ЛЕКСИКА И КОНЦЕПТЫ

Первые годы реформ: новые явления в политическом и повседневном дискурсе в конце 1980 — начале 1990-х гг

1980--НАЧАЛЕ 1990-х гг.

Изменения в средствах массовой информации и в употреблении языка

Советский тоталитарный язык

Уже через десять лет после Октябрьской революции А. М. Сели-щев (1928: 187) указал на ритуальную функцию политического языка: «При процессиях, манифестациях, шествиях на развевающихся красных и бордовых знаменах нашиты лозунги. Но сущность этих лозунгов не воспринимается остро. Это речевые знаки, приличествующие данному обстоятельству, моменту». В процессе укрепления власти партии в Советском Союзе формировался вариант языка, который употреблялся не только для политических тем, но и в экономической и культурной сфере, а также и во всей общественной жизни. Существенные черты этого варианта языка, который называли по Orwell Newspeak (новояз), описали Seriot (1985), Weiss (1986) и другие. Политически и идеологически релевантный текст был неприкосновенен наподобие средневекового текста: важен был сам текст как таковой, цитировать его можно было только дословно и он нуждался в одобрении верховными цензурными органами, и при этом сам продуцент текста как таковой вообще не имел значения (ср.: Weiss 1986: 263). Лишенный содержания, ритуальный вариант русского языка в течение 75 лет партийной власти охватывал почти все области общественной жизни людей. Как тоталитарный в собственном смысле слова язык, т. е. как всеохватывающий язык, советский новояз влиял также и на частную жизнь (ср.: Young 1991: 8) и определял употре бление языка, но по меньшей мере не везде, например, вне легендарной русской кухни, которая почти одна сохранилась для откровенных разговоров. Тоталитарный язык — это язык, вооруженный до зубов, за учредителями которого сохраняется власть над жизнью и смертью граждан, когда одно неверное слово или неправильная цитата могут иметь опасные, вплоть до жизнеопасных, последствия1. Faye (1977, 1: 498) называет тоталитарный язык языком, способным «репертуаром ограниченных понятий вызвать такой неограниченный процесс, как история», а также способным «делать приемлемые поля для того действия, которое приводит к войне» (подчеркнуто в оригинале).

С другой стороны, ритуальная функция языка при всех ее серьезных, вплоть до жизнеопасных, аспектах, могла быть не лишена и определенного ситуативного комизма, прежде всего тогда, когда она употреблялась только для выполнения бюрократических требований. А. Галич это непревзойденным образом изобразил в карикатурном виде в стихотворении «О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира» (Галич 1991). Клима Петровича как обязательного представителя рабочего класса привозят на партийной машине на митинг, где он должен выступить с уже приготовленной для него речью против сионистского империализма и в защиту мира. И только когда он уже во второй раз прочитал вслух «Как мать... и как женщина», он призадумывается, испуганно смотрит в публику, но так как замечает, что никто не обратил на это внимания, он дочитывает до конца свою явно перепутанную речь, после чего его привычно благодарят, используя стандартные выражения, за то, что «очень верно осветил положение», и также бурными аплодисментами[1] .

Тоталитарное государство угрожает своим гражданам увольнением с работы, тюрьмой, ссылкой и другими наказаниями, у него есть более эффективные средства, чем язык, для того, чтобы принудить граждан к нужному поведению. Поэтому оно может свести язык к ритуальной функции, которая со своими кванторами всеобщности, сопоставлением своего и чужого (свое : чужое', мы : они), невысказанными специфическими импликатурами и т. д., как было пока

зано Серио и Вайс (ср.: Seriot 1985; Weiss 1986), наилучшим образом способствует сохранению существующего соотношения сил. Однако уже Сталин в свое время понимал, что для того, чтобы побудить массы к настоящим подвигам, нужна естественная спонтанная речь, достигающая сердца людей, и в начале войны, 6 ноября 1941 г., обратился к своим согражданам не новоязом, а с обращением братья и сестры.

Тоталитарный язык не всегда лишен содержания, но за исключением выступления Хрущева на XX съезде партии (1956) существенная политическая информация советской системы довольно часто была скрыта между строк, а о политическом будущем страны надо было судить по комментариям в скобках, приведенным после цитат речи членов политбюро, например: бурные аплодисменты, бурные, продолжительные аплодисменты’, бурные, продолжительные аплодисменты, все встают.

Демократическая система не может позволить себе полностью отказаться от содержания высказываний, или, по меньшей мере, только до определенной степени. Она обязана словами убедить граждан в политической системе тогда, когда массы в демократической системе надо убедить еще и действиями. Так, например, несмотря на то что Горбачев в свое время в первую очередь стремился к ускорению экономики страны, а не к ее демократизации, он с самого начала понял, что для того, чтобы провести реформы в жизнь, нужна реорганизация прессы. Целью настоящей главы является описание изменения политического дискурса, начавшееся с прихода Горбачева к власти. Политический дискурс противников реформы и близких им средств массовой информации не принимаются во внимание.

Новое в политическом дискурсе со времен Горбачева охватывает все области языковой компетенции, что можно изобразить в виде модели трех концентрических кругов. Снаружи — энциклопедическое знание, или знание о мире, затем знание об употреблении языка, или лингвистическая прагматика; а внутренний круг занимают чисто лингвистические знания, то есть грамматика и лексика (ср.: Rathmayr 1991). На некоторых примерах попытаемся изложить самые существенные направления развития, причем из-за многосторонности и объемности тематики некоторые подробности будут опущены.

Эмпирическим материалом, на основе анализа которого получились приведенные далее результаты, служат в первую очередь направленные на реформу печатные СМИ, на которые будем ссылаться при помощи общепринятых сокращений[2], кроме того, радиопередачи Первой московской радиопрограммы и телепередачи Центральной московской программы и станции Останкино.

  • [1] Наряду с лагерями и с показательными процессами надо вспомнить и о многих научных трудах, которые нельзя было публиковать, таких как, например, лингвистические диссертации, которые содержали цитату Мельчука. 2 Malzev (1981: 212) приписывает эту «речь» жанру «речей из окна» (Fensterreden).
  • [2] Применяются обычные сокращения анализируемых газет и журналов: БИКИ — «Бюллетень иностранной коммерческой информации», И — «Известия», К — «Коммерсантъ», ЛГ — «Литературная газета», МН — «Московские новости», Н — «Неделя», П — «Правда», О — «Огонек», СМ — «Страна и мир», С — «Спутник», НВ — «Новое время», НГ — «Независимая газета», НС — «Наш современник», ЭЖ — «Экономика и жизнь», ЭГ — «Экономическая газета». Подчеркнуто мною, если не отмечено иначе. Короткие и длинные цитаты приводятся в тексте, только более длинные написаны мелким шрифтом. При собрании и интерпретации материала ценную помощь оказал Guido Kappel. 2 Ср. в августе и октябре 1993 г. извинения Ельцина за Катын и за жестокое обращение с японскими военнопленными.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >