романах Достоевского, с той разницей, что у Зиновьева представлено «двойничество» не лиц, а социальных структур). Сама их множественность является средством художественной инвариантности описываемой Зиновьевым социальной действительности и одновременно утверждением неизменности базовых структур и связей. «Социологические треугольники» Зиновьева, объединяясь друг с другом, частично накладываясь или пересекаясь, создают своеобразную кристаллическую структуру его книг, жёсткую и в то же время достаточно подвижную, в которой вдумчивый читатель, смеясь и содрогаясь, с благодарностью узнаёт живые черты «живой жизни». В такой композиционной структуре нашла воплощение важнейшая для Зиновьева мысль о бесконечном многообразии социального мира, его непрерывной подвижности и изменчивости, с одной стороны, и о существовании объективных законов его самоорганизации, с другой.

Не менее важным композиционным элементом многих романов Зиновьева является присутствие в их системе образов в качестве действующего «персонажа» некоего теоретического текста - обычно в виде рукописи, которую читают и обсуждают герои. Иногда таких текстов«персонажей» несколько (среди них могут быть тексты иного литературного качества, например, поэтические, как «Баллада о неудавшемся лётчике» в «Зияющих высотах» и в «В преддверии рая» или «Евангелие для Ивана»). Подобные тексты-«персонажи» впервые появляются и получают законную эстетическую «прописку» в идеологических романах Достоевского - статья Раскольникова в «Преступлении и наказании», предсмертная исповедь Ипполита в «Идиоте», теория Шигалева и «Исповедь» Ставрогина в «Бесах», поэма Ивана Карамазова «Великий Инквизитор» в «Братьях Карамазовых». У Достоевского они обычно предъявляются читателю в цельном, законченном виде и напоминают вставные новеллы, хотя не являются таковыми по своей сути. Более сложная структура предъявления текста-«персонажа» найдена Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита», в котором роман Мастера о Пилате возникает отдельными своими страницами и сценами на протяжении всего повествования, перемежаясь, накладываясь и в эпилоге сливаясь с другими сюжетными линиями. Текст-«персонаж» в буквальном смысле слова становится «действующим лицом», участвует в развитии сюжета на равнее с традиционными (антропоморфными) персонажами, вступает с ними в контакт, воздействует на них, руководит ими. Подобная сюжетно-композиционная структура использована и Зиновьевым. Скорее всего, она подсказана как раз чтением романа Булгакова.

Обращение Зиновьева к такому композиционному приёму не только формально оправдывает включение в текст его романов теоретических, публицистических, стихотворных фрагментов, но отражает его понимание действительности как совокупности наличествующих в физическом мире предметов, событий, лиц, поступков, обстоятельств и различного рода высказываний о них, их специфических ментальных двойников. Мышление, рефлексия, умозаключение, оценка, теория, программа и т. д., зафиксированные в языке, в тексте, утверждает и убеждает Зиновьев (вслед за Достоевским и Булгаковым), суть полноценные объекты реальности, они обладают самостоятельностью и входят в её состав на равных правах с объектами материального мира, активно с ними взаимодействуют, оказывают влияние, определяют их судьбу.

«Социологическая» литература Зиновьева ориентирована на классическую систему литературных видов и родов, по-своему адаптирует сложившуюся жанровую систему. В творчестве Зиновьева в «социологической» модификации представлены нравоописательный, производственный, семейно-бытовой, любовный, психологический, исторический, детективный, шпионский, политический, авантюрный, философский, научно-фантастический и другие жанры. В то же время Зиновьев никогда не работает в каком-то одном эстетическом дискурсе. Богатство и многообразие действительности он показывает, непрерывно меняя не только точку зрения или ракурс изображения, но и саму художественную оптику. В его книгах, как в самой жизни, от великого до смешного - один шаг, так же как «один шаг» от задушевной исповеди до доноса, от демагогической околесицы до научного силлогизма, от платоновского диалога до лирического стихотворения, от плаката и монументальной пропаганды до карикатуры и анекдота, от проповеди до оскорбления, от идиллии до гротеска.

Это, однако, не постмодернизм, уравнивающий между собой все элементы художественного целого. Для мира Зиновьева как раз важны именно разные уровни и масштабы, сам перепад эстетического давления, его амплитуда. Только в горниле эстетических конфликтов возникает уникальный сплав социологической поэтики Зиновьева. Драматургия художественных форм, столкновение приёмов и средств выявляют сюжетные узлы, усиливают напряжение писательской мысли, заставляя читателя пребывать в постоянной интеллектуальной работе, в неослабевающем духовном сотворчестве.

Зиновьев не только художник-мыслитель, он - художник-педагог, воспитатель мысли. Читатель, пройдя вслед за автором по всем ступеням познания, в финале не просто оказывается обладателем важной и многообразной информации, он обретает навык самостоятельного интеллектуально-эстетического постижения мира, получает опыт деятельного участия в ментальном и практическом его освоении.

Литература

  • 1. Вайль П., Генис А. Вселенная без мозжечка. Зиновьев и мениппея // Время и мы. - Иерусалим, 1979. № 39. С. 158-159.
  • 2. Зиновьев А.А. Заметки о литературе // Зиновьев А.А. Мы и Запад. - Lausanne: L’Age d’Homme, 1981. С. 83.
  • 3. Зиновьев А.А. Без иллюзий. - Lausanne: L’Age d’Homme, 1979. -С. И.

Е.А. Иванова

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >