Вместо предисловия

В основу этой необычной книги легли аудиозаписи лекций Владимира Яковлевича Бахмутского.

Многие поколения вгиковцев — режиссёры, сценаристы, актёры, киноведы — хранят конспекты его «Зарубежной литературы» — огромный курс, охватывающий всю историю европейской литературы от античности до нашего времени. Для каждой специальности Владимир Яковлевич читал лекции по-разному, учитывая ее творческую специфику — лекции для режиссеров отличались от лекций, адресованных сценаристам или актерам. Но сам автор никогда не переносил свою преподавательскую деятельность на бумагу. Тем более ему не приходило в голову издавать собственные выступления перед студенческой аудиторией. Он был глубоко убеждён: ничто не заменит живого общения, заинтересованного личного диалога со слушателем, который Владимир Яковлевич вёл более полувека. И когда в июне 2004 года Бахмутский ушёл из жизни, его удивительные лекции-импровизации были утрачены навсегда.

Но оказалось, сохранились аудиозаписи одного из последних, прочитанных Владимиром Яковлевичем курсов. В 2001-2003 гг. звукорежиссёры, слушавшие этот, к сожалению, краткий цикл лекций, сделали то, что и следовало людям, избравшим данную профессию, — записали фонограмму.

Конечно, превращённая в текст эта запись не способна передать в полной мере всю силу и обаяние личности Владимира Яковлевича, его энергетику, особую манеру чтения, выражение глаз, жест, голос... Но она имеет бесспорную ценность как воплощение яркой, самобытной мысли, живой след огромной духовной работы человека, о котором трудно говорить в прошедшем времени.

Всё меняется, ничто не исчезает.

Овидий. Метаморфозы

Гомеровский эпос

Человека волнует прошлое. Этот интерес к прошлому составляет одно из важнейших свойств человеческого сознания. Особенно остро он проявлялся в ранние дописьменные эпохи, когда знание шло из глубин ушедших времён и передавалось от поколения к поколению, главным образом, в преданиях...

«Илиада» Гомера опиралась на реальный исторический пласт. Это так называемая протогреческая культура, примерно XV век до нашей эры. Но если учесть, что собственно греческие племена появились на Апеннинском полуострове около IX века до нашей эры, столь отдалённый временной период всегда воспринимался почти как вымысел. Казалось, это время никогда не было настоящим. Некое абсолютное, идеальное прошлое. Время первых и лучших...

Многие герои Гомера являются детьми богов. Елена — дочь Зевса, Ахилл — сын морской богини Фетиды... Это для нас сейчас исторический и мифологический факты являются чем-то полярным, несовместимым, а для греков они составляли неразрывное целое. В сущности, воплощённое в слове прошлое являлось для человека тем опытом, который позволял ему жить.

Всякое обращение к истории есть осмысление прошлого. Можно, допустим, интересоваться причинами того, что произошло, пытаться выявить истоки, некую цепь событий, которые привели к существующему положению вещей. Можно, и это, скорее, смысловая сторона, без которой нельзя познать причин, — стремиться установить временную последовательность. Необходимо выяснить, что было раньше, а что позже, выстроить своего рода причинно-следственный ряд: на этом строится всякое историческое понимание вообще...

Но в поэме Гомера нет никакой цепочки событий и нет никаких причин. Гомер обращается к такому прошлому, в котором временные и причинные связи отсутствуют, и поэтому осмысление для него — это сам миф.

Мифологическая основа «Илиады», как известно, связана с похищением Елены, которое совершил Парис, и это стало причиной Троянской войны. Сам этот мифологический сюжет имеет свои глубин ные корни. Его происхождение, вероятно, связано с образом лунной богини, которая олицетворяла собой земное плодородие... Когда земля переставала приносить урожаи, людям казалось, что у них похитили богиню плодородия. Начиналась борьба с соседним племенем, целью которой было отвоевать богиню, захватить новые земли и решить тем самым эту сложную жизненную проблему. Такова в общих чертах архаичная основа мифа.

В «Илиаде» представлена очень высокая ступень развития этого сюжета. Во-первых, Елена в поэме, хотя и дочь Зевса, но всё же — полубогиня, главная особенность которой — необыкновенная красота. Елена прекрасна. Она много бед принесла троянцам: из-за неё вспыхнула ужасная, кровопролитная война. В «Илиаде» изображается десятый год этой войны. Но вот что говорят троянские старцы, и это важно, что именно старцы, впервые увидев Елену:

Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы Брань за такую жену и беды столь долгие терпят: Истинно, вечным богиням она красотою подобна!1

{Песнь III)

Это отражает очень важную сторону сознания греков и греческой мифологии в целом. Греческий бог не отличается добротой, он — не образец нравственности. Он — воплощение красоты. Всё греческое искусство — это попытка изобразить божество как некий высокий образец, совершенное выражение прекрасного. Само слово космос, основополагающее понятие греческой культуры (боги создали мир, превратив хаос в космос), связано с понятием красоты. Отсюда, кстати, слово косметика...

Греки не сомневались в том, что автором «Илиады» был Гомер. Его изображали слепым певцом, и семь греческих городов спорили между собой за право считаться родиной Гомера. Однако в Новое время появились сомнения в самом существовании поэта, и в конце XVIII века возник так называемый гомеровский вопрос. Немецкий учёный Ф. А. Вольф в книге «Введение к Гомеру» доказывал, что «Илиада» — плод коллективного народного творчества, фольклор; в ней собраны различные песни, связанные с мифом о Троянской войне. Известно, что в VI веке до нашей эры при афинском тиране Писистрате была создана специальная комиссия по редактированию текстов поэм. Вольф считал, что именно тогда они и были впервые записаны...

На чём основывалась гипотеза Вольфа? Во-первых, он находил в поэмах много черт, характерных для фольклора. Кроме того, он считал, что в эпоху Гомера, а это примерно VII век до нашей эры, ещё не было письменности, а устно такие большие произведения сочинить невозможно. В-третьих, ему казалось, что в поэме очень рыхлая композиция, и, следовательно, она представляет собой лишь соединение отдельных песен. И, наконец, он видел противоречия в самом тексте.

Версия Вольфа вызвала полемику. Ей противостояли приверженцы авторства Гомера, которые стали именоваться аналитиками. Сначала это была чисто эстетическая постановка вопроса. В частности, важную роль в этой дискуссии сыграл немецкий философ Г.В.Ф. Гегель, который доказывал, что поэма Гомера — это вовсе не механическое соединение отдельных песен. С художественной точки зрения она представляет собой цельное произведение, а рыхлость композиции — вообще характерная черта эпоса.

Некоторые учёные на основе филологического анализа утверждали, что поэма всё-таки имеет единого автора. К тому же было доказано, что в эпоху Гомера существовала письменность.

Но была и третья позиция, высказанная немецким ученым Г. Германном, который известен также как создатель теории первоначального ядра. Германн пытался примирить две крайние точки зрения. Он считал, что у поэмы не было автора, она — плод коллективного творчества, но полагал, тем не менее, что это — единое художественное произведение, целостность которого возникла в рамках самого народного творчества. То есть он выдвинул утверждение, что сначала возникла одна небольшая поэма, в данном случае «Илиада», в которой излагались основные события, а затем, продолжая жить в народном сознании, она стала обрастать различными дополнениями, и таким образом вокруг этой первоосновы сложилась поэма, которая позже была записана.

Гомеровский вопрос открыт до сих пор в том смысле, что и по сей день не существует никаких достаточно весомых доказательств существования Гомера как исторического лица. Что является бесспорным? То, что поэма выросла из народного творчества, и эта её связь с фольклором не вызывает сомнений. Второе: поэма — целостное художественное произведение, а не механическое соединение отдельных частей, поэтому, возможно, единый автор всё-таки был. Один из весомых аргументов Вольфа заключался в том, что в поэме встреча ются несоответствия. Допустим, в одной из песен герой погибает, а в другой он продолжает действовать. Автор бы помнил, что его герой уже мёртв. Но всё-таки это касается сугубо второстепенных персонажей. И к тому же, подобных случаев в истории литературы встречается не так уж мало. Известно, например, как Дюма писал свои романы. Он расставлял оловянных солдатиков, ассоциируя их с конкретными персонажами, чтобы не забыть, что кто-то из них уже вышел из действия. Но это был профессиональный писатель. А поэма Гомера выросла из старинных устных преданий...

Надо сказать, сама постановка подобных вопросов — это во многом модернизация. Скорее всего, Гомер был автором поэм, но не в нашем современном понимании. Таких певцов в древности называли аэдами. Устное народное творчество не знало разделения на исполнителя и творца. Это теперь мы чётко различаем, кто автор, а кто исполнитель, хотя и существует особый жанр — авторская песня, в которой это неразрывно связано. Но, что касается аэдов, они творили, и сами же исполняли своё произведение. Аэд слышал песню, и, когда он её воспроизводил, он её одновременно и создавал. Каждый раз всё создавалось точно заново, «на слух». Но это и есть творчество в древнем, изначальном понимании... Не случайно «Илиада» начинается со слов:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...

(Песнь I)

Гомер записал эти песни, которые были даны свыше. Он не считал себя автором. Но он всё-таки был им, поскольку сумел придать повествованию законченную форму, в которой оно нам теперь известно. Следует заметить: для Гомера не существовало проблемы, которая сегодня обозначается в законе об авторском праве, — плагиата. У него что-то заимствовали, или он у кого-то что-то мог позаимствовать — создателя «Илиады» это не занимало...

В поэме Гомера действуют люди и боги. Это связано с тем, что в ней одновременно явлены как бы две основы: историческая и мифологическая. Они образуют некое неразрывное целое. Но для удобства анализа мы пока отвлечёмся от образов богов и рассмотрим поэму на «человеческом» уровне...

В «Илиаде» развивается конфликт, возникший между людьми. Боги принимают в нём участие. Но главный конфликт здесь — это конфликт человеческий. Как начинается «Илиада»?

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростёр их в корысть плотоядным

Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)...2

(Песнь I)

К этим начальным строкам поэмы мы ещё не раз будем возвращаться. Они очень многозначны. А пока отмечу только одну странность. Речь здесь идёт о гневе Ахилла, который, и это подчёркнуто, «ахеянам тысячи бедствий соделал://Многие души могучие славных героев низринул...». Гнев Ахилла причинил так много зла ахейцам. Столько страданий принёс он своему войску, своему народу, а его прославляют! Это парадоксально. Но надо иметь в виду, и это касается вообще действующих лиц «Илиады», это — эпические герои. Все они сражаются очень мужественно, не зная страха. Все они подвержены безудержным страстям, для каждого из них очень важно понятие чести и так далее. В общем, если так перечислять, всем им свойственны примерно одни и те же качества. Они — одинаковые. Тем не менее мы их не путаем. Знаем каждого по имени: Ахилл, Гектор, Патрокл, Приам... Приам, правда, старше других героев. Но Ахилл, Гектор, Патрокл, Парис — это все люди одного поколения. Все они, можно сказать, едины. И в то же время они индивидуальны.

Приведу простой пример, чтобы было понятнее. Вот маленькие дети. Все они похожи друг на друга. Приблизительно одни и те же реакции лет до двух-трёх. Это позже начинаются импровизации, а в раннем возрасте дети более или менее предсказуемы. Такова детская психология. Однако мы их легко различаем. И ни одна мама никогда не спутает своего младенца с чужим: с самого рождения у него уже есть индивидуальность. Каждый — уникален.

Во второй песне «Илиады» говорится об испытании войска. Агамемнон велит своим воинам возвращаться домой. Но затем богини Гера и Афина убеждают Одиссея вернуть ахейцев. Кажется, можно было бы просто бросить призыв. Но — нет. Он с каждым лично разговаривает, обращается к каждому по-своему. Это — индивидуальное обращение к рядовым воинам, не говоря уже о лидерах. Всем им свойственны одни и те же качества, но в какой-то своей, иной, по сравнению с другими, степени. Все они неповторимо своеобразны. Например, Ахилл — крайне порывист, а Патрокл — более милосерден, это подчёркнуто. Но в финале Ахилл неожиданно проявляет милосердие, а Патрокл, несмотря на всё своё благоразумие и уговоры Ахилла, безрассудно вступает в сражение с Гектором... Конечно, все они — разные, но, при этом, как дети. И, как и в детях, в героях Гомера нет ничего окончательного, застывшего...

Итак, первая песнь, завязка «Илиады». Идёт десятый год Троянской войны. В одном из сражений захвачены пленницы. Предводителю ахейского войска Агамемнону досталась Хрисеида, дочь жреца храма Аполлона Хриса. И вот Хрис приходит к Агамемнону, приносит богатый выкуп, чтобы тот вернул ему дочь. Агамемнон отвечает отказом. Тогда Хрис обращается с мольбой к богу Аполлону. И Аполлон насылает столько стрел на ахейское войско, что в результате гибнет, пожалуй, даже больше людей, чем во время сражений. Ахейцы задают вопрос прорицателю, в чём причина такого гнева. И выясняется, что нужно вернуть пленницу.

Агамемнон согласен это сделать, хотя признаётся:

... в душе я желал черноокую деву

В дом мой ввести; предпочёл бы её и самой Клитемнестре, Девою взятой в супруги; её Хрисеида не хуже Прелестью вида, приятством своим, и умом, и делами!

Но соглашаюсь, её возвращаю, коль требует польза:

Лучше хочу я спасение видеть, чем гибель народа.

Вы ж мне в сей день замените награду, да в стане аргивском

Я без награды один не останусь: позорно б то было;

Вы же то видите все — от меня отходит награда.3

(Песнь I)

Ему нравится Хрисеида, но он готов отказаться от неё, если ему возместят потерю какой-нибудь другой пленницей. Но тут вмешивается Ахилл:

Славою гордый Атрид, беспредельно корыстолюбивый!

Где для тебя обрести добродушным ахеям награду?

Мы не имеем нигде сохраняемых общих сокровищ:

Что в городах разорённых мы добыли, всё разделили;

Снова ж, что было дано, отбирать у народа — позорно!

Лучше свою возврати, в угождение богу. Но после Втрое и вчетверо мы, аргивяне, тебе то заплатим, Если дарует Зевс крепкостенную Трою разрушить.4

(Песнь I)

Ахилл, заметьте, выступает от имени всех. Не от себя. Где мы возьмём новую пленницу? У нас нет запаса. Каждый получил свою. А отбирать пленницу у другого — это никуда не годится. Все воины равны, все они, кстати, пришли воевать по собственной воле. Они выбрали

Агамемнона предводителем войска, но они ему не подвластны, каждый ведёт свою дружину. А Агамемнон отвечает:

Сколько ни доблестен ты, Ахиллес, бессмертным подобный, Хитро не умствуй: меня ни провесть, ни склонить не успеешь.

Хочешь, чтоб сам обладал ты наградой, а я чтоб, лишённый, Молча сидел? и советуешь мне ты, чтоб деву я выдал?..

Пусть же меня удовольствуют новою мздою ахейцы,

Столько ж приятною сердцу, достоинством равною первой.

Если ж откажут, предстану я сам и из кущи исторгну

Или твою, иль Аяксову мзду, или мзду Одиссея;

Сам я исторгну, и горе тому, пред кого я предстану!5

(Песнь 1)

Агамемнон говорит: «Нет, я без награды не останусь; а не отдадите — сам заберу». Пока он не утверждает, что обязательно у Ахилла. У кого-нибудь еще. Но тут уж и Ахилл не мог не возмутиться:

Грозно взглянув на него, отвечал Ахиллес быстроногий:

«Царь, облечённый бесстыдством, коварный душою мздолюбец!

Кто из ахеян захочет твои повеления слушать?

Кто иль поход совершит, иль с враждебными храбро сразится?

Я за себя ли пришёл, чтоб троян, укротителей коней,

Здесь воевать? Предо мною ни в чём не виновны трояне:

Муж их ни коней моих, ни тельцов никогда не похитил;

В счастливой Фтии моей, многолюдной, плодами обильной,

Нив никогда не топтал; беспредельные нас разделяют

Горы, покрытые лесом, и шумные волны морские.

Нет, за тебя мы пришли, веселим мы тебя, на троянах Чести ища Менелаю, тебе, человек псообразный!

Менелай — брат Агамемнона. Он за Еленой, женой брата, приплыл в Трою. А ему, Ахиллу, троянцы ничего плохого не сделали:

Ты же, бесстыдный, считаешь, ничем то и всё презираешь,

Ты угрожаешь и мне, что мою ты награду похитишь,

Подвигов тягостных мзду, драгоценнейший дар мне ахеян?..

Но с тобой никогда не имею награды я равной,

Если троянский цветущий ахеяне град разгромляют.

Нет, несмотря, что тягчайшее бремя томительной брани

Руки мои подымают, всегда, как раздел наступает,

Дар богатейший тебе, а я и с малым, приятным

В стан не ропща возвращаюсь, когда истомлён ратоборством.

Ныне во Фтию иду: для меня несравненно приятней

В дом возвратиться на быстрых судах; посрамлённый тобою,

Я не намерен тебе умножать здесь добыч и сокровищ».6

(Песнь 1)

То есть Ахилл заявляет: «Вернусь домой!» А Агамемнон ему отвечает:

Быстро воскликнул к нему повелитель мужей Агамемнон:

«Что же, беги, если бегства ты жаждешь! Тебя не прошу я Ради меня оставаться; останутся здесь и другие;

Честь мне окажут они, а особенно Зевс промыслитель.

Ты ненавистнейший мне меж царями, питомцами Зевса! Только тебе и приятны вражда, да раздоры, да битвы. Храбростью ты знаменит; но она дарование бога.

В дом возвратясь, с кораблями беги и с дружиной своею;

Властвуй своими фессальцами! Я о тебе не забочусь;

Гнев твой вменяю в ничто; а, напротив, грожу тебе так я: Требует бог Аполлон, чтобы я возвратил Хрисеиду;

Я возвращу, — ив моём корабле и с моею дружиной Деву пошлю; но к тебе я приду, и из кущи твоей Брисеиду Сам увлеку я, награду твою, чтобы ясно ты понял, Сколько я властию выше тебя, и чтоб каждый страшился Равным себя мне считать и дерзко верстаться со мною!»7

(Песнь I)

У Ахилла эти слова вызвали такой гнев, что он готов был сразить Агамемнона в туже минуту, но явилась богиня Афина и вовремя остановила его руку. Тогда Ахилл говорит: «Ладно! Забирай Брисеиду! Но воевать я больше не стану». И обращается к своей матери — морской богине Фетиде, чтобы та попросила Зевса помочь троянцам. Пусть поймут ахейцы, а главное Агамемнон, что такое — обижать Ахилла. Фетида отправляется на Олимп, и Зевс обещает ей поддержать троянцев. Такова завязка «Илиады».

Теперь попробуем в этом разобраться. Конечно, мы вполне понимаем правоту Ахилла — несправедливо отбирать у него пленницу. Раз так вышло, Агамемнон мог бы отдать свою. Это понятно. Но дальнейшее поведение Ахилла для нас уже не столь очевидно. Мало того, что он отказывается сражаться, он хочет, чтобы ахейцы потерпели поражение. А ведь война продолжается уже десятый год. Что бы мы могли сказать Ахиллу в этой ситуации? А то, что есть нечто более важное, чем личные обиды! Но Ахилл бы нас с вами не понял. И вот почему. Что такое для него пленница? Прежде всего — награда. Это, вообще, очень важный момент в «Илиаде». Ведь Агамемнон тоже в самом начале говорил:

Я без награды один не останусь: позорно б то было;

Вы же то видите все — от меня отходит награда.

(Песнь I)

Дело в том, что понятие чести для греков обязательно должно было быть овеществлено, представлено в предмете. Таково мифологическое мышление. А отобрать награду — значит затронуть честь. Кроме того, награда должна быть достойной. Агамемнон требует не просто пленницу, а чтобы та была так же прекрасна, как Хрисеида, не хуже. Честь здесь воплощена в награде. Это несколько другой мир, чем, скажем, тот, к которому мы привыкли, в котором честь — лишь знак. А здесь — нет. Без награды остаться позорно. Для Агамемнона это вопрос чести.

В поэме вообще нет разделения на внутреннее и внешнее. Герои «Илиады» не различают знак и предмет. Скажем, горе обязательно должно выражаться слезами, человек в горе плачет. Вообще, всё должно получать очевидное, внешнее выражение. Здесь нет ничего внутреннего, скрытого от глаз, так же, как и нет ничего абсолютно внешнего. Таков мир Гомера. Поэтому честь для героев «Илиады» — очень важный вопрос. Но не менее важна сама пленница. Предмет неотделим от знака, но и знак неотделим от предмета. Это спор из-за пленницы. Из-за женщины. Но дело в том, что нет здесь и разделения на частное и общественное. Мы бы могли сказать: ну, подумаешь, пленница, есть ведь интересы войска! А герои Гомера не знают этого разделения. Нет этого. Для Агамемнона важна награда, но для него важна и Хрисеида. Он говорит, что даже и в дом бы её ввёл, что она ничем не хуже Клитемнестры, его законной супруги: «Яжелал черноокую деву // В дом мой ввести; предпочел бы её и самой Клитемнестре». Ему нравится Хрисеида, очень нравится...

Когда греки терпят поражение (песнь IX), мы к этому ещё вернёмся, Агамемнон решает помириться с Ахиллом. Посылает к нему посольство. Но Ахилл отказывается возвращаться. И вот как это мотивирует:

Целы награды у всех; у меня ж одного из данаев Отнял и, властвуя милой женой, наслаждается ею Царь сладострастный! За что же воюют троян аргивяне? Рати зачем собирал и за что их привёл на Приама Сам Агамемнон? не ради ль одной лепокудрой Елены? Или супруг непорочных любят от всех земнородных Только Атрея сыны? Добродетельный муж и разумный Каждый свою бережёт и любит, как я Брисеиду: Я Брисеиду любил, несмотря, что оружием добыл!8

(Песнь IX)

Долг каждого мужчины — защищать женщину. И хотя Брисеида не была ему женой, он всё-таки любил её, явно выделял Брисеиду среди других. Лишиться любимой женщины — достаточный повод для вражды. А с чего, собственно, началась Троянская война? С похищения Елены. Похитили женщину, и из-за этого десять лет сражаются... Так ведь и у Ахилла отняли Брисеиду! И поэтому конфликт этот созвучен всей Троянской войне. Это все очень серьёзно. Мир Гомера ещё не знает разделения на частное и общественное. Есть разные стороны единого бытия. И честь, и женщины — здесь всё неразрывно связано...

Это не только черта Ахилла, но, скажем, и другого персонажа «Илиады», троянского героя Гектора. Когда греки начали наступление на Трою, он решает вступить в бой. Жена Андромаха пытается его остановить. Это знаменитая VI песнь, прощание Гектора с Андромахой. Она просит Гектора остаться дома:

Руку пожала ему и такие слова говорила:

«Муж удивительный, губит тебя твоя храбрость! ни сына Ты не жалеешь, младенца, ни бедной матери; скоро Буду вдовой я, несчастная! скоро тебя аргивяне, Вместе напавши, убьют! а тобою покинутой, Гектор, Лучше мне в землю сойти: никакой мне не будет отрады...

Гектор, ты всё мне теперь — и отец, и любезная матерь, Ты и брат мой единственный, ты и супруг мой прекрасный!

Сжалься же ты надо мною и с нами останься на башне, Сына не сделай ты сирым, супруги не сделай вдовою;

Воинство наше поставь у смоковницы: там наипаче

Город приступен врагам и восход на твердыню удобен...»

Ей отвечал знаменитый, шеломом сверкающий Гектор:

«Всё и меня то, супруга, не меньше тревожит; но страшный Стыд мне пред каждым троянцем и длинноодежной троянкой, Если, как робкий, останусь я здесь, удаляясь от боя.

Сердце мне то запретит; научился быть я бесстрашным, Храбро всегда меж троянами первыми биться на битвах, Славы доброй отцу и себе самому добывая!

Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью и сердцем, Будет некогда день, и погибнет священная Троя, С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама. Но не столько меня сокрушает грядущее горе Трои, Приама родителя, матери дряхлой Гекубы, Горе тех братьев возлюбленных, юношей многих и храбрых, Кои полягут во прах под руками врагов разъярённых, Сколько твоё, о супруга! тебя меднолатный ахеец,

Слёзы лиющую, в плен повлечёт и похитит свободу! И, невольница, в Аргосе будешь ты ткать чужеземке, Воду носить от ключей Мессеиса или Гипперея,

С ропотом горьким в душе; но заставит жестокая нужда!

Льющую слёзы тебя кто-нибудь там увидит и скажет: Гектора это жена, превышавшего храбростью в битвах Всех конеборцев троян, как сражалися вкруг Илиона!

Скажет — ив сердце твоём возбудит он новую горечь: Вспомнишь ты мужа, который тебя защитил бы от рабства!

Но да погибну и буду засыпан я перстью земною,

Прежде, чем плен твой увижу и жалобный вопль твой услышу!»9

(Песнь VI)

Первое, на что хотелось бы обратить внимание: Гектор, конечно, отправляется сражаться, но делает это не от осознания долга. Это — естественное проявление его натуры. Но больше всего его волнует не столько судьба Трои, не судьбы отца или братьев,

...сколько твоё, о супруга! тебя меднолатный ахеец, Слёзы лиющую, в плен повлечёт и похитит свободу!

Для Гектора самое важное — участь его жены и сына. Это очевидно:

Рёк — и сына обнять устремился блистательный Гектор;

Но младенец назад, пышноризой кормилицы к лону С криком припал, устрашася любезного отчего вида, Яркою медью испуган и гребнем косматовласатым, Видя ужасно его закачавшийся сверху шелома.

Сладко любезный родитель и нежная мать улыбнулись. Шлем с головы немедля снимает божественный Гектор, Наземь кладет его, пышноблестящий, и, на руки взявши Милого сына, целует, качает его и, поднявши,

Так говорит, умоляя и Зевса, и прочих бессмертных: «Зевс и бессмертные боги!..»10

(Песнь VI)

То, что он заботливый отец, нежный муж, никак не противоречит его доблести. Для него просто не может быть двух рядов жизни, есть только разные её проявления.

Герои «Илиады» не понимают разделения этих понятий — долга и чувств. Для них всё — едино. И это не только черта Гектора или Ахилла. Вот, например, Диомед. В одной из битв он встречается с троянцем Главком. Родители Главка и Диомеда — побратимы. В литературе Нового времени в душах таких героев непременно возник бы конфликт. С одной стороны, они — враги, а с другой — семьи их тесно связаны, то есть налицо противоречие между чувством и долгом. А как в подобной ситуации ведёт себя Диомед? Он кидается в объятия Главка... Поэтому и подвиги совершаются такими героями естественно и свободно. Они органичны в своих проявлениях.

Что касается гнева... Скажем, в «Божественной комедии» Данте гневные помещены в пятый круг Ада. А в поэме Гомера гнев — это нормально. Гнев воспевается. Почему так происходит? Гнев — это чувство, которое определяет героев «Илиады». И когда кто-то из них совершает несправедливость, это может быть объяснено гневом... Это состояние, в котором они сражаются, совершают подвиги. Сама Троянская война вызвана гневом. Но конфликт между Агамемноном и Ахиллом всё же кончается примирением. Оба героя раскаиваются. Почему так происходит? Главное, в чём ошибся Агамемнон: он думал, что и без Ахилла можно взять Трою. А без Ахилла ничего не получилось. Ахейцы терпели одно поражение за другим. Это такой коллектив, в котором каждый незаменим.

Но и Ахилл ошибся, решив, что может не участвовать в сражениях. Когда греки оказались уж в слишком тяжёлом положении — их чуть не отрезали от кораблей, друг Ахилла Патрокл вступил в схватку. Он не мог видеть, как гибнут люди, с которыми он был связан. Ахилл не посмел ему запретить. Но Патрокл погиб, и Ахилл чувствует в этом свою вину. Если бы он сам принял участие в битве... Здесь слишком глубокие связи. А кроме того, Ахилл, как человек, не мог утвердить себя иначе...

Тема взаимоотношений людей и богов звучит уже в первой строфе «Илиады»: «...совершалася Зевсова воля». Боги играют чрезвычайно важную роль. Вообще, первое письменное изложение греческих мифов — это поэма Гомера. Здесь все основные мифы упомянуты. И прежде всего, конечно, олимпийская мифология.

Что представляют собой боги у Гомера? Первое, что следует подчеркнуть, это их предельная антропоморфность. Та определяющая функция, которая как бы закреплена за каждым из богов, — всегда в нём присутствует, но вовсе не исчерпывает. Например, Аполлон — бог света, но его индивидуальность этим не ограничивается, в «Илиаде» он в этой роли и не выступает. Или, скажем, Артемида — богиня охоты, но это тоже никак не проявляется в «Илиаде». Гораздо важнее другое: боги в высшей степени очеловечены, им присущи почти все человеческие черты и качества.

Примеров тому много, но приведу один. Богиня Фетида, мать Ахилла, по просьбе сына отправляется к Зевсу, чтобы просить о помощи. Но жена Зевса Гера на стороне ахейцев. (В своё время троянец Парис присудил золотое яблоко с надписью «прекраснейшей» не Гере и не Афине, а Афродите. Поэтому Гера не любит Париса и, соответственно, троянцев]. Зевс, верховный бог, хотя временами и предстаёт весьма грозным перед другими небожителями, побаивается жену и отвечает Фетиде так:

Ей, вздохнувши глубоко, ответствовал тучегонитель: «Скорбное дело, ненависть ты на меня возбуждаешь Геры надменной: озлобит меня оскорбительной речью; Гера и так непрестанно, пред сонмом бессмертных, со мною Спорит и вопит, что я за троян побораю во брани.

Но удалися теперь, да тебя на Олимпе не узрит Гера; о прочем заботы приемлю я сам и исполню: Зри, да уверенна будешь, — тебе я главой помаваю. Се от лица моего для бессмертных богов величайший Слова залог: невозвратно то слово, вовек непреложно, И не свершиться не может, когда я главой помаваю».11

(Песнь 1)

Но визит Фетиды, тем не менее, не остался незамеченным, и Гера устраивает Зевсу соответствующую семейную сцену:

Быстро, с язвительной речью, она обратилась на Зевса: «Кто из бессмертных с тобою, коварный, строил советы? Знаю, приятно тебе от меня завсегда сокровенно Тайные думы держать; никогда ты собственной волей Мне не решился поведать ни слова из помыслов тайных!»

Ей отвечал повелитель, отец и бессмертных и смертных: «Гера, не все ты надейся мои решения ведать;

Тягостны будут тебе, хотя ты мне и супруга! Что невозбранно познать, никогда никто не познает Прежде тебя, ни от сонма земных, ни от сонма небесных. Если ж один, без богов, восхощу я советы замыслить, Ты ни меня вопрошай, ни сама не изведывай оных».

К Зевсу воскликнула вновь волоокая Гера богиня: «Тучегонитель! какие ты речи, жестокий, вещаешь? Я никогда ни тебя вопрошать, ни сама что изведать Век не желала; спокойно всегда замышляешь, что хочешь. Я и теперь об одном трепещу, да тебя не преклонит Старца пучинного дочь, среброногая матерь Пелида: Рано воссела с тобой и колена твои обнимала;

Ей помавал ты, как я примечаю, желая Пелида Честь отомстить и толпы аргивян истребить пред судами».12

(Песнь I)

Как видите, все человеческие страсти, все качества, присущие людям, свойственны и богам, и, казалось бы, грани между людьми и богами нет. Боги вступают в связь с людьми — в результате рождаются полубоги. Среди них сын Афродиты Эней, который сражается за Трою, многие из детей Зевса, внук Посейдона...

Одни боги — на стороне троянцев, другие поддерживают ахейцев. На стороне троянцев — Аполлон, т.к. его обидел Агамемнон, не уважил его жреца, и бог мстит герою. Троянцам помогают Афродита (она любит Париса, кроме того, её сын — троянец Эней), бог войны Арес, Артемида, сестра Аполлона. А вот на стороне ахейцев — Гера и Афина, обиженные Парисом, Посейдон. Что касается Зевса, он занимает нейтральную позицию, но по просьбе Фетиды начинает помогать защитникам Трои и не даёт возможности другим богам вступиться за ахейцев. Но я хотел бы сразу сказать об одной важной особенности: участие богов здесь не означает, что бог — некое знамя борьбы, как, скажем, в религиозных войнах. Нет, люди здесь не во имя богов сражаются. Боги принимают участие в противостоянии, сочувствуя или препятствуя тем или иным героям, но все люди здесь обязательно почитают всех богов.

Например, Афродита сражается, защищая своего сына Энея (песнь V). Когда происходит поединок Париса и Менелая, она выносит Париса с поля боя, потому что любит его. И, наоборот, Гера и Афина, видя тяжёлое положение ахейцев, всячески стараются их поддержать. Поэтому Гера, пытаясь утихомирить Зевса, усыпляет его. Кроме того, есть сцены, где боги враждуют, даже дерутся между собой...

Кстати, у богов нет принципов. Не потому Зевс помогает троянцам, что считает это справедливым, нет, — его попросила Фетида, которая когда-то оказала ему очень серьезную услугу. Существует миф, который широко не известен: Гера, Афина и другие олимпийцы, кроме Гестии, восстали против Зевса — окружили его, спящего, и «оковали» сыромятными ремнями так, что он не мог пошевелиться, а Фетида нашла способ его освободить. Вот из благодарности он это и делает. Сейчас мы бы сказали: «услуга за услугу»...

Так в чём же тогда главное отличие богов от людей? Люди — смертны, а боги — бессмертны. Во всём остальном различий нет...

И поэтому возникает одна особенность в «Илиаде»: люди много плачут. Ахилл плачет, женщины... Люди страдают, умирают, для них война — это трагедия. А боги смеются. Для них это игра. Им ничто не угрожает. Кстати, гомерический хохот вошёл в пословицы. Этим завершается первая песнь «Илиады»: боги смеются.

Люди порой и не понимают того, что делают боги. Часто боги их обманывают. Так Агамемнону Зевс посылает лживый сон, который сулит победу. Ахилл вначале радуется, что троянцы подходят к кораблям... Вот теперь-то ахейцы поймут, наконец, что значит — обидеть Ахилла:

Ныне, я думаю, скоро колена мои аргивяне

Придут обнять: нестерпимая более нужда гнетёт их.13

(Песнь XI)

Но Патрокл кидается в бой. Оказывается, никакое это не торжество, это — гибель Патрокла.

И Гектор, когда убивает Патрокла, тоже торжествует. Ему кажется, что троянцы вот-вот подоспеют и отрежут ахеян от кораблей. А на самом деле Ахилл вступит в сражение, и Гектор будет убит. Поэтому люди предполагают, а боги располагают. Боги смеются, а люди плачут.

Всё дело в человеческой смертности. Конечно, и звери умирают, но звери не знают об этом, а люди — знают. И потому

...из тварей, которые дышат и ползают в прахе,

Истинно в целой вселенной несчастнее нет человека.14

(Песнь XVII)

Отношение к смерти — очень важный момент в «Илиаде». Жизнь для героев «Илиады» — высшая ценность, недаром боги бессмертны. Ахилл, когда к нему приходят посланники (мы в другой связи к этому эпизоду еще вернёмся), скажет:

Можно всё приобресть, и волов, и овец среброрунных,

Можно стяжать и прекрасных коней, и златые треноги;

Душу ж назад возвратить невозможно; души не стяжаешь, Вновь не уловишь её, как однажды из уст улетела.

Матерь моя среброногая мне возвестила Фетида:

Жребий двоякий меня ведёт к гробовому пределу:

Если останусь я здесь, перед градом троянским сражаться, — Нет возвращения мне, но слава моя не погибнет.

Если же в дом возвращусь я, в любезную землю родную,

Слава моя погибнет, но будет мой век долголетен...15

(Песнь IX)

А ещё раньше (песнь IX) он говорил:

С жизнью, по мне, не сравнится ничто: ни богатства, какими

Сей Илион, как вещают, обиловал, — град, процветавший

В прежние мирные дни, до нашествия рати ахейской;

Ни сокровища... —

сколько бы их ни было. Ничто не сравнится с жизнью. И даже когда Одиссей спустится в Царство мёртвых и, встретив там Ахилла, который после своей гибели станет властителем над душами умерших, скажет ему: «Как тебе повезло!», тот ответит: «Лучше быть последним подёнщиком на земле, чем царствовать среди мёртвых».

Итак, жизнь — превыше всего... Однако люди добровольно идут на смерть. Сама смертность человека, его знание о неизбежном конце составляют преимущество человека пред богами. Боги бессмертны, а люди смертны. А ведут себя как бессмертные.

Жизнь конечна, и потому она должна иметь смысл. Если жить вечно, о смысле можно и не задумываться. Именно так существуют боги. А человек смертен. Его жизнь имеет предел, и он знает об этом. И вот здесь возникает ещё одна важная тема «Илиады» — тема судьбы.

Собственно, сам смысл жизни определяется судьбой. Существовали даже особые богини — Мойры, которые определяли судьбы. Боги следят за тем, чтобы судьба осуществилась. Это их прямой долг, и потому в глазах людей их судьба — в руках богов. Однако и боги склоняются перед судьбой. Вот, например, Сарпедону, единственному из сыновей Зевса, который принимал участие в Троянской войне, было предначертано умереть от копья, брошенного рукой Патрокла. Зевс хотел бы уберечь сына, вынести его из боя, но Гера говорит, если мы начнём спасать всех, кого любим, так вообще всё разладится. И даже Зевс вынужден с этим смириться...

Люди знают свою судьбу; не только богам она известна, но и людям. И в какой-то степени они её выбирают. Вот только что я приводил вам слова Ахилла о том, что есть два варианта его судьбы: он может прожить долгую жизнь дома, но если станет воевать, то обязательно погибнет. И Гектор это знает:

Будет некогда день, как погибнет высокая Троя...

(Песнь IV)

Это грустная судьба. Жизнь Ахилла будет окончена здесь. Но у Гектора ещё более печальная участь. Ахилл, по крайней мере, надеется, что ахейцы одержат победу и Троя будет разрушена. Гектор же знает, что и сам погибнет, и Троя падёт. А почему они сражаются? Ну, Гектора мы ещё можем понять: ахейцы напали на Трою, и ему было бы стыдно перед троянцами, прояви он робость и останься в стенах города. Гектор, действительно, защищает свой родной дом. Но Ахилл? Зачем он воюет? Он ведь сам говорил поначалу: «Троянцы мне ничего дурного не сделали, вернусь домой...» Агамемнона он не любит, на Елену ему плевать, и никаких идей у него нет. Что им движет?

Когда он вступит в бой после гибели Патрокла, Фетида снова попытается его остановить. Она знает, что Ахиллу суждено погибнуть, и уговаривает сына отказаться от сражения. А Ахилл ответит:

Должно теперь и тебе бесконечную горесть изведать, Горесть о сыне погибшем, которого ты не увидишь В доме отеческом! ибо и сердце моё не велит мне Жить и в обществе быть человеческом, ежели Гектор, Первый, моим копием поражённый, души не извергнет И за грабёж над Патроклом любезнейшим мне не заплатит!»

Матерь, слёзы лиющая, снова ему говорила:

«Скоро умрёшь ты, о сын мой, судя по тому, что вещаешь!

Скоро за сыном Приама конец и тебе уготован!»

Но Ахилл решает, что всё равно будет сражаться:

Смерти не мог избежать ни Геракл, из мужей величайший, Как ни любезен он был громоносному Зевсу Крониду;

Мощного рок одолел и вражда непреклонная Геры.

Так же и я, коль назначена доля мне равная, лягу, Где суждено; но сияющей славы я прежде добуду! Прежде ещё не одну между жён полногрудых троянских Вздохами тяжкими грудь раздирать я заставлю и в горе С нежных ланит отирать руками обеими слёзы!16

(Песнь XVIII)

Отчасти им движет желание отомстить за Патрокла, но в то же время, и это самое важное, им движет стремление к славе.

Герой — тот, кто осуществляет свою судьбу. А для Ахилла, кстати, какова альтернатива? Прожить долго, но бесславно или пасть на поле битвы, но прославиться. Он сам выбирает свою судьбу. И в общем-то, у него есть только один вариант судьбы — это погибнуть под Троей со славой. Прочее — это не судьба, ибо судьба — это индивидуальный смысл жизни. А прожить долгую, спокойную жизнь, как все люди, — это не для него. Судьба Ахилла в том, что он, герой, погибнет под Троей... И Гектору, когда он решит вступить в поединок, скажут: «Не сражайся с Ахиллом!», а тот ответит: «Погибну, но слава останется».

Слава — высшая ценность. Не общее дело — слава, ибо слава для них — это посмертное бытие. Она останется в памяти других. Герои

Гомера идут навстречу судьбе, и слава для них важнее жизни. Она придаёт смысл их существованию. И в этом — их преимущество перед богами: богам ничто не грозит, люди же платят жизнью. А настоящая ценность — лишь то, за что не жалко её отдать.

Вот, например, в пятой песне поэмы рассказывается о том, как греческий герой Диомед вступает в бой с самим богом войны Аресом и ранит ручку Афродиты. Это не богоборчество: он знает, что богам ничем навредить не может. Но само то, что он способен пойти на такое, придаёт ему славы, он как бы уравнивается с богами. Это не борьба, а желание доказать, что человек может и с богами сразиться, но без всякого протеста против них. Вообще, никакого противостояния богам в «Илиаде» нет...

Боги принимают активное участие в событиях. Они непосредственно вмешиваются в происходящее. Допустим, эпизод из первой песни «Илиады». Ахилл в гневе на Агамемнона, даже готов на убийство. Но является богиня Афина и останавливает Ахилла, не дает ему это совершить. Ахилл не может убить Агамемнона. Второй пример — с Патроклом. Ахилл его предупреждал: «Можешь сражаться с кем угодно, но только не с Гектором». Он знает, что Патроклу суждено погибнуть от руки Гектора. Но Патрокл не слушает друга и вступает в поединок. Гектор убивает Патрокла. Однако в «Илиаде» это дано как вмешательство бога Аполлона, который помогает Гектору сразить соперника: выбивает из рук Патрокла копьё.

Гегель в своей «Эстетике» разбирает эти эпизоды и даёт им следующую интерпретацию. Он считает, что Гомер изображает внутреннее состояние человека, но показывает его классически — через внешнее явление бога. В частности, в первом случае Ахилл всё-таки понял, что он не может лишить жизни Агамемнона, и это его душевное сомнение показано как явление богини мудрости, которая останавливает руку героя. А второй эпизод Гегель объясняет так: Гектор — более могущественный герой, и, кроме того, это уже конец битвы, Патрокл устал. Но верно ли подобное объяснение? С одной стороны, да. Так можно понять, наверное, и так можно объяснить. Но почему бы Гомеру так и не представить событие? Это вполне в его силах. Он мог бы сказать, что Ахилл проявил благоразумие, а Патрокла сгубила усталость... Почему Гомеру всё-таки необходимо вмешательство богов?

Возьмём два более сложных примера. Поединок Гектора и Ахилла — решающее событие в поэме. Сам Зевс не знает, кто должен одержать победу, и бросает жребий. Так он узнаёт, что победа достанется Ахиллу. И Ахилл побеждает. Прямого вмешательства в ход поединка здесь нет. Но сначала всё-таки был жребий...

Или финал. Мы к этому ещё вернёмся, а пока хочу отметить главное: убив Гектора, Ахилл издевается над его телом, привязывает к колеснице и трижды протаскивает растерзанный труп вокруг могилы Патрокла. Аполлон, который, между прочим, покровительствовал Гектору, возмущён таким бесчинством. Он обращается к Зевсу. А Зевс велит богине Фетиде остановить Ахилла. Фетида убеждает сына вернуть тело Приаму. Это — божественная мотивировка.

Однако когда Приам приходит к Ахиллу и просит его отдать тело сына, он напоминает герою о его собственном отце, ведь подобное с ним тоже могло случиться. Ахилл проникается сочувствием к Приаму. И это его личный душевный порыв, хотя за ним и стояло решение богов. А кроме того, Ахилл делает то, чего от него и не требовалось: он обещает двенадцать дней не атаковать Трою, чтобы Приам и троянцы смогли со всеми почестями похоронить Гектора.

Этот момент в «Илиаде» получил особое название — «закон двойного зрения»: одно и то же событие здесь имеет как бы две мотивировки. Одна — психологическая, жизненная, а другая — божественная. В обоих примерах это выступает вполне очевидно. Ахилл одержал победу над Гектором: физически он явно превосходил троянца, всё-таки — сын богини. Но есть и другое объяснение его победы — выпавший жребий. А во втором случае — вспомнив отца, Ахилл проявил великодушие. Но, в то же время, таково было решение богов...

Собственно, и в предыдущих примерах присутствовала та же двойственность. Можно, конечно, сказать, что Ахилл проявил мудрость, — но именно в этот момент ему явилась богиня Афина. И то же самое с Патроклом: конечно, вполне реально, что Гектор оказался более сильным воином. Однако есть и другая причина его поражения: в события вмешался бог Аполлон.

Закон двойного зрения в данном случае означает: всё, что происходит в поэме, совершается неизбежно. Если бы не было второй, божественной, мотивировки, то, возможно, всё могло бы сложиться иначе. Но тут — не может быть иначе. Мог Ахилл убить Агамемнона? Мог. А почему бы и нет? Он был в гневе... Но появление бога говорит о том, что вершится судьба и никаким случайностям здесь нет места.

Но надо сказать, закон двойного зрения — это закон всякого произведения искусства. В любом романе это присутствует. Например, пушкинский «Евгений Онегин». Часто задают вопрос, почему Татьяна всё же не ушла к Онегину. И находят много разных объяснений...

Пушкин создал сложный психологический рисунок:

Тогда — не правда ли? — в пустыне,

Вдали от суетной молвы,

Я вам не нравилась... Что ж ныне

Меня преследуете вы?

Зачем у вас я на примете?

Не потому ль, что в высшем свете

Теперь являться я должна;

Что я богата и знатна,

Что муж в сраженьях изувечен,

Что нас за то ласкает двор?

Не потому ль, что мой позор

Теперь бы всеми был замечен И мог бы в обществе принесть Вам соблазнительную честь?..

Как с вашим сердцем и умом

Быть чувства мелкого рабом?17

(«Евгений Онегин», VIII)

Но в то же время даётся и другая мотивировка:

Я вас люблю (к чему лукавить?),

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна.

Поведение Татьяны можно по-разному трактовать: то ли долг её удерживает, то ли Татьяна не верит до конца в чувства Онегина и т.д. Но всё же, почему она так поступила? А потому что автор так решил!

Это и есть закон двойного зрения. Сочетание двух точек зрения присутствует в каждом произведении искусства: одна — это логика персонажа, другая — логика автора. Но у Гомера эта авторская логика отсутствует. В «Илиаде» это божественная логика: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына». И в той роли, которая обычно принадлежит в произведении автору, у Гомера выступают боги. Это они определяют: зачем? и как должно быть?

Вообще, война показана в «Илиаде» необычайно жестоко. Жестокость здесь проявляют все герои, причём, Гомер всячески это под чёркивает. Ахилл абсолютно неистов и безжалостен, когда вступает в бой. Дети Приама, братья Гектора, просят его о пощаде. Но:

«...Ныне пощады вам нет никому, кого только демон

В руки мои приведёт под стенами Приамовой Трои!

Всем вам, троянам, смерть, и особенно детям Приама!

Так, мой любезный, умри! И о чём ты столько рыдаешь?

Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный!

Видишь, каков я и сам, и красив, и величествен видом;

Сын отца знаменитого, матерь имею богиню;

Но и мне на земле от могучей судьбы не избегнуть;

Смерть придёт и ко мне поутру, ввечеру или в полдень,

Быстро, лишь враг и мою на сражениях душу исторгнет,

Или копьём поразив, иль крылатой стрелою из лука».

Так произнёс, — и у юноши дрогнули ноги и сердце.

Страшный он дрот уронил и, трепещущий, руки раскинув,

Сел; Ахиллес же, стремительно меч обоюдный исторгши,

В выю вонзил у ключа, и до самой ему рукояти

Меч погрузился во внутренность; ниц он по чёрному праху

Лёг, распростёршися; кровь захлестала и залила землю.

Мёртвого за ногу взявши, в реку Ахиллес его бросил,

И, над ним издеваясь, пернатые речи вещал он...

«...Так погибайте, трояне, пока не разрушим мы Трои,

Вы — убегая из битвы, а я — убивая бегущих!»18

(Песнь XXI)

Вот насколько он бессердечен. Даже река — бурный, быстротечный Ксанф — возмутилась его свирепству. Ахилл не знает пощады. А как он обращается с Гектором? Когда Гектор терпит поражение, Ахилла просят даже не жизнь сохранить — отдать тело поверженного близким. А Ахилл отвечает:

Тщетно ты, пёс, обнимаешь мне ноги и молишь родными!

Сам я, коль слушал бы гнева, тебя растерзал бы на части, Тело сырое твоё пожирал бы я, — то ты мне сделал!

Нет, человеческий сын от твоей головы не отгонит

Псов пожирающих! Если и в десять, и в двадцать крат мне

Пышных даров привезут и столько ж ещё обещают;

Если тебя самого прикажет на золото взвесить

Царь Илиона Приам, и тогда — на одре погребальном

Матерь Гекуба тебя, своего не оплачет рожденья;

Птицы твой труп и псы мирмидонские весь растерзают!19

(Песнь XXII)

Очень жестоко всё. Но это не жестокость Ахилла, это жестокость самой войны. Здесь все жестоки. И Гектор... Убив Патрокла, он тоже, между прочим, мечтает расправиться с его телом и так радуется своему превосходству. А потом и это не останется неотомщённым: его сразит Ахилл. Но прежде Гектор скажет Ахиллу: «Тебя убьет Парис». Одно убийство здесь порождает другое — таков закон войны. И это — закон богов.

Греки верили в Немезиду — богиню возмездия. Зло обязательно должно быть наказано. Собственно, это ещё один смысл начальных слов «Илиады»:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростёр их в корысть плотоядным Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)...

(Песнь 1)

И вроде бы это справедливая воля, но сколько людей погибло! Добро здесь не торжествует, здесь карается зло. Однако в «Илиаде» есть и прорыв сквозь это: последняя XXIV песнь. Это уже не божественная воля, а человеческое великодушие. Приам приходит к Ахиллу, с мольбой падает пред ним на колени:

«Вспомни отца своего, Ахиллес, бессмертным подобный, Старца, такого ж, как я, на пороге старости скорбной!

Может быть, в самый сей миг и его, окруживши, соседи Ратью теснят, и некому старца от горя избавить.

Но, по крайней он мере, что жив ты, и зная и слыша, Сердце тобой веселит и вседневно льстится надеждой Милого сына узреть, возвратившегось в дом из-под Трои. Я же, несчастнейший смертный, сынов возрастил браноносных В Трое святой, и из них ни единого мне не осталось!

Я пятьдесят их имел при нашествии рати ахейской:

Их девятнадцать братьев от матери было единой;

Прочих родили другие любезные жёны в чертогах;

Многим Арей истребитель сломил им несчастным колена.

Сын оставался один, защищал он и град наш и граждан;

Ты умертвил и его, за отчизну сражавшегось храбро,

Гектора! Я для него прихожу к кораблям мирмидонским;

Выкупить тело его приношу драгоценный я выкуп.

Храбрый! почти ты богов! над моим злополучием сжалься, Вспомнив Пелея отца: несравненно я жалче Пелея!

Я испитую, чего на земле не испытывал смертный:

Мужа, убийцы детей моих, руки к устам прижимаю!»

Так говоря, возбудил об отце в нём плачевные думы;

За руку старца он взяв, от себя отклонил его тихо.

Оба они вспоминая: Приам — знаменитого сына, Горестно плакал, у ног Ахиллесовых в прахе простёртый; Царь Ахиллес, то отца вспоминая, то друга Патрокла, Плакал, и горестно стон их кругом раздавался по дому. Но когда насладился Пелид благородный слезами И желание плакать от сердца его отступило, — Быстро восстал он и за руку старца простёртого поднял, Тронут глубоко и белой главой, и брадой его белой; Начал к нему говорить, устремляя крылатые речи: «Ах, злополучный! много ты горестей сердцем изведал! Как ты решился, один, при судах мирмидонских явиться Мужу пред очи, который сынов у тебя знаменитых Многих повергнул? В груди твоей, старец, железное сердце! Но успокойся, воссядь, Дарданион; и как мы ни грустны, Скроем в сердца и заставим безмолвствовать горести наши. Сердца крушительный плач ни к чему человеку не служит: Боги судили всесильные нам, человекам несчастным, Жить на земле в огорчениях: боги одни беспечальны...»20 [Песнь XXIV)

В финале они примиряются:

Долго Приам Дарданид удивлялся царю Ахиллесу, Виду его и величеству: бога, казалось, он видит. Царь Ахиллес удивлялся равно Дарданиду Приаму, Смотря на образ почтенный и слушая старцевы речи. Оба они наслаждались. Один на другого взирая;

Но наконец возгласил к Ахиллесу божественный старец...21 (Песнь XXIV)

Ахиллес обещает Приаму, что даст ему возможность похоронить сына со всеми почестями. Не только он сам не станет наступать, но и ни один грек в это время не приблизится к Трое. Похоронами Гектора, плачем над его телом завершается «Илиада». И это — человеческая победа. Не Зевсова воля, которая влечёт за собой бесконечную череду бед и смертей, а торжество человечности, человеческого милосердия...

Теперь коротко о том, как это изображено, о форме поэмы Гомера. Сразу оговорюсь, что в форме произведения, как правило, выступают более очевидно глубинные стороны его содержания, поэтому, на самом деле, мы будем двигаться вглубь содержания.

Начнём с первого вопроса — жанра произведения. «Илиада» — это эпос. Понятие эпоса имеет два значения — родовое и видовое. Эпическое произведение — это повествовательное произведение, такое как роман, повесть, рассказ... Есть эпос как род литературы (кроме эпоса, существуют также лирика и драма — это родовые понятия). Но, кроме того, эпос — это и определённая жанровая форма. И если говорить о больших формах, то она противостоит роману. Роман — явление более позднее, эпос — более раннее. В основе эпоса лежит событие (для сравнения: в основе лирики лежит переживание, в основе драмы — действие). Но что такое событие в эпосе? Прежде всего, конечно, какой-то важный факт. Существуют события дня или события года — это уже нечто более значительное. Но бывают и события жизни, которые определяют её целиком, делят на «до» и «после»...

В основе эпоса лежат события народной жизни, в основе романа — события личной жизни героев. Если с этой точки зрения подойти к «Илиаде», можно сказать, что в основе поэмы лежит гнев Ахилла. Но не как момент его биографии, а как веха в истории Троянской войны. Это определяет всю «Илиаду». Ещё раз напомню начальные строчки поэмы (больше к ним возвращаться не будем, они уже исчерпали все возможности):

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростёр их в корысть плотоядным Птицам окрестным и псам...

(Песнь I)

Здесь с самого начала подчёркнуто, какое огромное значение этот гнев имел для всего ахейского войска. И в связи с этим возникает ещё один важный вопрос — о единстве «Илиады». Гнев Ахилла, действительно, есть тема всей поэмы. Вначале это гнев на Агамемнона. После смерти Патрокла происходит его примирение с Агамемноном, но состояние гнева Ахилла не покидает; теперь этот гнев направляется на Гектора, убившего Патрокла. Гнев Ахилла длится вплоть до XXIV песни, которая «Илиаду» завершает. Здесь гнева больше нет: Ахилл и Агамемнону всё прощает, и Гектору. Гнев прошёл — завершилась поэма.

Однако есть здесь ещё одна важная особенность, на которую следует обратить внимание: Ахилл присутствует далеко не во всех песнях «Илиады». После первой песни он в поэме почти не упоминается и только после смерти Патрокла вновь становится главным героем. Но всё, что происходит в поэме, связано с гневом Ахилла...

Эта особенность «Илиады» дала основание Вольфу считать её соединением различных песен. Каждая песня существует как бы сама по себе, хотя все они связаны одной общей темой — гневом Ахилла, ибо этот гнев, его отказ участвовать в событиях отражаются абсолютно на всех героях поэмы.

Такая самостоятельность отдельных частей выступает как на макроуровне, так и на микроуровне. В «Илиаде» очень много подробностей, которые нам, с точки зрения современных вкусов, могут показаться совершенно излишними. «Илиада» не рассчитана на быстрое чтение. Допустим,

Мегес Педея сразил, Антенорова храброго сына.

Сын незаконный он был, но его воспитала Феана

С нежной заботой, как собственных чад, угождая супругу.

Мегес Филид, на него устремяся, копейщик могучий, В голову около тыла копьём поразил изощрённым.

Медь, меж зубов пролетевши, подсекла язык у Педея: Грянулся в прах он и медь холодную стиснул зубами.22

(Песнь V)

Речь идет об эпизодическом персонаже. Он больше не будет упоминаться. Но как о нём сказано! «Мегес Педея сразил, Антенорова храброго сына» — это ещё ладно, чей он сын — очень важный момент, это как у нас — фамилия... Но дальше: «Сын незаконный он был» — какая нам разница: его только что убили! «Его воспитала Феана с нежной заботой, как собственных чад,угождая супругу». Зачем нам это знать? Но: «Мегес Пелид, на него устремяся, копейщик могучий. // В голову около тыла копьём поразил изощрённым. // Медь меж зубов пролетевши, подсекла языку Педея: // Грянулся в прах он и медь холодную стиснул зубами». Это крошечный фрагмент, но он приобретает самостоятельное значение. И так на микроуровне построена вся «Илиада» — это бесчисленные подробности.

Но так же она строится и на макроуровне. Вот два наиболее выразительных примера. Первый — это поворотный момент в «Илиаде», эпизод, в котором Ахилл, наконец, вступает в битву. То он не принимал участия в сражениях, но вот идёт на поединок. Ему не терпится отомстить за смерть Патрокла, но доспехи в своё время он отдал Патроклу, и они достались Гектору. И он просит свою мать, богиню Фетиду, обратиться к богу кузнечного дела Гефесту, чтобы тот выковал ему новые доспехи. Так вот: рассказ о новом щите занимает здесь почти целую песнь. А ведь это такой драматичный, поистине решающий момент!

Другой пример из «Одиссеи» — это тоже очень важный, много определяющий эпизод. Одиссей возвращается домой на Итаку, но жена Пенелопа его не узнаёт. Тогда он просит свою старую нянюшку омыть ему ноги. И в этот момент по шраму она узнаёт Одиссея. А Гомер, правда, не на целую песню, но примерно на полторы страницы зачем-то подробно излагает историю, при каких обстоятельствах герой получил рану, оставившую этот шрам...

Подобная самостоятельность частей составляет важную особенность «Илиады». С чем она связана? Для начала хочу сделать одно замечание, на это в своё время обратил внимание Лессинг: у Гомера отсутствуют описания. В самом деле, скажем, красота Елены в «Илиаде» не описана. Казалось бы, красота — самое главное, но в «Илиаде» описания красоты нет, только рассказано, как посмотрели на Елену троянские старцы:

Истинно, вечным богиням она красотою подобна...

(Песнь III)

Вот и всё. Сказано, что она прекрасна, но почему нет описания? А потому что Гомер остро чувствует временную природу звучащего слова. Это естественно. Когда читаешь, иногда бывает нужно и назад вернуться, и остановиться. А «Илиада» — это устное творчество, поэму слушали, а не читали. И поэтому сама природа звучащего слова просто не позволяла подробно передать внешность. Ведь облик мы воспринимаем мгновенно, а если начать описывать сначала глаза, потом волосы, грудь, руки, то забудешь, какие были глаза, пока дойдёшь до ног — цельный образ не получится.

И поэтому Гомер щит Ахилла не описывает, а рассказывает, как Гефест его создал. Это рассказ, разворачивающийся во времени. В поэме Гомера не может быть фразы, которая нам сегодня кажется простой условностью, на которую мы даже не обращаем внимания: «в то время, как...». Все одновременные события в «Илиаде» изображаются как последовательные, поэтому при всём обилии подробностей и деталей, в ней нет описаний.

Вообще, в поэме Гомера совершенно особый темп. Вот, например, Гектор спрашивает у служанки, где Андромаха. А что он слышит в ответ? Прежде, чем сказать, куда пошла Андромаха, служанка ему подробно рассказывает, куда она не пошла:

И ему отвечала усердная ключница дома:

«Гектор, когда повелел ты, тебе я поведаю правду.

Нет, не к золовкам своим, не к невесткам пошла Андромаха, Или ко храму Афины поборницы, где и другие Жёны троян благородные грозную молят богиню...»23

(Песнь VI)

И только после этого, наконец, сообщает: «К башне пошла илион-ской...». Вообще, у Гомера всё происходящее приобретает чрезвычайно торжественный характер. Это почти священнодейство. А богослужение, кстати, и не может идти быстро. Когда такая торжественность, события разворачиваются медленно...

С подобным восприятием времени связана ещё одна важная особенность «Илиады» — это самостоятельность отдельных частей. Приведу простые примеры, чтобы было понятно, о чём идёт речь. Допустим, вам нужно поехать в какой-то далёкий город. Что для этого требуется? Если торопитесь, лучше сесть в самолёт, конечно. При этом вы довольно скоро окажетесь на месте, но почти ничего не увидите по дороге. Разве что аэродром да облака в иллюминаторе. Если отправиться поездом — это займет уже больше времени, может быть, несколько дней. Но зато из окна можно многое рассмотреть, может, даже выйти на какой-нибудь станции, оглядеться... Ну а если пешком отправиться? Ещё больше увидишь. А если идти не по дороге, а так, в каком-нибудь вольном направлении — многое увидишь, но, скорее всего, вообще не доберёшься до нужного места. Когда люди гуляют, они именно так и поступают: смотрят вокруг, никуда не торопятся. У них нет цели. Если вы хотите увидеть незнакомый город по-настоящему, лучше всего просто бродить по улицам...

Конечно, люди не могут не спешить в этой жизни. Человеческая жизнь коротка, всего не успеешь, и поэтому приходится выбирать. И этот отбор тем более строг, чем более ограничено время. Заметьте, дети, и это часто вызывает нарекания родителей, не знают о своей смертности, они её ещё не осознают, и потому не отделяют главное от второстепенного. Родители требуют: «Сначала сделай уроки, а потом будешь играть», а им непонятно, почему одно — более важно, а другое — менее. Что ему хочется, то ребёнок и делает. Он не ощущает временных рамок.

Так вот, Гомер тоже никуда не торопится. Жизнь героев протекает во времени, а поэт стоит вне времени, возвышается над ним. И перед его божественным взором всё равно достойно внимания. Это мир на уровне сути. Бытие здесь развёртывается в разных своих проявлениях, и что оказалось в поле зрения поэта, то он и изображает. Он не отбирает, для него не существует никакой градации.

С этим связаны две важные особенности стиля Гомера. Это многочисленные сравнения, которые тоже необыкновенно замедляют ход речи, и наличие постоянных эпитетов. Сравнений очень много в тексте «Илиады». Как правило, это сравнения с явлениями природы. Особую роль в поэме играет образ разбушевавшейся стихии, что соответствует гневу Ахилла, а сами герои часто сравниваются с животными. Так, Гектор сравнивается с конём, со львом и так далее. Я ещё вернусь к этому. Но есть одно сравнение, которое хочу проиллюстрировать, оно всегда вызывало какие-то недоумения и даже насмешки читателей — это сравнение греческого героя Аякса с ослом. Дело в том, что для нас уподобление ослу — это как-то малоприятно. А Гомер это делает:

Словно осёл, забредший на ниву, детей побеждает, Медленный; много их палок на рёбрах его сокрушилось; Щиплет он, ходя, высокую пашню, а резвые дети

Палками вкруг его бьют, — но ничтожна их детская сила;

Только тогда, как насытится пашней, с трудом выгоняют,-

Так Теламонова сына, великого мужа Аякса,

Множество гордых троян и союзников их дальноземных, Копьями в щит поражая, с побоища пламенно гнали. Он же, герой, иногда вспомянувши бурную силу,

К ним обращался лицом и удерживал, грозный, фаланги...24

(Песнь XI)

Космос Гомера не иерархический. Это по нашим представлениям, допустим, лев — царь зверей, а осёл — нечто недостойное. Для Гомера же осёл нисколько не хуже любого другого животного, сравнение с ним не несёт никакого отрицательного смысла. А, кроме того, здесь подчёркнуто, что троянцы подобны детям, которые гонят осла и не могут сдвинуть с места. Точно так же они не могут прогнать Аякса. Так что ничего унизительного для героя в таком сравнении нет.

Но всё-таки сравнение несколько странное. Дело в том, что героическое поведение Аякса здесь сравнивается с поведением осла. А как ведёт себя осёл? «Щиплет он, ходя, высокую пашню, а резвые дети //палками вкруг его бьют, — но ничтожна их детская сила...». И это подчёркивает героизм, да? «Только тогда, как насытится пашней, с трудом выгоняют». С нашей точки зрения, это скорее умаляет достоинство героя. Аякс сражается, а тут осёл, который, пока не насытится, не уйдёт с пашни. Но это и есть концепция гомеровского героизма. Не долг движет воином. Поведение Аякса столь же органично, как и поведение осла... В обоих случаях — это совершенно естественное проявление их натуры.

Для Гомера вообще характерны подобные сравнения. Человеческая жизнь сравнивается с явлениями природы. Или это разбушевавшаяся стихия, ветер, снег... Или повадки животного. Почему это так? Поясню свою мысль на примере поэзии Б. Пастернака. У него тоже очень много образов природы, и чем-то он, может быть, даже близок Гомеру, особенно в своих ранних стихах. Но там всё иначе:

Весна, я с улицы, где тополь удивлён,

Где даль пугается, где дом упасть боится, Где воздух синь, как узелок с бельём У выписавшегося из больницы...25

(«Весна»)

Или другое:

Кавказ был весь как на ладони

И весь как смятая постель...26

(«Волны»)

Гомер не мог бы сказать: «воздух синь, как узелок с бельём», а сказал бы, что «узелок с бельём синь, как воздух». И не мог бы сказать: «Кавказ как смятая постель», смятая постель у него была бы, как Кавказ, но ни в коем случае не наоборот... Пастернак сравнивает образы природы с образами человеческой жизни, а Гомер — человеческую жизнь с природой, и, в этом смысле, они прямо противоположны. Природа должна объяснять человека... Это те же закономерности, что определяют и человеческое существование... Человек живёт единой жизнью с природой, он подчиняется её законам. То есть, у Гомера нет противопоставления человека и природы...

Обычно сравнения, какими, во всяком случае, они предстают в последующей литературе, гораздо более коротки, чем представление самого объекта сравнения. А у Гомера об Аяксе ровно столько же строчек, сколько и об осле. Они уравнены. Раз попал осёл в поле зрения поэта, он будет представлен со всей тщательностью. Он не менее достоин внимания, чем герой...

А иногда само сравнение даже превосходит то, с чем предмет сравнивается. Вот очень яркий пример:

Словно как снег, устремившися, хлопьями сыплется частый, В зимнюю пору, когда громовержец Кронион восходит

С неба снежить человекам, являя могущества стрелы: Ветры все успокоивши, сыплет он снег беспрерывный, Гор высочайших главы и утёсов верхи покрывая, И цветущие степи, и тучные пахарей нивы;

Сыплется снег на брега и на пристани моря седого;

Волны его, набежав, поглощают; но всё остальное Он покрывает, коль свыше обрушится Зевсова вьюга, — Так от воинства к воинству частые камни летали, Те на троян нападавших, а те от троян на ахеян...27

(Песнь XII)

Описание снегопада, с которым Гомер сравнивает летящие в противника камни, здесь, как видите, чрезвычайно подробно развернуто, оно занимает достаточно много места... Однако у Гомера нет соподчинения. Для него это всё различные проявления единого бытия.

Сравнения в поэме Гомера — это образ, художественный образ, в том смысле, как мы его понимаем. Он возникает в сравнении. Дело в том, что осла здесь и нет вовсе. Это — как осёл. И вьюги нет — это камни летят... Гомеровский слушатель воспринимает то, о чём рассказывается в поэме, как реальность, а не вымысел. А вот сравнение — это образ. И здесь выступает, собственно, само искусство.

Гомер широко использует постоянные эпитеты. Это отчасти связано с природой устного народного творчества, для которого они характерны. Безусловно, это некоторые формулы, клише, которые повторяются. Так Ахилл в «Илиаде» называется быстроногим, Гектор — шлемоблещущим, Парис и Менелай — русоволосыми; Афина — сово-окая, Гера — волоокая и так далее... Что такое эпитет вообще? Это, конечно, некоторое определение. Но эпитет отличается от обычного определения тем, что не вносит никакого ограничения. Определение всегда очерчивает некий предел. Я могу сказать: бронзовая статуя, а она ведь может быть и мраморная, и деревянная. Это лишь один из видов — бронзовая. Само понятие статуя гораздо более широкое. А вот эпитет — это определение, которое не сужает, а только подчеркивает. Дело в том, что все воины здесь быстроногие, и все они русоволосые, и у всех блестят шлемы. Это не значит, что другие ходят медленно или один Менелай среди ахейцев — русоволосый. Это желание подчеркнуть какую-то одну сторону, одно важное качество, больше ничего.

Так в русских былинах очень часто встречается выражение широкая степь. Но степь и не бывает узкой. Использование эпитета ши рокая это лишь желание подчеркнуть простор степи. Это первая особенность постоянного эпитета. Вторая особенность — такие эпитеты всегда как-то характеризуют предмет. Ахилл ведь может и лежать, а он быстроногий. Гектор может и не надевать шлем, но он всё равно шлемоблещущий. Есть и более прямые примеры: корабли называются быстрыми, когда они стоят на причале, небо — звёздным — средь бела дня, глашатаи — звонкоголосыми — когда они молчат. Особенно удивительно одно сравнение в «Одиссее»: Навсикая стирает бельё в тот момент, когда появляется после долгих странствий Одиссей, и оно — ослепительно. Но если оно ослепительно, зачем же стирать? Что это такое? Но всё дело в том, что это взгляд из вечности, а не из бренности. Не важно, какое бельё в данный момент, важно, какое оно вообще. Глашатаи потому и глашатаи, что у них звонкие голоса, хотя в данный момент они могут и молчать. Какое это имеет значение?! Небо всегда звёздное. Это вообще его свойство. Ахилл — быстроногий. А у Навсикаи всегда ослепительное бельё...

Подобное видение имеет некоторые аналоги в древнем изобразительном искусстве, в частности, в греческой вазописи или в египетской живописи. Вообще, древняя живопись не знала перспективы, потому что перспектива навязывает определённую точку зрения на мир, показывает, каким его видит художник. А древние изображают, каков он есть на самом деле. Они считали невозможным выбирать перспективу. И, в сущности, в греческой вазописи всегда присутствует постоянный эпитет. Когда изображается пастух со стадом, это не значит, что он пасёт стада. Это значит, что он пастух. А когда на египетской фреске фараон изображён на троне — это не значит, что он восседает на троне, это значит, что перед нами — фараон. Это и есть постоянные эпитеты.

Такова основа гомеровского эпоса — это некая абсолютная точка зрения на мир. Это мир, увиденный глазами бога...

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >