Греческая лирика VII-VI вв. до н. э

Возраст человечества насчитывает свыше ста тысяч лет. Мы даже не можем сказать в точности, каков он... Поэмы Гомера стоят на границе этого уходящего в даль прошлого эпического периода и начала этапа, который характеризуется тем, что из монолитной человеческой общности впервые начинает выделяться личность. На смену мифологическому приходит мышление, которое и сформировало в итоге тот тип человека, что существует по сей день.

Такой масштабный переворот в сознании не мог не вызвать к жизни совершенно новый тип культуры. Философ К. Ясперс справедливо обозначил его как осевое время, — это период примерно от VIII до II вв. до н. э. Если говорить о мире в целом, наступала эпоха библейских пророков, основателей зороастризма, буддизма, конфуцианства, первых греческих философов...

В литературе — это время рождения лирики. Хронологически оно приходится на VII-VI вв. до н. э., бурный период в истории Греции — разложение родового строя и постепенное становление греческого государства, которое окончательно складывается к V в. до н. э. прежде всего в Афинах.

Слово впервые обрело автора. По отношению к поэме Гомера такой вопрос просто не мог бы возникнуть. Гомер воспроизводит предание, рассказывает о том, что было: «Гнев, богиня, воспой...» Он, можно сказать, исполнил эту божественную песнь, обработал её, передал суть. А лирический поэт рассказывает о себе, о своём времени. Он сам и есть главное действующее лицо.

Если говорить о лирике в целом, она, как и эпос, тоже имела глубинные фольклорные корни. Это очевидно. Но её древние истоки иные, чем у эпоса. Лирика выросла из магии. Магия, магическое мышление — очень важные её составляющие. Прежде всего, это различные магические заклинания, заговоры. Допустим, чтобы вызвать дождь или избавить человека от болезни, жрецы, шаманы произносили особые заклинания. Но они непременно должны были обладать и какими-то особыми, выражаясь современным языком, экстрасенсорными качествами, иначе бы ничего не получилось. Помимо знания, от них требовалось ещё и некое собственное духовное движение...

Слово несло иррациональную, заклинательную силу. Этот момент сохраняется в европейской лирике на протяжении всей её истории. Она, конечно, уже перестает быть магической, но это особое внутреннее напряжение в ней всё же остаётся. Оно, вообще, всегда присутствует в поэзии. А иногда даже такие формулы возникают, хотя они, конечно, уже утрачивают прямую магическую направленность. Скажем, у Пастернака:

Не волнуйся, не плачь, не труди

Сил иссякших и сердца не мучай.

Ты со мной, ты во мне, ты в груди, Как опора, как друг и как случай...28 («Не волнуйся, не плачь, не труди...»)

Звучит вполне как заклинание... Или, к примеру, строчки Мандельштама:

Возьми на радость из моих ладоней Немного солнца и немного мёда...29 («Возьми на радость из моих ладоней...»)

Вообще, в языке этот слой существен — слово действенно, само слово и есть действие. Как однажды заметил Пушкин: «Слова поэта суть уже его дела...»30

Кажется, только скажешь, а слово что-то меняет... Сейчас, конечно, это уже не магия, но всё же внутренне связано. Как след в языке, это проявляется по сей день, когда говорят: «Будь здоров!», «Спокойной ночи!», «Прощай» и так далее. Некоторые слова долгое время ещё сохраняли подобное действенное значение, например: «Извините». Сейчас это просто знак вежливости, а, скажем, ещё в пушкинскую эпоху одна такая реплика вполне могла удержать человека от дуэли. Всё это, повторяю, следы древних корней слова. Из этого пласта возникла лирика.

С одной стороны, лирика кажется чем-то глубоко индивидуальным. Автор всегда рассказывает о себе... Но в то же время в лирике всегда есть и некая обобщённость. Главные персонажи лирики — это местоимения. Имена в лирике, как правило, отсутствуют: «Я помню чудное мгновенье — // Передо мной явилась ты...». «Я» и «ты» здесь предельно обобщены. Каждый может ассоциировать себя с этим «я» и увидеть кого-то за этим «ты».

Не случайно греки высоко ценили поэтов. Их изображали на вазах. Как правило, такой чести удостаивались лишь боги. В поэтах ощущалось нечто божественное. Божественная сила как бы нисходит свыше, вселяется в душу творца:

Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах суетного света Он малодушно погружён;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон, И меж детей ничтожных мира, Быть может, всех ничтожней он. Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснётся, Душа поэта встрепенётся, Как пробудившийся орёл.31

(«Поэт»)

Вдохновение «требует поэта»... Это проявляется в одной сущестен-ной особенности: поэт пробует говорить о себе, изображает собственные переживания. Но в то же время он смотрит на себя с какой-то абсолютной, высшей координаты. Его «я» не совпадает с «я» лирика.

Приведу простой пример. Допустим, Пастернак пишет:

Я кончился, а ты жива, И ветер, жалуясь и плача, Раскачивает лес и дачу.

Не каждую сосну отдельно, А полностью все дерева Со всею далью беспредельной, Как парусника кузова...32

( «Ветер»)

Так ведь раз «кончился» — не станешь писать стихи! Но это человеческая жизнь автора подошла к концу, а как поэт он продолжает жить в своих произведениях...

В основе лирики лежит переживание. Что это такое, наверное, каждому понятно, здесь нечего объяснять. Главное, переживание должно остаться в памяти. Оно должно выражать какой-то важный момент жизни. Это нечто значительное, глубокое, что оставило след в душе, может быть, объективно и несущественное, но субъективно — важное. Объективность здесь не играет никакой роли. Гнев Ахилла — это что-то объективное, а лирическое переживание — совершенно субъективно. Если для меня это имело значение, значит, это — переживание.

Отличительная особенность лирики — это стих. А что составляет основу стиха? Почему стихи мы всегда можем отличить от прозы, даже если они написаны на неизвестном нам языке? Единицей стиха является строка. Это самое главное, строки составляют его основу. А, кроме того, они соотнесены ритмически.

Приведу пример из творчества И.А. Крылова:

Две Бочки ехали: одна с вином, Другая

Пустая.

(Басня «Две Бочки»)

Строчки здесь как бы уравновешены. Хотя это может быть и одноединственное слово, но оно уравнивается с целой строкой. Это наиболее общая основа деления.

Существуют разные системы стихосложения. В тонических стихах важны только ударные. К ним можно отнести только что приведённые строчки Крылова. Есть система, основанная на другом принципе — количестве слогов. Так, скажем, построена французская система стихосложения, так называемая силлабическая система. Она предполагает равное количество слогов в строке. И, наконец, есть система греческого стиха, которая затем легла в основу классического русского стихосложения. Это силлабо-тоническая система: в ней важно сочетание ударных и безударных слогов. У греков заимствованы и двусложные размеры — ямб и хорей. В русском стихосложении ямб — это когда первый слог безударный, а второй — ударный. В хорее наоборот: первый — ударный, второй — безударный. И трёхсложная система: дактиль, амфибрахий, анапест... У греков не было контраста ударных и безударных слогов, а чередовались долгие и краткие. Ударному соответствовал долгий слог, безударному — краткий. Мы сейчас не умеем воспроизводить греческий стих. Но принцип, основные размеры остались те же самые. Это ямб, он играет важную роль. И гекзаметр... Им написаны поэмы Гомера. Это шестистопный дактиль: первый слог — ударный, два последующих — безударные, а у греков это — первый долгий, два последующих — краткие...

Условно греческую поэзию можно разделить на декламационную лирику и мелику. Меликой называлась вокальная лирика (происходит от мелос — песня). Она пелась под аккомпанемент лиры или кифары, струнных музыкальных инструментов, и делилась на сольную (монодическую), рассчитанную на один голос, и хоровую.

Хочу сразу сделать одно замечание, касающееся мелики. Хотя исполнение мелики и сопровождалось игрой на музыкальном инструменте, всё-таки это была поэзия, а не музыка. Нам это ничего не стоит представить, поскольку сегодня подобный жанр достаточно развит, последние, может быть, лет сорок — так называемая авторская песня. Он даже имеет свою классику — произведения Окуджавы, Высоцкого, Галича. Конечно, они многое теряют без аккомпанемента. Скажем, издаются стихи Окуджавы. Они проигрывают в сравнении с его песнями. Но и музыка в его творчестве не существует без стихов. Она вообще невозможна без них, в то время как для песни, в собственно музыкальном смысле, важна, прежде всего, музыкальная сторона, а слова как раз менее существенны. Кстати, у греков были и песни, но они исполнялись, как правило, под звуки флейты...

Одним из первых греческих поэтов — основателей декламационной лирики был Архилох. Его творчество приходится на вторую половину VII в. до н. э. Биографические сведения об Архилохе довольно скудны. Мы знаем, что он родился на острове Парос. Отец Архилоха происходил из аристократического рода, а матерью была рабыня-фракиянка. Это важное обстоятельство для первого греческого поэта. Как незаконнорождённый, он изначально выпадал из социума. Зарабатывал на хлеб Архилох военной службой. Война для него была средством существования. Некоторое время поэт жил на острове Фа-сос, куда переселился во главе отряда соотечественников, воевал во Фракии, в одном из военных конфликтов был убит... Известно также, что Архилох был влюблён в Необулу. Вообще, вокруг жизни поэтов нередко складываются различные легенды. Существовала и легенда об Архилохе. Необула была обещана поэту в жёны. Но отец девушки Ликамб передумал выдавать её замуж, и тогда Архилох стал писать эпиграммы, которые якобы довели невесту и её отца до самоубийства.

Сохранились лишь отрывки стихов Архилоха, но они достаточно выразительны. Вообще, начинается всё с «Я»:

Я — служитель царя Эниалия,33 мощного бога.

Также и сладостный дар муз хорошо мне знаком.34

(Пер. В. Вересаева)

Или, к примеру, такое двустишие:

В остром копье у меня замешен мой хлеб. И в копье же Из-под Исмара вино. Пью, опершись на копьё!35

(Пер. В. Вересаева)

В этих строчках — вся жизнь Архилоха. Он — воин, и он же — поэт. Архилох словно полемизирует с норовом гомеровских героев:

Носит теперь горделиво саиец мой щит безупречный: Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах.

Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть.36

(Пер. В. Вересаева)

Как вы, наверное, помните, щит в поэме Гомера играл невероятно важную роль. В «Илиаде» описывается борьба за доспехи Патрокла, и, вообще, потерять щит для воина — это было ужасно. А здесь — не волнует его щит, жив — и слава богу!

Или вот как Архилох рисует образ стратега:

Мне не мил стратег высокий, с гордой поступью стратег, С дивно-пышными кудрями, с гладко выбритым лицом! Пусть он будет низок ростом, пусть он будет кривоног,

Лишь бы шёл он твёрдым шагом, лишь бы мощь в душе таил.37 (Пер. Г. Церетели)

А у Гомера все герои должны были быть прекрасны... Кроме того, Архилох явно полемизирует с гомеровскими представлениями о вечной славе, ожидающей воинов, павших на поле битвы:

Кто падёт, тому ни славы, ни почёта больше нет От сограждан. Благодарность мы питаем лишь к живым, — Мы, живые. Доля павших — хуже доли не найти.38

(Перевод В. Вересаева)

О себе Архилох тоже нередко рассказывает вещи малопривлекательные. Это, конечно, вызов:

Часто копишь, копишь деньги — копишь долго и с трудом, Да в живот продажной девке вдруг и спустишь всё дотла.

(Пер. В. Вересаева)

А вот строчки, направленные против обидчика Архилоха:

...Пускай близ Салмидесса ночью тёмною Взяли б фракийцы его

Чубатые, — у них он настрадался бы, Рабскую пищу едя!

Пусть взяли бы его, закоченевшего,

Голого, в травах морских,

А он зубами, как собака, лязгал бы, Лёжа без сил на песке

Ничком, среди прибоя волн бушующих...39

(Пер. В. Вересаева)

Я хотел бы обратить здесь ваше внимание на одну особенность: это тоже состояние гнева, поэт разгневан был чрезвычайно. Но это не событие, а переживание. В стихотворении, что вообще свойственно Архилоху, очень много конкретных деталей. Кажется, такое обилие подробностей напоминает поэмы Гомера. Но в чём разница? Ничего из перечисленного нет на самом деле. Всё это вымысел. Все эти слова передают лишь чувства автора... И поэтому это лирика.

Есть у Архилоха и так называемая элегия. Вообще, понятие элегии менялось на протяжении истории литературы. У нас, в России, элегией называлось стихотворение грустного содержания. В Риме элегией считался сборник стихов, посвящённый какой-то одной, конкретной женщине. Любовная лирика — это была элегия. А у греков с элегией связан определённый характер стиха. Это особое элегическое двустишие. Первая строчка написана гекзаметром, это шестистопный дактиль (им написаны поэмы Гомера), а вторая строчка — усечённый гекзаметр, или пентаметр. Такое двустишие и составляет основу элегии. Примером подобной элегии является двустишие Пушкина, посвящённое переводу «Илиады»: «Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи» — это гекзаметр, «Старца великого тень чую смущённой душой» — пентаметр. Это и есть элегическое двустишие...

В форме элегии обычно представали некие размышления поэта над жизнью. Из Архилоха до наших дней дошло одно из таких стихотворений:

Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой. Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!

Пусть везде кругом засады — твёрдо стой, не трепещи.

Победишь — своей победы напоказ не выставляй, Победят — не огорчайся, запершись в дому, не плачь. В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй.

Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.40

(Пер. В. Вересаева)

Здесь звучит очень важная, вообще свойственная грекам идея вол нообразного движения. Не стоит особенно радоваться удаче, потому что вслед за ней обязательно последует период неудач. Но и не надо отчаиваться: на смену тёмной полосе непременно придёт светлая. Вот и вся мудрость. В жизни присутствует ритм. Чередуются приливы и отливы. Архилох достаточно точно выразил эту философию. Но в данном случае в стихотворении существенно другое. Поэт обращается к сердцу:

Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой...

В поэме Гомера Одиссей тоже нередко разговаривает со своим сердцем, бьет себя в грудь. Но что он имеет в виду? Физический орган. А у Архилоха сердце — это само его «Я». В его стихах впервые рождается осознание собственной личности.

Главной заслугой другого представителя декламационной лирики — Мимнерма (род. ок. 600 г. до н. э.) — считается создание сборника стихов, адресованных его возлюбленной флейтистке Нано. И здесь тоже возникают некоторые важные, неизвестные прежде мотивы:

Без золотой Афродиты какая нам жизнь или радость?

Я бы хотел умереть, раз перестанут манить

Тайные встречи меня, и объятья, и страстное ложе.

Сладок лишь юности цвет для мужей и для жён.

После ж того, как наступит тяжёлая старость, в которой Даже прекраснейший муж гадок становится всем,

Дух человека терзать начинают лихие заботы.

Не наслаждается он, глядя на солнца лучи...41

(Пер. В. Вересаева)

Это стихотворение в высшей степени характерно для самоощущения лирического поэта. Героям Гомера смерть не страшна. И старость их не пугает. Старость — это мудрость, а смерть — это слава, главная ценность. А здесь — нет, он уже не чувствует себя частью целого. Он ощущает себя индивидуумом. Это новое мироощущение, которое характерно для лирики. Человек выпал из целого, уже не является его частью. Нет этого целого, и он чувствует себя одиноким и заброшенным. Единственная жизненная ценность для него — наслаждение... Именно поэтому Мимнерм так высоко ценит молодость:

...Сохраняется очень недолго

Сладостный юности плод: солнце взошло — и увял.

После ж того, как пленительный этот окончится возраст,

Стоит ли жить? Для чего? Лучше тотчас умереть!42

(Пер. В. Вересаева)

Элегии Феогнида (втор. пол. VI в. до н. э.) посвящены его юному другу Кирну, которому поэт даёт различные этические наставления. Но вот что хотелось бы отметить:

Кирн! Пусть будет печать на этих моих сочиненьях.

Их не сумеет никто тайно присвоить себе

Или жалкой подделкой хорошее слово испортить.

Скажет любой человек: «Вот Феогнида стихи.

Родом он из Мегары». Меж всеми смертными славный...43

(Пер. С. Апта)

Слово здесь обрело автора. Важно не что сказано, а кто сказал. У Гомера важно — что сказано, не случайно даже возникло сомнение в том, а существовал ли, собственно, сам Гомер. Здесь же автору важно подчеркнуть, что это он сказал, Феогнид! Поэтому здесь появляется нравоучение. Нам эти рассуждения могут показаться некой риторикой. А для греков — нет. «Вот Феогнида стихи...».

Феогнид размышляет о процессах, которые происходили в его родном полисе, в Мегарах. Поэт принадлежал к аристократическому роду, а в тот период шло разрушение старого родового общества. Ведущую роль в жизни начали играть деньги:

Кирн! Выбираем себе лошадей мы, ослов и баранов

Доброй породы, следим, чтобы давали приплод

Лучшие пары. А замуж ничуть не колеблется лучший

Низкую женщину брать, — только б с деньгами была!

Женщина также охотно выходит за низкого мужа, —

Был бы богат! Для неё это важнее всего.

Деньги в почёте всеобщем. Богатство смешало породы.

Знатные, низкие — все женятся между собой.

Полипаид, не дивись же тому, что порода сограждан

Всё ухудшается: кровь перемешалася в ней...44

(Пер. В. Вересаева)

Но, в то же время, в стихах Феогнида звучат те же мотивы, что и у Мимнерма:

Людям дам я совет, чтоб они постоянно, покамест

Юности цвет не увял, в сердце огонь не погас, Черпали радость свою в своём достоянье. Ведь дважды

Быть молодым не дано, смерти нельзя избежать

Людям, подверженным смерти. Несчастная старость наступит — Сделает жалким лицо, волосы красок лишит.45

(Пер. С. Апта)

Поэт пишет:

В юности можно всю ночь провести со сверстницей милой, Сладких любовных трудов полную меру неся, Или во время пиров распевать под музыку флейты — Нет ничего на земле этих занятий милей

Всем до единого смертным. И что мне почёт и богатство,

Если милее всего — в радостях весело жить.46

(Пер. С. Апта)

Таково в целом то новое мироощущение, которое нашло своё выражение в греческой декламационной лирике. Оно связано с процессом выделения личности из коллектива и крахом тех ценностей, которыми жила прежняя архаическая гомеровская эпоха.

Главные представители монодической мелики — это, прежде всего, знаменитая греческая поэтесса Сапфо и поэты Анакреонт и Алкей. Наиболее значительной из них была Сапфо (кон. VII — нач. VI вв. до н. э.), греки даже считали ее десятой музой. Она жила на острове Лесбос и возглавляла там одну из музыкально-поэтических школ...

Вообще, стихотворения греческих поэтов сохранились очень плохо. Полностью до наших дней дошло очень мало произведений, в большинстве случаев это лишь отдельные строчки. Но вот одно из стихотворений Сапфо, которое уцелело, «Гимн Афродите»:

Пёстрым троном славная Афродита,

Зевса дочь, искусная в хитрых ковах!

Я молю тебя — не круши мне горем

Сердца, благая!

Но приди ко мне, как и раньше, часто Откликалась ты на мой зов далёкий И, дворец покинув отца, всходила

На колесницу

Золотую. Мчала тебя от неба

Над землёй воробушков милых стая;

Трепетали быстрые крылья птичек

В далях эфира,

И, представ с улыбкой на вечном лике, Ты меня, блаженная, вопрошала -В чём моя печаль и зачем богиню

Я призываю,

И чего хочу для души смятенной.

«В ком должна Пейто,47 укажи, любовью Дух к тебе зажечь? Пренебрёг тобою Кто, моя Псапфа?

Прочь бежит? — Начнёт за тобой гоняться. Не берёт даров? — Поспешит с дарами, Нет любви к тебе? — И любовью вспыхнет, Хочет, не хочет».

О, приди ж ко мне и теперь! От горькой Скорби дух избавь и, чего так страстно Я хочу, сверши и союзницей верной Будь мне, богиня!48

(Пер. В. Вересаева)

Здесь ещё очень сильна мифологическая основа: Сапфо обращается к Афродите, представляет себе этот разговор с богиней, которая, якобы, и прежде ей являлась: «Откликалась ты на мой зов далёкий, //И, дворец покинув отца, всходила //На колесницу //Золотую. Мчала тебя от неба //Над землёй воробушков милых стая;// Трепетали быстрые крылья птичек...». Богиня с улыбкой спрашивает женщину, в чем её горе, и обещает, что обязательно заставит любимого ответить на её чувства: «Прочь бежит? — Начнёт за тобой гоняться. // Не берёт даров? — Поспешит с дарами, //Нет любви к тебе? — И любовью вспыхнет,//Хочет, не хочет».

Это во многом близко даже к поэме Гомера. Вот, например, эпизод «Илиады». После поединка Менелая и Париса Елена, видя, что Парис вёл себя довольно трусливо, отдаёт предпочтение своему первому мужу. Но Парис, или, как его ещё здесь называют, Александр, жаждет любви Елены. И тогда Афродита, которая покровительствует Парису, велит Елене: «В дом возвратися, Елена; тебя Александр призывает». Елена противится: «Ах, жестокая! снова меня обольстить ты пылаешь?». Но Афродита неумолима: «Смолкни, несчастная! Или, во гневе тебя я оставив, // Так же могу ненавидеть, как прежде безмерно любила. <...> и погибнешь ты бедственной смертью!» // Так изрекла, — и трепещет Елена, рождённая Зевсом, // И, закрывшись покровом сребристоблестящим, безмолвно, // Сонму троянок невидимо, шествует вслед за богиней» (пер. Н. Гнедича, песнь III).

Елена испытывает презрение к Парису. Но когда тот заводит речь о любви: «Ныне пылаю тобою, желания сладкого полный». //Рёк он — и шествует к ложу, за ним и Елена супруга», она подчиняется Афродите. Так было у Гомера...

Разговор Сапфо с Афродитой довольно близок к этому гомеровскому изложению. Но, если у Гомера всё на самом деле происходит, то здесь это — миф, некоторая метафора её моления. На самом деле такого, может, никогда и не было, но это — выражение её чувств. Это лирика. Может быть, она и представляла, что обращается к Афродите, но здесь мифологические образы всё-таки в значительной степени носят условный метафорический характер. «О, приди ж ко мне и теперь от горькой // Скорби дух избавь и, что так страстно //Я хочу, сверши и союзницей верной //Будь мне, богиня». То, о чём Сапфо здесь говорит, она как бы вспоминает. Вспоминает, как это изображалось в мифах. А теперь она просит: «Приди ко мне!» — и вот это, собственно, и есть лирическое содержание стихотворения.

Сам образ любви у Сапфо — некая богоохваченность, одержимость могучей силой Эроса, которая мучает её. Эта сила как бы поселяется в слабом человеческом теле, являя собой что-то смертоносное, гибельное:

Словно ветер, с горы на дубы налетающий,

Эрос души потряс нам...49

(Пер. В. Вересаева)

Или другой пример:

Эрос вновь меня мучит истомчивый — Горько-сладостный, необоримый змей.50 (Пер. В. Вересаева)

В буквальном переводе это звучит так: «Снова меня терзает расслабляющий члены Эрос, сладостно-горькое чудовище, от которого нет защиты».

Итак, «страстью я горю и безумствую!»... Но всё дело в том, что любовь здесь выступает как страсть, а страсть — как страдание. Слова страсть и страдание — одного корня, от греческого слова патос. Но отсюда происходит и слово, которое вы могли и не связывать с этим корнем, — это пафос («0» по-русски всегда читалось как «ф»). А с другой стороны, такие слова, как патоанатомия, патология... Кстати, и русское слово страсть тоже имеет сходное смысловое значение — страдание. Отсюда «страстная неделя», «страсти Христовы» — это же не страсть, это — страдания Христа. Вот в таком широком значении страсть, как мы её понимаем, и страсть как страдание является главной темой стихов Сапфо.

Сохранилось ещё одно стихотворение Сапфо, которое очень важно для понимания античной концепции любви вообще:

Богу равным кажется мне по счастью Человек, который так близко-близко Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех. У меня при этом Перестало сразу бы сердце биться: Лишь тебя увижу, уж я не в силах Вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Быстро лёгкий жар пробегает, смотрят, Ничего не видя, глаза, в ушах же —

Звон непрерывный.

Потом жарким я обливаюсь, дрожью Члены все охвачены, зеленее

Становлюсь травы, и вот-вот как будто

С жизнью прощусь я.

Но терпи, терпи, чересчур далеко

Всё зашло...51

(Пер. В. Вересаева)

У Сапфо любовное чувство выступает именно как телесное, физическое. Страсть носит исключительно чувственный характер. Чтобы передать силу страсти, Сапфо всячески подчёркивает ощутимые её приметы: «немеет тотчас язык, под кожей быстро лёгкий жар пробегает...». Но, в то же время, речь идёт не о том, что можно увидеть извне, со стороны: «...У меня при этом //Перестало сразу бы сердце биться: //Лишь тебя увижу, уж я не в силах //Вымолвить слова», «... Смотрят, // Ничего не видя, глаза, в ушах же — //Звон непрерывный», «...дрожью // Члены все охвачены ...» — всё это в основном чисто субъективные ощущения. И поэтому перед нами лирика, — так страсть только сам человек может переживать...

Но есть и другое — понимание любви как удовольствия, чувственного наслаждения. Выражением этой концепции является творчество греческого поэта Анакреонта (ок. 570-487 до н. э.). Стихи его почти не сохранились. Но мы можем судить о характере этой лирики, поскольку под влиянием Анакреонта сложилось даже целое направление в греческой поэзии, получившее название анакреонтика. Вообще, анакреонтическая лирика — термин, который будет затем широко применяться в литературе Нового времени.

Любовь для Анакреонта — это, прежде всего, наслаждение, он воспринимает любовь как удовольствие:

...Я любовников счастливых

Узнаю по их глазам:

В них сияет пламень томный — Наслаждений знак нескромный.

(Пер. А. Пушкина)

Это уже несколько иное представление о любовном чувстве...

Люблю, и словно не люблю, И без ума, и в разуме.52

(Пер. В. Вересаева)

В лирике Сапфо и вообще греческой мелике впервые рождается метафора. Конечно, как и Гомер, греческие поэты прибегают к сравнениям. Но эти сравнения носят несколько иной, новый характер. Они становятся метафорическими.

Приведу наиболее простые примеры из творчества греческого поэта Ивика (VI в. до н. э.). Для него, как и для других создателей мели-ки, очень важна любовная тема:

...Мне ж никогда не даёт вздохнуть Эрос. Летит от Киприды он, —

Тёмный, вселяющий ужас всем, Словно сверкающий молнией Северный ветер фракийский,

Душу мне мощно до самого дна колышет

Жгучим безумием...53

(Пер. В. Вересаева)

Концепция страсти здесь близка к той, что мы встречаем в стихах Сапфо:

Эрос влажно мерцающим взглядом очей Своих чёрных глядит из-под век на меня И чарами разными в сети Киприды

Крепкие вновь меня ввергает.

Дрожу и боюсь я прихода его.

Так на бегах отличившийся конь неохотно под

старость

С колесницами быстрыми на состязанье идёт.54

[Пер. В. Вересаева)

Кроме того, как и в поэме Гомера, в стихах Ивика присутствуют сравнения. Поэт боится приближения Эроса и сравнивает себя с конём, отличавшимся когда-то на скачках, но теперь «неохотно под старость» идущим на состязание. Однако это сравнение иного типа, чем, скажем, гомеровское сравнение сражающегося Аякса с ослом. Дети не могут согнать осла с пашни, так же, как троянцы не могут вытеснить Аякса с поля боя. Но там это было вполне реальное сравнение. Здесь же оно абсолютно вымышлено... И сам образ коня — только метафора душевного состояния поэта. Сравнение носит сугубо образный, метафорический характер.

Или другой пример из Анакреонта:

...бросился я

в ночь со скалы Левкадской

И безвольно ношусь в волнах седых, пьяный от жаркой страсти.55 (Пер. В. Вересаева)

Кстати, существовала похожая легенда о Сапфо: будто бы та из-за несчастной любви к красавцу Фаону бросилась с Левкадской скалы. Сапфо и в самом деле жила какое-то время в Сицилии (как аристократка, она была изгнана с Лесбоса демократией], а Левкадская скала считалась на острове местом, откуда, по преданию, бросались в воду несчастные влюблённые. Что же касается Анакреонта, с ним в реальности ничего подобного не происходило. Этот образ — выражение его внутреннего состояния, его чувств...

Метафора не случайно впервые рождается в лирике. Всякое стихотворение должно быть кратко. Вообще, длинные стихотворения обычно не очень хороши. Именно с этой особенностью — краткостью стихотворения — тесно связана метафоричность лирики... В коротком стихотворении нужно очень многое сказать. Вот почему поэту необходим метафорический язык, иначе бы он не смог выразить столь многое на столь кратком промежутке стиха. Порой сохранились лишь отдельные строчки того или иного поэта, но и они достаточно весомы, многое могут открыть внимательному читателю...

Например, такие строки из Сапфо:

Сладкое яблочко ярко алеет на ветке высокой,

Очень высоко на ветке, забыли сорвать его люди. Нет, не забыли сорвать, а достать его не сумели.56

(Пер. В. Вересаева)

Это не только про яблочко, как вы догадываетесь... Но главное — если бы от «Илиады» Гомера остались лишь такие отрывки, она бы не состоялась в нашем сознании. Несколько строчек ни о чем бы нам не сказали. А у лирического поэта даже одна строка говорит о многом, несёт в себе очень высокую концентрацию смысла.

Самым значительным представителем хоровой мелики был Пиндар (ок. 518-442 или 438 до н. э.). Он родился близ Фив в семье, которая восходила к древнейшей знати этого священного города. Некоторое время жил в Афинах, особенно долго — в Сицилии и писал торжественные хоровые песни, оды, посвящённые спортивным играм. Надо сказать, греки вообще придавали огромное значение спортивным состязаниям. Олимпийские игры, конечно, особенно известны, они проводятся по сей день. Но были ещё и Дельфийские игры, и Пифийские, и Истмийские, в рамках которых происходили подобные смотры.

Вообще, спортивные состязания были настолько важны для греков, что даже летоисчисление они вели от Олимпийских игр (776 г. до н. э.). А как вы понимаете, начало летоисчисления — это очень серьёзно. Должна быть какая-то особая, основополагающая дата. Например, у нас счёт лет ведётся от Рождества Христова. Раньше — от Сотворения мира... А греки отмеряли годы своей истории с момента установления Гераклом Олимпийских игр, — такое значение придавали они этому событию!

Пиндар создал четыре книги, связанные с четырьмя местами проведения спортивных соревнований. Главная их тема — прославление победителей. Но что значит для Пиндара победа? Она выражает доблесть. Это важный момент для грека — физическая доблесть. Конечно, это, прежде всего, сила. Но и физическая мощь, и доблесть неотделимы от силы духовной. Вообще, гармония духа и тела составляет суть античного идеала. Именно поэтому добивается успеха достойнейший, сильнейший, лучший во всех смыслах.

И здесь возникают ещё несколько существенных моментов. Дело в том, что побеждали в спортивных играх обычно представители аристократических родов. Объективно и не могло быть иначе, поскольку люди менее состоятельные не имели возможности заниматься спортом, у них просто не было для этого времени и средств. Но, кроме того, Пиндар, например, считал, что это достоинство, которое передаётся по наследству. Свой род аристократы нередко вели от богов или, во всяком случае, от каких-то очень знатных, выдающихся предков. А это также стоило поэтического воспевания.

Ещё важный момент. Конечно, многое в состязании определялось личной волей участников. Но требовалось и благоволение небес. Боги должны были прийти на помощь, иначе не выиграть. Поэтому победители — это любимцы богов и тем более заслуживают хвалы. А побеждённых жалеть не нужно. Лучше завидовать победителям, чем жалеть побеждённых. Очень часто победители олимпиад отличались затем в военных походах, но не потому, что замечательно сражались, — они приносили своему войску удачу.

Пиндар изображает, как правило, какое-то реальное, недавно происшедшее событие. Вообще, лирика обращена к современности. Допустим, состоялись спортивные игры, и он пишет стихи по случаю победы того или иного участника, воспевает победителя. Но в то же время в этот действительный факт Пиндар старается включить некие мифологические мотивы. Вообще, вся греческая литература тесно связана с мифом. Лирика Сапфо, к примеру, — это использование мифа для изображения чувства. А Пиндар обращается к мифологическому образу для изображения реального события...

Но понимание мифа, свойственное Пиндару, резко отличается от того, которое, скажем, было характерно для Гомера. У Пиндара это сложная система ассоциаций. Это уже другой, ассоциативный принцип. Хочу привести только один пример. Первая пифийская ода «Колеснице Гиерона Этнейского» (названа по имени сицилийского тирана, при дворе которого некоторое время жил поэт, — основателя города Этна, одержавшего победу на Пифийских играх). И первый миф, который Пиндар здесь использует — это миф о противоборстве Зевса и Тифона:

Эпод I

Те же, кого не полюбит Зевс,

Трепещут, заслышав зов

Муз-пиерид; он летит над землёй

И над бездной никем не смиренных морей.

Тот всех больше, кто в Тартар страшный

низвергнут, противник богов,

Сам стоголовый Тифон. Пещера в горах

Встарь, в Киликийских, его воспитала,

носившая много имён,

Ныне же Кумские скалы, омытые морем,

И Сицилийской земли пределы

Тяжко гнетут косматую грудь.

Этна — столп небосвода, Снежно-бурная Этна, весь год Ледников кормилица ярких.

Строфа II

Там из самых недр её неприступного пламени ключ

Бьёт священной струёй. И текут

Днём потоки рек, испуская огнистый дым;

Ночью же блеском багровым пышет огонь...57

(Пер. М. Грабарь-Пассек)

Вулкан Этна напоминает здесь об истории низвержения Тифона в Тартар. Теперь это ужасное стоглавое чудовище заключено в преисподней, но вот сам этот клубящийся вулкан — как бы продолжение давней схватки. Но это одна сторона. А есть и другая: дело в том, что Гиерон вел войну с Карфагеном, и это противостояние также уподобляется борьбе олимпийца Зевса с мрачным Тифоном. Греки вообще воспринимали противостояние с Востоком как борьбу цивилизации и варварства. Возникает такая сложная ассоциативная связь...

Другой миф — о Филоктете. Согласно греческому мифу, у Филокте-та, лучшего друга Геракла, была незаживающая рана, которая имела ужасный вид и издавала настолько отвратительный запах, что ахейцы, готовясь выступить против Трои, решили высадить Филоктета на каком-нибудь острове. Но на десятом году Троянской войны оракул объявил, что без Филоктета и подаренных ему Гераклом стрел ахейцам Трою не взять. И тогда к нему были отправлены послы с просьбой вернуться в ахейское войско и обещанием вылечить раны. Филоктет был очень обижен на греков, которые оставили его одного в пещере на Лемносе, но потом всё-таки уступил уговорам, и благодаря его участию в штурме Троя пала.

Герой оды Гиерон тоже был болен и однажды даже руководил битвой, не сходя с носилок. У Пиндара возникает ассоциация с Фи-локтетом. Прямых связей здесь нет, просто вдруг упоминается миф о Филоктете. Но на таких ассоциативных перекличках, которые лишь угадываются и которые читатель сам должен улавливать, Пиндар выстраивает поэтические образы. Они не связаны непосредственно с сюжетом:

Антистрофа III

Вспомнит пусть он, сколько тяжких походов и битв перенёс Он душой непреклонной. За то

Высшей чести волей богов удостоен был

Он, и чести такой никто не имел

Между мужей Эллады. В удел ему

Дан богатства пышный венец. Но, на бой

Ныне сам пойдя, повторил Филоктетов рок.

Эпод III

С Лемноса сына Поанта встарь

С собой привели; он был

Раной терзаем, но славный стрелок.

И данайцев трудам положил он конец,

Град Приамов разрушив. Телом был слаб, но был избран судьбой.

Пусть с Гиероном в грядущем будет всегда

Бог-совершитель...58

(Пер. М. Грабаръ-Пассек)

Такова, в целом, система ассоциаций, характерная для од Пиндара.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >