Римская литература III—I вв. до н. э

Римская литература имеет точную дату своего рождения, что случается очень редко, — это 240 г. до н. э. Первыми произведениями римской литературы стали переводы с греческого, а первым римским писателем — грек Ливий Андроник (ок. 284-ок. 204 до н. э.), захваченный римлянами в плен, но позже отпущенный на свободу. Он перевёл на латинский язык «Одиссею» Гомера и некоторые греческие трагедии. Эти поэтические переводы и положили начало римской литературе.

Конечно, какие-то формы литературного творчества существовали в Риме и прежде: это были ритуальные, свадебные, военные песни и т. д. Но это не было литературой как таковой. Произведения носили прикладной культовый или бытовой характер, они не воспринимались как нечто художественное.

Перевод поэмы Гомера явился величайшим культурным свершением. Нам сегодня это кажется обычным, но тогда понятия перевода просто не существовало. Эллинистические государства усваивали греческий язык, культуру, но они ничего не переводили на свой родной язык. А ведь язык — это самое важное, что есть у человека. Именно язык, речевая среда, определяют его самосознание. Греческая литература, переведённая на латинский, сразу же стала другой. Она стала родной, римской. Это определило всё дальнейшее её развитие. В каком-то смысле, римская литература и есть перевод... Но только не в буквальном, а в символическом смысле: перевод с греческого на язык, понятия, образы римского сознания...

Более того, римляне заимствовали у греков мифы. Они и греческую мифологию перевели на латинский. Конечно, нет таких народов, у которых не было бы собственных поверий и божеств, у римлян они тоже существовали. Но римская мифология не стала почвой для римского искусства. Хотя некоторые сугубо римские божества всё же упоминаются в римской литературе: это гении, сопровождавшие человека от рождения до смерти; маны, духи умерших; ларвы, зловредные духи низшего порядка; пенаты, хранители дома и города; лары, покровители семьи...

Под влиянием греков древние безличные латинские и общеиталийские божества стали обретать антропоморфные черты; следуя Элладе, Рим стал украшаться святилищами и статуями богов. Некоторые из римских божеств со временем слились с греческими. Скажем, Юпитер... Это был римский бог возвышенности, грома и дождя, бог славы и мощи Рима, который впоследствии стал отождествляться с греческим Зевсом. Юнона, покровительница матерей, соответствовала греческой Гере; Минерва, богиня мудрости, покровительница ремесленников и художников, — греческой Афине; Венера — Афродите; лунная богиня Диана — Артемиде, Церера — Деметре, Нептун — Посейдону. Меркурий, бог торговли и ремёсел, ассоциировался с греческим Гермесом. Некоторые греческие боги были просто переименованы: например, Аполлон стал Фебом. Особое место в римской мифологической культуре занимал Марс. Позже, когда была усвоена греческая мифология, он слился с Аресом. Но, вообще, это был поистине национальный, исконно римский бог мужской силы: в пределах земельного участка — бог плодородия; в пределах города — защитник, выражающий его мощь; а за его границами — грозный, жестокий мститель, карающий всякого, кто пытался приблизиться к Риму. Богом войны он становился вне стен Рима, а внутри проявлял совсем иные качества.

В целом, в римской мифологии в той степени, в какой это отразилось в римской литературе, действовали греческие боги, переименованные на римский лад. Но существуют и сугубо римские легенды, которые очень важны для национального мировосприятия — это различные предания, связанные с происхождением, с великим прошлым Рима. Вообще, главное, что составляет своеобразие римской культуры, её отличие от греческой, — это интерес к собственной истории. Чем для греков были боги, тем для римлян стало государство. Они и храмы возводили скорее для того, чтобы договориться с высшими силами, умилостивить богов, чем почтить их...

Как известно, истоки Рима были связаны с именами мифических близнецов Ромула и Рема. Некогда младенцев, оставленных в корзине у реки, волны Тибра вынесли на Палатинский холм. Позже именно на этом месте Ромул начнёт возводить легендарный город. Но бросается в глаза странная деталь: детей вскормила волчица. И волчица до сих пор остаётся своего рода эмблемой Рима... Другое характерное сказание — о похищении сабинянок. Вначале в Риме не было женщин, и тогда римляне стали силой приводить в свои дома жён из соседних племён. Как это понимать? Очевидно, первоначально римляне были исключительно мужским племенем. Вообще, Рим — это мужское государство. Возникла некая община воинов, у которых даже матери не было (не было земли, первоосновы всего). И дальнейшие римские предания — это легендарная история Рима. Всё легенды, никаких фактов... В них рассказывается, как правило, о героических подвигах римских граждан. Скажем, Луций Юний Брут. Согласно древнеримскому преданию, это патриций, основавший республиканский строй в Риме. Когда он узнал, что его сыновья заподозрены в измене, то не пощадил сыновей. Легендарный римский воин Гай Муций Сцевола прославился попыткой заколоть царя одного из этрусских городов Порсену, осаждавшего Рим. Сцевола пробрался в шатёр царя, но по ошибке убил царского писца. Когда же героя схватили и стали угрожать пытками, Сцевола протянул руку в разведённый на алтаре огонь и держал её там, пока рука не обуглилась. Отвага римлянина так поразила Порсену, что его отпустили, и Порсена заключил с Римом мир. Таковы были чисто римские сказания, ставшие отражением римского духа, того, что римляне ценили более всего.

Но основополагающим, конечно, был миф об основании Рима. Римские учёные уверяли, что смогли определить точную дату этого события. По их словам, это произошло 21 апреля 753 г. до н. э. Город зародился на высоких, удобных для обороны холмах на берегу полноводной реки Тибр. Как повествует предание, царь Ромул жреческим посохом начертил в небе квадрат, ориентированный по четырём сторонам света. Дождавшись, когда в небе явятся двенадцать коршунов, что было особым, магическим предзнаменованием, он спроецировал квадрат на землю, обозначив тем самым территорию. Вырыли яму и бросили в землю предметы, олицетворяющие силу и богатство будущего Рима: куски руды, оружие, вино, кровь жертвенных животных... Затем Ромул запряг быка и корову в плуг и провёл глубокую круглую борозду. Эта полоса земли вокруг стен обозначила внешнюю границу города — помериум. В помериуме нельзя было хоронить мёртвых — все кладбища находились только за его пределами.

На всём протяжении своей истории Рим вёл войны. Но существовало правило: армия распускалась на подступах к помериуму, нельзя было войти с войсками внутрь города. Юлий Цезарь, кстати, первым его нарушил — в дальнейшем это стоило ему жизни. Отправляясь в поход, римляне пересекали помериум, и это символизировало превращение из мирных, законопослушных граждан в беспощадных воинов. Римляне считали, что это их высшая цель — достижение господства над другими народами, расширение римских территорий. Это входило в саму основу римского самосознания...

До появления литературы понятие культуры для римлян было неразрывно связано с понятием государственности. Рим противопоставлял себя варварству, а это вообще главная оппозиция античности — культура и варварство. В Риме, в отличие от варварских стран, человек жил на основе права: его охраняли стены города, он был защищён от врагов и охраняем богами свыше. Важнейшие римские ценности — это закон, справедливость, верность долгу, благочестие, доблесть воинская и гражданская, заветы предков.

Когда уже в период римской республики появились первые римские литературные произведения, стало ощущаться значительное греческое влияние. И сразу же возникло разделение на филэллинов и эллинофобов. Одни считали, что римляне должны учиться у греков, которые создали великую поэзию, философию, науку. А другие утверждали: нет, это погубит Рим! Это очень важно понимать: всё, что связано с культурой, у греков было сопряжено с понятием досуга, по-латыни оциум. Только слово здесь пишется через «t», otium. А деятельность, труд — это negotium, небезделие. У нас наоборот: дело — безделие, а там было другое сочетание: otium — negotium. Отсюда слово — негоциант. Так вот, грекофилы считали, что вся греческая культура в целом это — досуг, в этом заключена сама ее суть... А древнеримский политический деятель Катон, напротив, говорил, что всё это — праздность. Да, греки превозносят высокий досуг, культуру, но они, в конце концов, потерпели поражение. Рим же — это, прежде всего, сила, воинская мощь, воля, и, если римляне начнут нежиться, всё погибнет.

Римская литература формировалась как бы между двумя этими крайностями. Это было следование грекам, но и стремление оставаться самими собой. Учиться, но не терять самобытность — вот главная, магистральная линия её развития.

Становление национальной римской литературы приходится на период Римской Республики. Он продолжается примерно до середины II в. до н. э. Главным литературным явлением этого времени становится римская комедия. Она представлена творчеством двух римских поэтов — Плавта и Теренция. Наиболее оригинальным и самобытным из них был Плавт. Теренций скорее подражал грекам, а Плавт пытался сочетать греческие традиции с глубоко национальным римским началом.

Тит Макций Плавт (ок. 254-184 до н. э.) был выходцем из провинции Умбрия. Вся его жизнь так или иначе была связана с театром. Приехав в молодые годы в Рим, Плавт поступил в труппу актеров народной италийской комедии. Сохранились сведения о его занятиях торговлей, о работе на мельнице, о путешествиях и неудачном ростовщичестве, которое привело к разорению. Несколько лет Плавт служил в римской армии. И, наконец, вернувшись в Рим, занялся сочинением комедий.

Плавт написал 21 комедию, из которых до наших дней дошло 20. Сюжеты своих произведений он заимствовал у греков, но не у Аристофана, а у авторов новоаттической комедии, хотя современная ему римская жизнь гораздо больше напоминала эпоху Аристофана, чем период эллинизма. Но Плавт жил в III в. до н. э. и обращался к произведениям современных писателей...

Вообще, в культуре Рима очень сильно было развито карнавальное начало, которое отсутствовало в новоаттической комедии. Как я уже упоминал, во время сатурналий не существовало никаких запретов. Раб мог смеяться над господами, сидеть с ними за одним столом — никто не смел бросить ему даже слова упрёка за те вольности, которые в другое время обернулись бы побоями, а то и смертью. В карнавальном действе доходило до того, что хозяева прислуживали своим рабам. С сатурналиями связаны такие римские обряды, которые нам теперь могут показаться кощунственными. К примеру, во время похорон за гробом знатного вельможи шёл шут в маске хозяина и карикатурно воспроизводил жесты умершего. Нам сейчас это непонятно: хоронят человека, а кто-то его пародирует! Но для карнавала это было совершенно естественно... Когда уже в более поздний период римские легионеры, обращаясь к Юлию Цезарю, скандировали двустишье: «Прячьте жён: ведём мы в город лысого развратника. Деньги, занятые в Риме, проблудил он в Галлии», — полководец не обижался. Это был карнавал.

И поэтому хочу сразу подчеркнуть: не надо по комедиям Плавта судить о реальных нравах и приметах римской действительности. Многие из его комедий представляют собой карнавальный, перевёрнутый мир, в котором всё шиворот-навыворот, не так, как в действительности. К примеру, один из героев Плавта собирается обворовать собственного отца, пустить старика по миру. Но римскому юноше такое просто не могло бы прийти в голову. Семейные, бытовые отношения в Риме были чрезвычайно строги и патриархальны, дети всецело подчинялись родителям. Другой герой готов продать отца в рабство, только и мечтает о его смерти — тоже совершенно исключённый в реальности вариант. Не случайно в своих комедиях Плавт, как правило, использует греческие имена, как бы говоря тем самым своему зрителю: это в Греции такое возможно, это там дети могут так себя вести, а римляне над подобным могут только смеяться...

Одна из комедий Плавта называется «Псевдол». Кстати, уже в самом названии присутствует это сочетание греческого и римского начал: оно составлено из греческого слова «псевдос» — ложь и латинского dolus — хитрость. В центре комедии образ ловкого раба Псевдо-ла. Главный герой юноша Калидор, как и в новоаттической комедии, влюблён в девушку, которая находится в руках сводника Баллиона, и раб должен помочь юноше её освободить. Таков сюжет.

Но вот, к примеру, что говорит о себе Псевдол:

До чего все затеи, Юпитер, мои

Хорошо удаются и счастливо мне!

Ни сомненья, ни страха не ведаю я.

Да, великий подвиг глупо вверить сердцу робкому!

Дело тем верней свершишь,

Чем важней его считаешь. Я вот наперёд собрал Силы все в душе своей

И вдвойне и втройне всё коварство, обман, Чтобы всюду, где я повстречаю врага (На доблестных предков своих полагаясь), Стараньем своим и коварством злохитрым Мог легко поразить и доспехов лишить Вероломство противников всех боевых.

Баллиона из баллисты (он мне с вами общий враг) Застрелю сейчас: следите только повнимательней. Приступом хочу я этот город взять сегодня же. И сюда поведу легионы свои.

Завоюю- то будет для граждан успех, А потом против крепости древней пойду В тот же миг со своими войсками И себя и своих соучастников всех Нагружу, переполню добычею я, Устрашу, прогоню я противников: пусть

Знают все, как похож я на предков.159

(Акт второй. Сцена первая)

Сюжет заимствован Плавтом у греков, а комедия — оригинальная, римская. В ней, можно сказать, присутствует двойной перевёр-тыш. Псевдол грозит повести за собой легионы! Но против кого? Против того самого сводника, в чьих руках находится девушка, в которую влюблён его господин. Это пародия на речь римского полководца, но произносит её — раб. У безродного Псевдола не может быть никаких доблестных предков и никаких войск. Сама эта частная, бытовая ситуация оказывается перевёртышем сюжета политического.

Но, пожалуй, наиболее значительна другая комедия Плавта — «Клад».160

Она интересна тем, что в ней впервые возникает образ скупого, который позже станет играть очень важную роль в европейской литературе. Кстати, известная комедия Мольера «Скупой» является переделкой этого римского произведения. Образ скупого отца — один из центральных и в новоаттической комедии. А, кроме того, здесь сохраняется традиционный её сюжет: у старика Эвклиона есть дочь Федра, которую во время праздника соблазнил богатый юноша Ликонид, и она вот-вот должна родить. Однако не любовная история интересует Плавта, в Риме это станет актуально позже. Его занимает комический вариант образа скупого отца. В новоаттической комедии скупой отец был второстепенным персонажем, а тут всё поменялось местами: Эв-клион становится главным героем.

Кроме того, если авторы новоаттической комедии старались быть максимально правдоподобными, то Плавт, наоборот, использует свободный комический гротеск.

Его Эвклион — бедняк. В последующей европейской литературе скупой обязательно будет богат. А здесь герой беден. Он просит свою старую служанку Стафилу караулить дом. Но та недоумевает.

Стафила

Как не так!

Мне сторожить? Что, разве дом утащит кто?

Ворам у нас поживы никакой другой, —

Всё пустотой полно и паутиною.

<...>

Эвклион

...Хочу, чтоб ты

Мне эту паутину караулила.161

(Акт первый. Сцена третья)

А вот что об Эвклионе рассказывают слуги:

Стробил

Дело в чём? Какой вопрос!

Сухарь старик наш, суше пемзы.

А н ф р а к

Ну-у?

Стробил

Да, да.

Я говорю. Подумай сам: кричит, богов, Людей зовёт в свидетели немедленно,

Что он погиб, под корень срезан, чуть дымок Под чугунком его наружу вылетит!

А спать идёт — повяжет рот мешком.

А н ф р а к

Зачем?

Стробил

А чтоб во сне не упустить дыхания...

А н ф р а к

А как он с нижним горлом? Затыкает, что ль, Чтоб тоже не ушло дыханье случаем?

Стробил

Ну, тут на веру. Ты мне верь, как я тебе.

А н ф р а к

Да я-то верю.

Стробил

Знаешь ли, он как ещё?

Чуть умываться, плачет: воду жаль пролить!

А н ф р а к

У старика нельзя ли денег выпросить

С талант да на свободу откупиться?

Стробил

Да!

Хоть голода взаймы проси, и то не даст.

Обрезал как-то ногти у цирюльника: Собрал, унёс с собою все обрезочки.

А н ф р а к

Как видно, скряга-скрягой человечек твой.

Стробил

Подумай, до чего он скуп и скареден!

Недавно коршун кашу у него унёс: Идёт, рыдая, к претору и с плачем там

И с воем просит, чтобы с поручительством

К суду привлечь ему бы дали коршуна!162

(Акт второй. Сцена четвертая)

Это образ скупости, близкий к карнавальному...

Но в Прологе комедии покровитель семейного очага Лар дарит дочери Эвклиона Федре кубышку с золотом. По воле Лара, Эвклион её случайно обнаруживает. И тут уж герой совсем теряет голову. А в это время идут свадебные приготовления: к Федре сватается богатый сосед Мегадор, хотя и против её воли, но Эвклион этого не замечает. Теперь все его мысли заняты находкой. Он очень взволнован, и думает только о том, куда бы спрятать сокровище. Наконец, решает унести его в лес. Но ловкие слуги крадут у Эвклиона золото. Эвклион в полном отчаянии:

Я пропал! Я погиб! Я убит! Ой, куда

Мне бежать и куда не бежать? Стой, держи!

Кто? Кого? Я не знаю, не вижу, я слеп!

Но куда мне идти? Где же я? Кто же я?

Не могу я понять! Помогите, молю.

Укажите того, кто её утащил!163

(Акт четвертый. Сцена девятая)

Этот монолог слышит Ликонид. Он решает, что разоблачён и должен в конце концов покаяться и взять в жёны Федру:

Ликонид

Кто тут перед нашим домом так рыдает, причитает?

Это Эвклион, я вижу! Я пропал! Раскрыто дело!

Он уже узнал про роды дочери своей, конечно!

Как мне быть? Уйти ль? Остаться ль? Подойти к нему?

Бежать?

Эвклион

Кто тут?

Ликонид

Это я, несчастный.

Эвклион

Нет, несчастен я, погиб!

Столько зла свалилось, горя на меня!

Ликонид

Спокойней будь!

Эвклион

Как могу я!

Ликонид

Тот поступок, что твой растревожил дух,

Сознаюсь, я сделал.

Э в к л и о н

Что я слышу от тебя!

Л и к о н и д

Да, я.

Это правда.

Э в к л и о н

Чем же это я тебя обидел так?

Почему меня решил ты погубить, детей моих?

Л и к о н и д

Бог меня толкнул на это, он привлёк меня к ней.

Э в к л и о н

Как?

Л и к о н и д

Признаю я свой проступок, всю свою ответственность. И просить тебя пришёл я: от души прости меня!

Э в к л и о н

Как же это до чужого ты посмел дотронуться?

Л и к о н и д

Вино повинно и любовь.

Э в к л и о н

Бессовестный!

С этими словами смел ты подойти ко мне, наглец! Если этим извиниться вправе ты, тогда пойдём, С женщин золото открыто посорвём средь бела дня. Схватят — повинимся: спьяну, по любви то сделано. Дёшевы вино с любовью станут, только делать дай, Что хотят, без наказанья пьяным и влюбившимся.

Л и к о н и д

Сделав глупость, сам пришёл я и прошу прощения.

Э в к л и о н

Не люблю, кто, сделав дурно, ищет оправдания.

Не твоя она, ты знал ведь: трогать и не надо бы.

Л и к о н и д

Раз, однако, тронул, лучше пусть уж и останется

У меня.

Э в к л и о н

Без разрешенья моего — моя?

Л и к о н и д

Да нет.

Почему «без разрешенья»? Но моей должна же быть, Эвклион, и сам найдёшь то: быть моей должна она!

Э в к л и о н

К претору стащу тебя я! Жалобу подам, клянусь, Если не вернешь.164

(Акт четвертый. Сцена десятая)

Выясняется, что один говорит о женщине, а другой — о кубышке с золотом.

Любовная история здесь, как и в новоаттической комедии, не лишена морального смысла, поучительности. Но всё же она необходима Плавту, прежде всего, для создания чисто комедийных эффектов. Его главная задача — вызывать у публики смех.

* * *

Следующий этап развития римской литературы относится к эпохе так называемых гражданских войн. Гражданские раздоры и военные столкновения продолжались почти целый век (с 133 по 30 до н. э.). В 82 г. до н. э. войско Суллы заняло Рим. В нарушение республиканских традиций Сулла был провозглашён диктатором на неограниченный срок. В 73-71 гг. до н. э. происходит знаменитое восстание рабов под руководством Спартака. А дальше один за другим последовали: заговор Катилины; триумвират Цезаря, Помпея и Красса (конец 59 до н. э.); борьба между Цезарем и Помпеем (49-45 до н. э); победа Цезаря (в 45г. до н. э. сенат присвоил Юлию Цезарю звание пожизненного диктатора, а также титул Отца Отечества]; заговор и убийство Цезаря, совершённое в 44 г. до н. э. под предводительством Брута и Кассия; борьба между Антонием и Брутом, а затем и между Антонием и Октавианом; и завершилось всё это установлением Принципата Октавиана. В 29 г. до н. э. он принял титул императора, а в 27 г. до н. э. сенат присвоил ему титул Август, что означало священный, великий. С этого момента Римское государство станет именоваться империей, а Октавиан Август будет признан единственным полновластным её правителем...

Римский полис постепенно утрачивал традиционные основы своего существования. Стремительное развитие всё более разрушало старинные уклады. Успешные войны приводили к тому, что богатство стекалось в Рим... Однако касалось это лишь сферы потребления, а не производства и приводило скорее к разложению государства. Важную роль сыграли в своё время войны с Карфагеном: после успешного их завершения всё западное, а позже и восточное Средиземноморье стало территорией Рима. В 46 г. до н. э. Греция превратилась в римскую провинцию. Победы пополняли казну, обогащали аристократию, дельцов. Крестьян же — разоряли. Пользуясь ситуацией, наиболее дальновидные, честолюбивые личности то и дело пытались установить своё личное господство. Но всё это лишь приближало к краху Римскую республику. Сами римляне рассматривали это столетие как эпоху социально-политических конфликтов и нравственного распада общества. Знаменитый римский историк Саллюстий писал: «Непосильным бременем оказались для римлян досуг и богатство, в иных обстоятельствах желанные. Сперва развилась жажда денег, за нею — жажда власти, и обе стали как бы общим корнем всех бедствий... Зараза расползлась, точно чума, народ переменился в целом, и римская власть из самой справедливой и самой лучшей превратилась в жестокую и нестерпимую» (Гай Саллюстий Крисп «Заговор Каталины». Перевод В.О. Горенштейна).

Что представляла собой римская литература этого времени? Прежде всего, это была проза — исторические сочинения, причём, под историческим подразумевалось совсем не то, что мы сегодня вкладываем в это понятие. Для нас история — это события прошлого, а римские авторы обращались к настоящему. Это отвечает определению, которое давал истории Аристотель в своей «Поэтике»: «Историк и поэт различаются не тем, что один говорит стихами, а другой прозой... Разница в том, что один рассказывает о происшедшем, а другой о том, что могло бы произойти». Историческое сочинение говорит о том, что было на самом деле. Таковы «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря (102 или 100-44 до н. э.): он излагает историю своего военного похода. Таковы «Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне, об Испанской войне». Это своего рода мемуары. Или, скажем, работы Гая Саллюстия Криспа (86-ок. 35 до н. э). В кратком очерке римской истории, предваряющем рассказ о заговоре Каталины, Саллюстий описывает постепенное падение некогда строгих нравов и устоев гражданской общины. В «Югуртинской войне» описывает военные действия против нумидийского царя Югурты... Саллюстий лично участвовал в гражданских войнах 49-45 гг. на стороне Юлия Цезаря, был проконсулом в римской провинции Новая Африка. Если выражаться современным языком, его сочинения — это документальная проза. Это свидетельства очевидца, описание реальных событий, реальных людей, характеров, фактов...

Но, пожалуй, самым значительным явлением римской прозы этого периода стали произведения Цицерона. Марк Туллий Цицерон (106-43 до н. э.) родился в семье, принадлежавшей к сословию всад ников, в небольшом городке Арпине неподалеку от Рима. Когда Цицерону исполнилось пятнадцать, его семья переехала в Рим, где он получил превосходное образование и к началу 80-х уже имел на своём счету трактат по ораторскому искусству и несколько блестящих выступлений в суде.

Цицерон был крупным политическим деятелем и оратором, философом и писателем, из сочинений которого сохранились 58 судебных и политических речей, 19 трактатов по риторике, политике, философии и более 800 писем. Он пытался отстаивать старые идеалы республики и всячески противился тем, кто пытался установить в Риме единоличную диктатуру. Моментом его наивысшего взлёта стало разоблачение антисенатского заговора Катилины: консул Цицерон был провозглашён Отцом Отечества (впервые в истории Рима не за воинские заслуги]. Его речи против Катилины сыграли важную роль в защите Римской республики. Но в дальнейшем политическая деятельность Цицерона не была уже столь успешна.

Цицерон начал с резкого противопоставления «нас» и «их». «Мы» — это те, кому дороги старые римские идеалы, традиционные римские ценности и добродетели; «они» — наглецы, которых отличает лишь крайняя циничность и беспринципность. К таким, например, относился корыстолюбивый и жестокий политический противник Цицерона Люций Катилина. Но со временем тех, кого Цицерон называл «мы», просто не осталось, вокруг были только «они», если пользоваться его собственной терминологией.

Как самоотверженный борец, Цицерон отдавал весь свой талант и знания Римской республике. Но как честолюбивый прагматичный политик нередко и сам защищал людей, которые оказывались ничем не лучше тех, кого он обличал. Вначале выступал против Цезаря, потом стал его поддерживать. После заговора, в результате которого Цезарь был убит, Цицерон неожиданно принял его сторону, и резко выступил против Антония. И тогда Антоний приказал расправиться с Цицероном. Казалось, Цицерон отстаивал идеалы, которые к тому времени были уже мертвы. И всё-таки Антоний его боялся. Отрубленная голова Цицерона была доставлена правителю, а затем помещена на ораторской трибуне форума, где, согласно легенде, жена Антония булавками колола язык смолкшего оратора...

Цицерон был убеждённым сторонником сохранения и укрепления сенатской республики, основанной на законах и заветах предков. Не случайно основные его труды — это диалоги «О республике» и «О законах». Вообще, известное влияние на политические взгляды Цицерона оказал философ Полибий, автор сорокатомной «Всеобщей истории», который рассуждал примерно так. Скажем, монархия. Хорошая форма правления? Возможно. Но при одном условии: если монарх отражает интересы государства, общества и его власть служит целому, иначе монархия переходит в тиранию. Второй вариант — аристократия — это лучшие, группа самых достойных, наиболее образованных людей у власти, которые советуются между собой... Замечательная форма. Но до тех пор, пока она не оборачивается олигархией. И, наконец, третья форма правления — демократия, власть большинства. Но и она неминуемо превращается в охлократию, диктат черни. Мало ли за что проголосуют большинством голосов? Толпу легко взбудоражить какой-нибудь ерундой, и каждый поднимет руку. Так что все формы власти в конце концов перерождаются. И возникает порочный круг...

А Цицерон считал, что в Риме вообще-то всё в порядке. Почему? Потому что здесь сочетаются три формы правления: действуют власть консула — это как бы монархия, власть сената, т. е. аристократии, и, наконец, демократичная власть народного собрания. Они уравновешивают друг друга, создавая устойчивую, идеальную модель республики. Может быть, абстрактно это было и так, но на деле всё складывалось иначе. Идеальная республика жила лишь в сознании Цицерона. За три года до смерти в «Бруте» Цицерон признавался: «Уменя самого сердце сжимается от боли, когда я думаю, что республика не чувствует больше нужды в таких средствах защиты, как разум, талант и личный авторитет; ими меня учили пользоваться, на них я привык полагаться, они единственно подобают... обществу, хранящему добрые нравы и соблюдающему законы».

Цицерон блестяще знал греческую философию, был глубоко образованным, многогранным человеком; впоследствии, отойдя от политической деятельности, писал философские трактаты: «О дружбе», «О старости», «Об обязанностях» и т. д. Он считал, что человек должен сам себя развивать. Но всё же само то обстоятельство, что именно Цицерон явился первым национальным римским автором, не случайно: таким автором должен был стать оратор. Слово — это не только культура, это — свобода. Оратор — высшее выражение римской свободы. Уже в своём юношеском сочинении «О нахождении материала»

Цицерон писал: «Как научить людей доверять друг другу и уважать законы, основанные на справедливости, как добровольно подчиняться другим, как ради общего блага брать на себя тяжкие труды или даже жертвовать самой жизнью, если не с помощью красноречия, основанного на разуме и потому способного убеждать?»

Ораторское искусство являлось для Цицерона некой универсальной ценностью, ярчайшим выражением творческого потенциала личности: «Красноречие суть одно из высших проявлений нравственной силы человека, и хотя все проявления нравственной силы однородны и равноценны, но одни виды его превосходят другие по красоте и блеску; таково красноречие; опираясь на знание предмета, оно выражает словами наш ум и волю с такой силой, что напор его движет слушателя в любую сторону». «Спутница мира, подруга просвещённого досуга, питомица, взращённая совершенным государственным устройством», — вот что такое, по убеждению Цицерона, подлинная ораторская речь.

Именно в красноречии видел Цицерон и залог нормального функционирования государства: «Когда, вглядываясь в историю, восстанавливаю перед умственным взором времена давно минувшие, вижу, как мудрость, а ещё более красноречие основывают города, гасят войны, заключают длительные союзы и завязывают священную дружбу между народами».

Цицерон противопоставляет слово силе. Надо уметь убеждать людей, а не подчинять их себе, не подавлять властью и оружием! — провозглашал Цицерон в эпоху, когда то и дело возникали гражданские конфликты и военные заговоры. Цицерон разоблачал их словом, хоть и не всегда успешно.

Эстетическое мировоззрение Цицерона тоже целиком основывалось на опыте ораторского искусства. Вообще, границы между художественным и нехудожественным словом довольно зыбки, и в разные времена они пролегали по-разному. К примеру, французский мыслитель XX века Ролан Барт утверждал, что писатель — тот, для кого важно, как сказано, а не что, тот, кто думает прежде всего о форме, о том, как выразить свою мысль. «Тайна стиля — это то, о чём помнит само тело писателя». Это очень важный момент. Существуют разные функции языка. Первая из них — информативная. Допустим, можно сообщить, что сейчас двадцать минут пятого. Это будет — информация. Бывает императивная функция. К примеру, можно сказать: «Закройте дверь» или «Сдайте работы» и так далее. В таких структурах, как армия или бюрократический аппарат, императивная форма речи является преобладающей. Есть экспрессивная функция, восклицания вроде: «ох!», «ах!», «э!», «а!», «о!»... Есть так называемая фатическая функция: это когда речь служит для установления контакта. Кстати, единственная коммуникативная функция, общая для животных, птиц и людей. Самый простой вариант: вы поднимаете трубку телефона и произносите: «Алло!». Но бывают и более сложные её проявления. Допустим, вы едете в поезде, и кто-то, желая с вами заговорить, замечает: «Хорошая погода...» и т.д. Это не значит, что человек хочет сообщить вам, какая за окном погода, просто пытается затеять беседу...

Но есть и эстетическая функция речи. Она, конечно, не существует сама по себе, но и не сводится к перечисленным. Цицерон придавал этой функции особое значение. Дело в том, что в повседневности мы говорим на языке очень скудном, можем обойтись, в общем-то, как известный литературный персонаж, несколькими фразами. Но возможности языка, любого языка, в том числе и русского, неизмеримо богаче, и проявляет их именно литература, это она показывает, каковы на самом деле эти возможности. Если б не было литературы, язык бы просто умер! Можно и при помощи жестов, конечно, что-то передать... Но потенциал языка несравнимо богаче, и его надо развивать... Как, скажем, в спорте. К примеру, художественная гимнастика... Она целиком построена на развитии потенциала человеческого тела, демонстрирует, какие огромные физические ресурсы и выразительность заложены в нём. Это целое искусство, как и искусство слова, которое превозносил Цицерон...

Однако надо иметь в виду: сам латинский язык, прозаический язык тех времен, находился ещё на стадии становления. Чтобы было понятнее, приведу известный пример из «Евгения Онегина». О своей героине, «русской душой», Пушкин скажет: «Она по-русски плохо знала, //Журналов наших не читала //И выражалася с трудом //На языке своём родном, ///Итак, писала по-французски... // Что делать! повторяю вновь: //Доныне дамская любовь //Не изъяснялася по-русски, //Доныне гордый наш язык// К почтовой прозе не привык.» (Глава третья. XXVI).

До Цицерона тоже множество понятий ещё не «изъяснялось» на латинском. Цицерон впервые сумел выразить на латыни то, что прежде могло быть сказано лишь по-гречески. Фактически он создал эталон литературного латинского языка. И до сегодняшнего дня, могу сказать это твёрдо: всякий, кто хотел бы изучать латынь, должен обратиться к сочинениям Цицерона; как и любому иностранцу, который стремится овладеть русской речью, лучше всего — читать Пушкина.

Произведения Цицерона стали классикой римской прозы. Но этот новый этап был также и началом развития римской поэзии. К этому времени относится творчество римского поэта-философа Лукреция, автора сочинения «О природе вещей», в котором в поэтической форме изложены философские идеи Эпикура. Но самым значительным явлением этого времени стало творчество римского поэта Катулла.

Гай Валерий Катулл родился ок. 87 г. до н. э. в Вероне, в семье знатного землевладельца. Позже, как большинство честолюбивых, состоятельных людей с окраин империи, Катулл, благодаря связям и деньгам отца, переселился в Рим. Там он возглавил кружок молодых поэтов неотериков, что по-гречески означало новых или новейших, как в одном из писем иронически назвал модных стихотворцев своего времени Цицерон. Умер Катулл, едва пережив собственное тридцатилетие...

В каком-то смысле Катулл являет собой полную противоположность Цицерону. У Цицерона во главе угла стояло ораторское искусство, он всю свою жизнь старался утверждать ценности, которыми был силён прежний, легендарный Рим, следовал духу старой Римской республики. А Катулл выразил совсем иное, показал совершенно новые процессы — обособление личности в результате распада римского полиса.

Поэзия Катулла носит новаторский характер. Уже первое стихотворение его «Книги стихов»165 начинается словами:

Эту новую маленькую книгу,

Жёсткой пемзою166 вытертую гладко, Подарю я кому? — Тебе, Корнелий!

Ты безделки мои считал за дело

В годы те, когда, первым среди римлян, Судьбы мира всего вместить решился В три объёмистых и учёных тома. Получай же на память эту книжку, Хороша ли, худа ль. И, пусть богиня Пережить не одно ей даст столетье.167 (Пер. А. Пиотровского)

Итак, Катулл называет свои стихи безделкой.

А вот строчки из другого стихотворения:

Вар мой с площади раз к своей подружке Свёл меня: посмотреть, — я был свободен.168 (Пер. С. Шервинского)

По-русски это звучит иначе. Но на латинском у Катулла сказано не «площадь», а «форум», т.е. центр, средоточие всей государственной, религиозной и политической жизни. Цицерон, наоборот, всех созывал на форум — он там выступал перед согражданами с речами. А Катулл уходит с форума, замечает: «я был свободен». Катулл живёт в сфере досуга. У него нет дел, он не участвует ни в политической, ни в общественной жизни. А что его интересует? Две вещи: дружеское общение и любовь. Вот главные темы его поэзии.

Вообще, беззаботное веселье, безделье — всё это было ещё неотделимо от духа римских праздников, от сатурналий. Но только это уже не карнавал, а приятельская компания, приятно проводящая время:

Мой Фабулл! Накормлю тебя отлично В дни ближайшие, если бог поможет. Только сам озаботься угощеньем, И вином, и хорошенькой девчонкой, И весельем, и острыми словами. Озаботься всем этим, и отлично Угостишься, дружок! А у Катулла В кошельке загнездилась паутина, Но в обмен награжу тебя подарком Превосходным, чудесным несравненно! Благовоньем — его моей подружке Подарили Утехи и Венера.

Чуть понюхаешь, взмолишься, чтоб тотчас В нос всего тебя боги превратили.169

(Пер. А. Пиотровского)

Или, скажем, такое стихотворение:

Если только я тебе не в тягость, То открой мне, прошу, куда ты скрылся. Я тебя искал на Малом поле,

Был и в цирке, был и в книжных лавках, Был и в храме Юпитера священном.

Я бродил под портиком Помпея, Всех там останавливал девчонок, Но они ни капли не смущались. Я просил их: «Тотчас же верните

Мне Камерия, гадкие девчонки!» Грудь открыв, одна из них сказала:

«Здесь он спрятан меж розовых сосочков!» Нет, искать тебя — труд для Геркулеса...

Если б был я даже критским стражем, Если б мчался я на коне крылатом, Если б взял я сандалии Персея Или Реса проворную упряжку, Если б был я героем крылоногим И носился повсюду, словно ветер, — Если б всё это дал ты мне, Камерий, Всё равно бы мне кости разломило После поисков таких, приятель, Всё равно бы усталость одолела.

Что молчишь? Откуда столько спеси? Где ты будешь, скажи, откройся смело, Выйди на свет, друг мой, без боязни...170

(Пер. С. Ошерова)

Однако дружба для Катулла это не только форма радостного, беззаботного времяпровождения. Это и духовное общение. У Катулла есть ряд стихов, обращённых к друзьям-поэтам. Но, пожалуй, наиболее характерно стихотворение, обращённое к Лицинию Кальву, поэту, оратору, покровителю и близкому другу Катулла:

Друг Лициний! Вчера, в часы досуга Мы табличками долго забавлялись, Превосходно и весело играли.

Мы писали стихи поочерёдно. Подбирали размеры и меняли. Пили, шуткой на шутку отвечали.

И ушёл я, твоим, Лициний, блеском И твоим остроумием зажжённый.

И еда не могла меня утешить, Глаз бессонных в дремоте не смыкал я, Словно пьяный, ворочался в постели, Поджидая желанного рассвета,

Чтоб с тобой говорить, побыть с тобою. И когда, треволненьем утомлённый, Полумёртвый, застыл я на кровати, Эти строчки тебе, мой самый милый, Написал, чтоб мою тоску ты понял.

Берегись же, и просьб моих не вздумай Осмеять, и не будь высокомерным...171

(Пер. А. Пиотровского)

Друзья пишут стихи вместе. Это малый мир, который отодвинул на второй план гражданские интересы. Дружеские связи заменили собой связи общественные.

У Цицерона тоже есть трактат «О дружбе», но это совсем другое её понимание: «Дружба есть не что иное, как единодушие во всех делах, божественных и человеческих, укрепляемое приязнью и любовью, и ничего лучшего, кроме, может быть, мудрости, боги людям не дали. Одни, правда, ставят выше неё богатство, другие — здоровье, третьи — власть, иные — почести, многие, наконец, — наслаждения. Последнее, по-моему, больше впору скотам, остальное же преходяще и зыбко и зависит от прихоти судьбы больше, чем от нашей разумной воли. А что касается тех, кто полагает высшее благо в доблести, то они рассуждают превосходно, но ведь доблесть сама и порождает дружбу, и укрепляет её, и без доблести дружба никоим образом существовать не может».172

Для Цицерона друзья — это, прежде всего, соратники, единомышленники. Они связаны общими целями, отстаивают одни и те же идеалы...

А у Катулла это мир частных интересов, ограниченный круг душевно близких людей. Он открывает дружбу в том смысле, в котором мы её сегодня понимаем. К тому же Лицинию, когда у него умерла жена, Катулл обращает очень сочувственные строки:

Если печаль о потере на сладкую радость почившим

В вечно немые гроба может сойти, о мой Кальв, Если былую любовь оживляют горячие слёзы,

Дружбы покинутой плач, воспоминанья утрат, Знаю, о жизни ушедшей Квинтилия в гробе не тужит,

Нет же, гордится она верной любовью твоей.173

(Пер. А. Пиотровского)

Стихи Катулла, посвящённые любви, адресованы женщине, которая в его лирике носит имя Лесбия. Поэт дал героине своих стихов такое вымышленное имя. Отчасти это связано с Сапфо, которая жила на острове Лесбос. У Катулла есть стихотворение, где он непосредственно обращается к легендарной поэтессе. Но существовал и другой прототип образа Лесбии. Известно, что в Риме Катулл вёл довольно разгульную, беззаботную жизнь. Он был знаком со многими знаменитыми современниками, в том числе и с Цезарем; нередко посещал дом своего покровителя — бывшего наместника Предальпийской Галлии

(Катулл был выходцем из этой провинции), сенатора, а затем и римского консула Метелла. Но неожиданно покровитель поэта умер, отравленный, по убеждению современников, собственной женой Клодией. Считается, что именно с этого момента берёт начало история любви Катулла и Клодии.

Это та самая Клодия, о которой, кстати, довольно плохо отзывался в одной из своих речей Цицерон, представляя её как «всеобщую подружку», особу «не только знатную, но и общеизвестную». Большинство неприглядных фактов биографии Клодии известно именно из этой речи. Но я хочу сразу отметить: не надо отождествлять стихи к Лесбии с отношениями Катулла и Клодии. Судя по всему, лучшие стихи, посвящённые Лесбии, были написаны Катуллом уже после разрыва с Клодией. Поэт писал их как воспоминания. Во всяком случае, рассматривал свои сочинения как художественное творчество и не собирался выдавать описанное в них за реальную действительность.

В одном из стихотворений, правда, не имеющем отношения к Лесбии, Катулл пишет:

Растяну вас и двину, негодяи!

Блудный Фурий и пащенок Аврелий!

По стихам моим, лёгким и нескромным, Вы мальчишкой сочли меня бесстыдным. Сердце чистым должно быть у поэта, Но стихи его могут быть иными.

Даже блеск и солёность придаёт им

Лёгкой мысли нескромная усмешка...174

(Пер. А. Пиотровского)

То есть он сам понимает, что между стихами и жизнью есть разница. Не следует отождествлять реальность поэтическую и жизненную...

Клодия, конечно, была довольно распущенной женщиной, у неё было множество любовников. Но в своих стихах Катулл представляет её в образе, который был совершенно исключён для замужней римлянки. Катулл изображает её как гетеру:

...Любимая, ответь, что ждёт тебя в жизни?

Кому покажешься прекрасней всех женщин?

Кто так тебя поймёт? Кто назовёт милой?

Кого ласкать начнёшь? Кому кусать губы?

А ты, Катулл, терпи! Пребудь, Катулл, твёрдым!175

(Пер. И. Сельвинского)

А в другом стихотворении он пишет вещи, и вовсе невозможные по отношению к знатной даме, принадлежавшей к древнейшему патрицианскому роду Клавдиев, который со времён республики в каждом поколении давал Риму великих консулов и диктаторов:

Целий, Лесбия наша, Лесбия эта, Эта Лесбия, что была Катуллу И себя самого и всех милее, В переулках теперь, на перекрёстках Величавого Рема внуков ловит.176

(Пер. Ф. Петровского)

Это абсолютно непредставимый вариант. Поэтому не надо отождествлять Лесбию с Клодией. Это некоторый собирательный образ женщины, которую любил поэт.

Вот одно из первых таких стихотворений:

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга! Пусть ворчат старики, — что нам их ропот? За него не дадим монетки медной!

Пусть восходят и вновь заходят звёзды — Помни: только лишь день погаснет краткий, Бесконечную ночь нам спать придётся.

Дай же тысячу сто мне поцелуев, Снова тысячу дай и снова сотню, И до тысячи вновь и снова до ста, А когда мы дойдём до многих тысяч, Перепутаем счёт, чтоб мы не знали, Чтобы сглазить не мог нас злой завистник, Зная, сколько с тобой мы целовались.177

(Пер. С. Шервинского)

«Будем, Лесбия, жить, любя друг друга! // Пусть ворчат старики...», — но это в русском переводе. А у Катулла сказано: не «старики», а «обычаи предков», это важнейший римский принцип mos majorum. В стихотворении звучит: «что нам обычай предков?» Поэт ставит себя вне всей предшествующей традиции. А что касается количества поцелуев... У Катулла есть и другое, похожее стихотворение, в котором он также ищет для своей мысли необычное и наиболее точное воплощение:

Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев Милых губ твоих страсть мою насытят? Ты зыбучий сочти песок ливийский В напоённой отравами Кирене, Где оракул полуденный Аммона

И где Батта старинного могила.

В небе звёзды сочти, что смотрят ночью На людские потайные объятья.

Столько раз ненасытными губами

Поцелуй бесноватого Катулла,

Чтобы глаз не расчислил любопытный

И язык не рассплетничал лукавый.178

(Пер. А. Пиотровского)

Это, собственно, про то же самое, но выражено другими художественными средствами. Катулла интересует не только что, но и как написано. Он сравнивает множество поцелуев с бесчисленностью звёзд: «в небе звёзды сочти, что смотрят ночью...». Это поиски формы...

История взаимоотношений Катулла с Лесбией поначалу складывалась вполне счастливо, но затем Лесбия ему изменяет. Катулл тяжело переживает этот разрыв... И вот здесь возникают самые неожиданные его стихи:

Лесбия, ты говорила когда-то, что любишь и хочешь Только меня, что тебе даже Юпитер не мил.

Что ж, и тебя я любил, и не так, как подружку желают, Нет же, как добрый отец любит родимых детей.

Знаю тебя я теперь, и хоть страсть меня мучает жарче,

Много дешевле ты всё ж, много пошлей для меня.

Что же случилось? Твоё безрассудство виной, что любовник

Жаждет тебя всё сильней, но уж не может любить}79

(Пер. А. Пиотровского)

Нет, не надейся приязнь заслужить и признательность друга.

Благочестивой любви лучше в награду не жди!..180

(Пер. А. Пиотровского)

Нет, ни одна среди женщин такой похвалиться не может Преданной дружбой, как я, Лесбия, был тебе друг.

Крепче, чем узы любви, что когда-то двоих нас вязали, Не было в мире ещё крепких и вяжущих уз.

Ныне ж расколото сердце. Шутя ты его расколола, Лесбия! Страсть и печаль сердце разбили моё.

Другом тебе я не буду, хоть стала б ты скромною снова, Но разлюбить не могу, будь хоть преступницей ты!181

(Пер. А. Пиотровского)

Здесь мы сталкиваемся с очень странной вещью: Катулл не может найти подходящих слов для объяснения своего чувства к Лесбии. Дело в том, что латинское слово атоге означало желать, пылать страстью. И эта болезненная страсть продолжает по-прежнему его мучить. Но измена Лесбии заставила уйти что-то важное из его отношения к этой женщине — то, для чего подходящего слова в латинском языке ещё не было. Катулл не знает, как это можно назвать, выразить, и придумывает образы, которые нам кажутся порой нелепыми. Он говорит: «... тебя я любил, и не так, как подружку желают, // Нет же, как добрый отец любит родимых детей...». Но Лесбия была намного старше поэта, и вряд ли тот мог испытывать к ней отцовские чувства, относиться как отец к ребёнку.

Катулл настойчиво ищет слово. Достаточно вспомнить его знаменитое двустишие:

И ненавижу её и люблю. «Почему же?» — ты спросишь.

Сам я не знаю, но так чувствую я — и томлюсь.182

(Пер. Ф. Петровского)

Позже Лесбия снова вернётся к поэту, и для него это станет наивысшим счастьем:

Если желанье сбывается свыше надежды и меры, Счастья нечайного день благословляет душа.

Благословен же будь, день золотой, драгоценный, чудесный, Лесбии милой моей мне возвративший любовь.

Лесбия снова со мной! То, на что не надеялся, — сбылось!

О, как сверкает опять великолепная жизнь!

Кто из людей счастливей меня? Чего ещё мог бы

Я пожелать на земле? Сердце полно до краёв!183

(Пер. А. Пиотровского)

Жизнь моя! Будет счастливой любовь наша, так ты сказала.

Будем друг другу верны и не узнаем разлук!

Боги великие! Сделайте так, чтоб она не солгала!

Пусть её слово идёт чистым от чистой души!

Пусть поживём мы в веселье спокойные, долгие годы, Дружбы взаимной союз ненарушимо храня.184

(Пер. А. Пиотровского)

Катулл употребляет здесь слово дружба. Это важнейшее римское понятие. Цицерон посвятил дружбе специальный трактат. Но вот по отношению к женщине говорить о дружбе в Риме никому прежде не приходило в голову. Никто никогда до Катулла не применял так это слово. Друзья — это отношения между мужчинами, духовная, общественная близость, общность взглядов. А Катулл говорит: любовь к Лесбии прошла, а дружеское чувство к ней осталось. Для римского сознания это было нечто совершенно незнакомое.

Поэт впервые в античности открывает подобное отношение к женщине. Любовь до Катулла воспринималась исключительно как чувственная страсть, а в его стихах впервые возникает ощущение любви и как некой духовной ценности.

В заключение хочу привести стихотворение Катулла, которое является почти точным переводом известного стихотворения Сапфо «Богу равным кажется мне по счастью...». Катулл как бы переводит его на латинский язык, но вносит и некоторые новые, важные смысловые оттенки:

Кажется мне тот богоравным или —

Коль сказать не грех — божества счастливей,

Кто сидит с тобой, постоянно может

Видеть и слышать

Сладостный твой смех; у меня, бедняги,

Десбия, он все отнимает чувства:

Вижу лишь тебя — пропадает сразу

Голос мой звонкий.

Тотчас мой язык цепенеет; пламя

Пробегает вдруг в ослабевших членах,

Звон стоит в ушах, покрывает очи

Мрак непроглядный.

Это очень близко к Сапфо, почти перевод. Но в стихотворении Сапфо нет обращения по имени; у неё это, скорее, изображение любовного чувства вообще. А у Катулла это «я» и «она»: «У меня, бедняги, Лес-бия, он все отнимает чувства». Кроме того, Сапфо никогда не могла бы сказать о себе: «божества счастливее».

Но самое главное звучит в последней строфе стихотворения:

От безделья ты, мой Катулл, страдаешь,

От безделья ты бесишься так сильно.

От безделья царств и царей счастливых

Много погибло.185

(Пер. С. Ошерова)

Поэт называет себя по имени, это как бы непосредственное обращение к самому себе — Катулл, самоирония. Но, кроме того, здесь появляется слово безделье. Это латинское — otium, досуг, праздность. Катулл понимает, что любовь стала для него высшей ценностью и смыслом жизни потому, что интересы общества, римского государства перестали волновать. И он отдаёт себе в этом отчёт. Он понимает, что для прежних римлян чувства не играли столь серьёзной роли, для них самым важным в жизни были Рим, служение отчизне, гражданские доблести. А в его душе это место заняла любовь к женщине. Любовь и дружба заменили собой форум. И в этом, собственно, заключается главное открытие поэзии Катулла, положившей начало всей новой любовной лирике.

* * *

Золотой век римской литературы приходится на правление Октавиана Августа.

Триумф Октавиана (63 до н. э.-14 н. э.), приёмного сына Цезаря, ознаменовал собою начало совершенно новой эпохи в жизни римского общества. Его восприняли как спасителя Рима. Народ слишком устал от бесконечного противостояния, раздоров, которые продолжались почти целый век. Казалось, Рим стоит на пороге гибели. Август, в отличие от Цезаря, сохранил некоторые республиканские черты. Он, правда, ликвидировал народное собрание, но сохранил сенат. 13 января 27 г. до н. э. Октавиан заявил, что передаёт государство в распоряжение сената и народа римского. Однако сенат, незадолго до этого очищенный от всех нелояльных к Октавиану лиц, призвал его остаться у власти. Октавиану были переданы должность наместника всех провинций, т. е. фактически главнокомандующего, почётный титул первого сенатора и почётное имя Август. Позднее он был избран также главой римского жречества (12 г. до н. э.) и объявлен Отцом Отечества (2 г. до н. э.).

Фактически это стало началом императорского Рима. Вся власть — и гражданская, и военная, и религиозная — сосредоточилась в руках Августа, хотя республиканские формы правления внешне сохранялись. Он постоянно подчёркивал, что является лишь первым среди равных, гражданином, превосходящим всех остальных исключительно авторитетом. Сложившийся при Августе порядок принято называть Принципатом (от лат. princeps — первый сенатор), но сами римляне именовали его республикой или восстановленной республикой. В своём политическом завещании Август писал, что он «вернул свободу республике, угнетённой заговорами и распрями», а сам никогда не принимал должностей, «противоречащих обычаям предков». Возрождение старых римских ценностей — вот что составляло главную его цель.

Одним из важнейших государственных положений, которые выдвинул Август, стал знаменитый Pax Romana, буквально — Римский Мир. Это выражение имеет двойной смысл. С одной стороны, Рим больше не хочет завоёвывать чужие земли, вести войны. В Риме должен наконец установиться мир, и единственная задача отныне — охранять границы. Дай бог, удержать и без того огромную империю, сохранить то, что уже было создано. Август устанавливает период мирных отношений Римской империи и подчинённых ей территорий. А второе значение слова мир здесь — это не только противоположность войне, belium, но и другому латинскому слову — discordia, то есть разногласиям. Установить мир в Риме — значит, и покончить с внутренними раздорами. Таков был лозунг Августа.

Август — первый из римских правителей, который решил, что серьёзную роль в этом процессе может сыграть литература. Поэзия должна быть поставлена на службу государству. Поэты для него — не бездельники: они способны помочь в восстановлении морали и всего того, что было утрачено в период гражданских войн. Август старался воздействовать на поэтов с помощью своего приближенного Гая Цильния Мецената, который обращался к римским творцам с теми или иными заданиями, выражал просьбы и пожелания императора. Меценат стал главным покровителем искусств в эпоху, давшую миру таких великих поэтов, как Вергилий, Гораций, Овидий...

Публий Вергилий Марон родился в 70, умер в 19 г. до н. э. Согласно преданию, побег тополя, посаженный по традиции в честь новорожденного, очень быстро сравнялся с другими деревьями, что предвещало ребёнку особое покровительство богов, удачу и счастье; впоследствии «дерево Вергилия» стало почитаться как священное. Отец будущего поэта владел небольшой усадьбой близ Мантуи, где он занимался изготовлением керамических изделий, разведением пчёл и продажей леса. Небогатый ремесленник сумел дать сыну достойное образование: Вергилий обучался в Кремоне и Медиолануме (Милане), а затем и в Риме, в риторической школе, которую посещали юноши из знатных семей, в том числе и будущий император Октавиан Август. По её окончании Вергилий отправился изучать философию в Неаполь. В самом Неаполе, либо близ него поэт и провёл почти всю свою жизнь, лишь изредка посещая Рим.

Здоровья Вергилий был слабого, жил затворником, с друзьями встречался редко. Интересовался медициной, математикой, филоСофией. Разговаривал неохотно, публичных выступлений избегал, но стихи читал великолепно. Над своими стихотворными произведениями Вергилий работал долго и самоотверженно. В день писал по одной строчке, считая, что каждая строка должна быть обдумана, каждое слово — неожиданно. Вергилий стремился к совершенству. Написал он мало, хотя посвятил поэзии, собственно, всю жизнь. Над созданием своей первой поэмы «Буколики» Вергилий работал три года. Вторую поэму «Георгики» писал семь лет. Последнему, самому значительному своему творению «Энеиде» поэт посвятил одиннадцать лет жизни...

«Буколики» были написаны ещё в период гражданских войн в Риме. Здесь Вергилий обращается к жанру пастушеской поэзии, основоположником которого был поэт эпохи эллинизма, представитель александрийской школы Феокрит. Основная тема произведений Феокрита — любовь пастухов и пастушек на лоне природы. Действие его поэм разворачивается в Сицилии, подверженной влиянию Рима. Но Вергилий переносит события своих «Буколик» в Аркадию. Это некая идеальная страна, которая, возможно, и существовала когда-то в древности, но, прежде всего, это был мир, далёкий от реального Рима. Важнейшая тема «Буколик» — тоже любовь. Не случайно строчки X эклоги часто цитируются как главные в этом произведении. Они стали крылатым выражением: «Всё побеждает любовь, и мы покоримся любви!»

Однако это не выражает убеждения самого Вергилия. В «Буколиках» чётные эклоги написаны в форме поэтического повествования, нечётные — в форме диалогов. Так вот, эклога V посвящена Дафнису, который, согласно мифу, не желал признавать власти женской любви. За это он был наказан Афродитой, у римлян — Венерой. Дафнис утонул. Однако в результате он вознёсся на небеса и оттуда стал устанавливать новый миропорядок на земле. Так что идея отречения от любви самому Вергилию, видимо, была не совсем чужда.

Эклога IV — самая важная в «Буколиках». В ней рассказывается о рождении чудесного мальчика. Как известно, греки считали, что сначала на земле был золотой век, потом серебряный, а за ними последовали медный и железный. Но существует и представление, утверждающее, что золотой век — впереди, и рождение чудесного мальчика станет знаком обновления мира и наступления нового цикла времён, новой эры человечества:

Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской, Сызнова ныне времён зачинается строй величавый, Дева грядёт к нам опять, грядёт Сатурново царство...186 (Эклога IV)

Сатурново царство — это и есть золотой век, с приходом которого на земле вновь воцарятся всеобщий мир и гармония. Впоследствии, в Средние века, считалось, что в эклоге IV Вергилий предвосхитил рождение Христа. Не случайно фигура поэта занимала особое место в средневековой литературе. Скажем, в «Божественной комедии» именно Вергилий становится проводником Данте в Аду и Чистилище...

Некоторая связь с образом Спасителя в поэме конечно присутствует. Именно в это время библейские пророки предрекали пришествие мессии, и, видимо, эта идея проникла и в Рим. Но, кроме того, это был некоторый извечный архетип младенца вообще. Христианская иконография изображает Христа младенцем, хотя значение Христа связано, прежде всего, с его учением, которое он проповедовал, став взрослым человеком. Однако важнейшая икона — это Богоматерь с младенцем на руках. Это архетип младенца как олицетворение надежды, символ будущего. Это образ, который несёт в себе новую, благую весть миру. И такая символика, безусловно, присуща образу чудесного ребёнка у Вергилия. Во всяком случае, вся предшествующая античная культура не признавала категории будущего, золотой век виделся в прошлом, а у Вергилия впервые возникает надежда на грядущую эру добра и света...

Вторым произведением, написанным Вергилием по совету Мецената, стала поэма «Георгики». Римское сельское хозяйство пребывало в тот период в очень тяжёлом положении. Фактически оно было разрушено за время гражданских войн. И Август хотел, чтобы Вергилий создал поэму, которая послужила бы подъёму и укреплению сельского хозяйства в государстве, помогла бы вновь привлечь людей к земле. Поэма состоит из четырёх книг: первая посвящена земледелию, вторая — плодоводству и виноградарству, третья — скотоводству, четвёртая — пчеловодству. Но она делится также и на две половины: первая отражает неодушевлённую, вторая — одушевлённую природу.

Вергилий прославляет сельского труженика, считая, что труд крестьянина — это лучший, поистине блаженный вид человеческой деятельности, поскольку устанавливает наиболее гармоничные отношения между людьми и природой, подчиняется извечным космическим ритмам. Может быть, сами крестьяне этого не понимают, но Вергилий, во всяком случае, пытается им объяснить: из всех земных занятий земледелие — самое благородное. Такова главная идея, воплощения которой ждал от Вергилия Август.

Однако звучит здесь и ещё одна тема, которая волновала не только Вергилия, но и других римских поэтов — это тема смерти. Скажем, Лукреций, следуя за Эпикуром, доказывал, что смерти нет, поскольку, пока мы живы, мы её не чувствуем, а когда умрём, тем более не заметим. Вергилий придерживается иной точки зрения. Он верит в бессмертие, но считает, что не для всякого оно достижимо. Условием обретения бессмертия является отказ человека от разрушительных страстей. В третьей книге, где изображается жизнь животных, он рисует страсти, которые их убивают:

Ибо их силы сосёт постепенно, сжигает их видом

Самка и им не даёт в лугах вспоминать и о рощах.

Сладки красоты её, они заставляют нередко

Двух горделивых быков друг с другом рогами сражаться.

В Сильском обширном лесу пасётся красивая тёлка,

А в отдаленье меж тем с великой сражаются силой,

Ранят друг друга быки, обливаются чёрною кровью, Рог вонзить норовят, бодают друг друга с протяжным Рёвом; гудят им в ответ леса на высоком Олимпе.

Так-то всяческий род на земле, и люди, и звери,

И обитатели вод, и скотина, и пёстрые птицы

В буйство впадают и в жар: вся тварь одинаково любит.

Львица, о львятах забыв, не станет иною порою

В бешенстве лютом бродить по равнине; медведь косолапый

Так не звереет в лесу и бед не творит без разбору, Сколько тогда; грозны кабаны, и тигры опасны. Горе! Плохо тогда заблудиться в пустыне Ливийской!187

(Книга третья)

Животный мир — мир страстей, и потому он подвластен законам смерти...

Совсем иначе устроена жизнь пчёл. Их существование, по мнению поэта, идеально:

...В лапках несут и, качаясь, летят средь бездны пустынной.

Ты удивишься, как жизнь подобная по сердцу пчёлам!

Плотский чужд им союз: не истощают любовью

Тел своих, не рожают детей в усилиях тяжких.

Новорождённых они со сладких злаков и листьев Ртом берут, назначая царя и малюток-квиритов, Строят сызнова двор и всё царство своё восковое. Часто стирали они, по жёсткому ползая щебню, Крылья, — и душу свою отдавали охотно под ношей. Вот что за тяга к цветам, что за честь собирание мёда!188

(Книга четвертая)

Пчёлы не знают вожделения, и, следовательно, для них не существует смерти. Правда, Вергилий исходил из того, что смерть все же таит в себе возможность возрождения, что душа способна перевоплотиться.

Завершаются «Георгики» мифом об Орфее. Как известно, Орфей хотел возвратить свою возлюбленную Эвридику, погибшую от укуса змеи, из Царства мёртвых. Аид обещал, что отпустит её, но при условии, что Орфей, уводя Эвридику, не станет оглядываться. Но Орфей оглянулся и потерял Эвридику навсегда. Вообще, этот миф обычно иначе толкуют, но Вергилий понимал его именно так: не надо было оглядываться: нетерпение и страсть всё погубили...

Главным произведением Вергилия стала поэма «Энеида». Как и две предыдущие, она была написана по указу Августа, который считал, что римлянам необходимо иметь собственный национальный эпос, подобный греческим «Илиаде» и «Одиссее».

Вергилий очень долго работал над этой поэмой... Книгами о разрушении Трои (второй), о любви Дидоны и Энея (четвёртой) и о нисхождении Энея в Царство мёртвых (шестой) Вергилий остался доволен, даже читал их Августу. Но финал поэмы ему не нравился. Поэт отправился в путешествие по Греции и Малой Азии, чтобы своими глазами увидеть описанные в поэме места, но на обратном пути скончался. Перед смертью Вергилий решил сжечь «Энеиду». Друзья обещали ему, что произведение никогда не будет опубликовано, но не сдержали слова...

В основу поэмы Вергилия положен миф об Энее. Как известно (об этом упоминается в XX песне «Илиады»), троянскому герою Энею, сыну Анхиса и Афродиты, в римском варианте — Венеры, была предначертана особая великая судьба. После гибели Трои ему было суждено продолжить династию троянских царей и возродить славу троянцев на другой земле. Согласно мифу, Эней долго странствовал в поисках новой родины, пока не достиг берегов Италии. Это был глубоко национальный римский миф, известный также по исторической поэме «Анналы» («Летопись») римского поэта Квинта Энния (из 18 книг поэмы уцелело лишь около 600 стихов), содержание которой составляло поэтическое изложение истории Рима с того самого момента, как Эней покинул Трою.

Поэма Вергилия представляет собой искусственный эпос. Вообще, в Новое время неоднократно возникали попытки возродить эпос, и все они оборачивались неудачей. Вот только некоторые примеры. Великий итальянский поэт Франческо Петрарка, следуя образцу Гомера и Вергилия, написал несколько песен поэмы «Африка» о победителе Ганнибала Сципионе Африканском. Но слава Петрарки основана на его сонетах. Французский лирик Пьер де Ронсар работал над «Франсиадой», которая также не была завершена. Вольтер создал национально-героическую поэму о короле Генрихе IV под названием «Генриада», однако остался в истории как автор философских повестей, может быть, трагедий, но никак ни эпической поэмы. Русский поэт XVIII века Михаил Херасков написал «Россиаду», но, поскольку ничего другого он не создал, сегодня его имени уже никто не вспоминает.

Среди всех этих произведений поэма Вергилия занимает особое место. Она тоже есть сознательное обращение к Гомеру. Условно поэму можно разделить пополам: первые шесть книг представляют собой подражание «Одиссее», вторые — «Илиаде». Кроме того, боги, которые действуют в «Энеиде», — это изображённые Гомером боги Олимпа. Но уже первые строчки дают возможность ощутить своеобразие поэмы Вергилия:

Битвы и мужа пою, кто в Италию первым из Трои —

Роком ведомый беглец — к берегам приплыл Лавинийским.

Долго его по морям и далёким землям бросала

Воля богов, злопамятный гнев жестокой Юноны.

Долго и войны он вёл, — до того, как, город построив, В Лаций богов перенёс, где возникло племя латинян, Города Альбы отцы и стены высокого Рима.189

(Книга первая)

Здесь явно представлен сам поэт, автор. В поэме Гомера звучало: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына», — это была богиня, муза. А здесь подчёркнуто: «я пою». И второе: в «Илиаде» речь шла о гневе. Повествование Гомера существовало как бы вне времени. А в поэме Вергилия говорится о том, что произойдёт уже после смерти

Энея, о Риме, который некогда будет построен. Здесь присутствует будущее, к которому движется «роком ведомый» Эней.

Главная философская идея поэмы — это отношения человека и рока. Открывается книга первая описанием бури. Энея преследует богиня Юнона. Как известно, это греческая Гера, которая ненавидела троянцев, и у Вергилия она — главный недруг Энея. Юнона поднимает ужасный шторм, чтобы помешать Энею осуществить своё предназначение. А кто ему помогает? Прежде всего, конечно, мать, Венера. Она направляется к Юпитеру и просит, чтобы тот защитил её сына. И Юпитер, утешая Венеру, говорит ей о том, что Эней станет основателем новой великой державы, и даже рассказывает будущую историю Рима вплоть до времён Цезаря и Августа. Это обращение к будущему составляет важнейшую особенность «Энеиды»:

...перенесши из мест лавинийских

Царство, могуществом он возвысит Долгую Альбу. В ней же Гекторов род, воцарясь, у власти пребудет Полных трижды сто лет, пока царевна и жрица Илия двух близнецов не родит, зачатых от Марса. После, шкурой седой волчицы-кормилицы гордый, Ромул род свой создаст, и Марсовы прочные стены Он возведёт, и своим наречёт он именем римлян, —

таково пророчество Юпитера.

Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока, Дам им вечную власть. И упорная даже Юнона, Страх пред которой гнетёт и море, и землю, и небо, Помыслы все обратит им на благо, со мною лелея Римлян, мира владык, облачённое тогою племя. Так я решил. Года пролетят, и время настанет: Род Ассарака тогда Микенами славными, Фтией Будет владеть и в неволе держать побеждённых аргивян. Будет и Цезарь рождён от высокой крови троянской, Власть ограничит свою Океаном, звёздами — славу...190 (Книга первая)

То есть он провидит римскую современность. И эта связь мифа и истории — ещё одна существенная черта «Энеиды». Миф здесь как бы подкрепляет историческую действительность.

Юпитер требует, чтобы буря прекратилась. Эней может теперь продолжить плавание. Но он по-прежнему скиталец: нет такой точки пространства, где бы он мог остановиться. И вот однажды волны пригоняют корабли Энея к берегам Ливии, где в городе Карфагене пра вит царица Дидона. Не так давно она потеряла мужа, которого убил её брат, и дала клятву хранить верность погибшему. Дидона принимает Энея в своём дворце. Это знаменитая вторая книга «Энеиды», в которой Эней рассказывает царице о страшной жестокости греков, об осаде Трои, о том, как был убит троянский царь Приам... Эней и сам хотел бы погибнуть в Трое:

Но на пороге меня удержала жена, припадая

С плачем к коленям моим и Юла к отцу протянувши:

«Если на гибель идёшь, то и нас веди за собою!

Если ж, оружье подняв, на него возлагаешь надежды, — Раньше наш дом защити! На кого покидаешь ты Юла, Старца-отца и меня, которую звал ты супругой?» Так причитала она...191

(Книга вторая)

А затем, и таких пророчеств немало в «Энеиде», их останавливает видение:

Юл стоял в этот миг пред лицом родителей скорбных;

Вдруг привиделось нам, что венцом вкруг головки ребёнка

Ровный свет разлился, и огонь, касаясь безвредно Мальчика мягких волос, у висков разгорается ярко. Трепет объял нас и страх: спешим горящие кудри Мы погасить и водой заливаем священное пламя. Очи воздел родитель Анхис к созвездьям, ликуя, Руки простёр к небесам и слова промолвил такие: «Если к мольбам склоняешься ты, всемогущий Юпитер, Взгляд обрати к нам, коль мы благочестьем того заслужили, Знаменье дай нам, Отец, подтверди нам эти приметы!» Только лишь вымолвил он, как гром внезапно раздался Слева, и, с неба скользнув, над нами звезда пролетела, Сумрак огнём разорвав и в ночи излучая сиянье.

Видели мы, как она, промелькнув над кровлею дома, Светлая, скрылась в лесу на склоне Иды высокой, В небе свой путь прочертив бороздою огненной длинной, Блеск разливая вокруг и запах серного дыма.

Чудом таким убеждён, родитель, взор устремляя

Ввысь, обратился к богам и почтил святое светило...192

(Книга вторая)

Это знамение убедило Энея искать спасения. Вместе с оставшимися в живых троянцами он покидает горящую Трою, забрав с собой сына Юла, жену Креусу, которая, правда, гибнет, отстав по пути, и старого отца Анхиса. В третьей книге поэмы говорится о смерти Анхиса, что стало для Энея одним из самых больших потрясений...

Рассказы о странствиях и пережитых несчастьях пробудили в Дидоне любовь к Энею, как в знаменитой фразе из трагедии Шекспира «Отелло»: «Она меня за муки полюбила, а я её — за состраданье к ним». Это чувство, кстати, вселяет в Дидону богиня Венера, мать Энея. Она хочет задержать Энея в Карфагене. Здесь он может обрести новую родину, любовь... И, в общем-то, впервые за долгое время ему хорошо. Он начинает строить город. Кстати, это одна из важнейших тем «Энеиды»: Эней всюду на своём пути строит города. Город — это не просто определённый образ жизни. В городе мир царит над распрями. Это торжество цивилизации, победа космоса над хаосом. Город — это государство...

Но Юпитер напоминает Энею о его долге. Такова воля судьбы — он должен отправиться в Италию и положить начало великому Риму. Юпитер посылает к Энею Меркурия:

Так упрекал его бог: «Ты сейчас в Карфагене высоком Зданий опоры кладёшь, возводишь город прекрасный? Женщины раб, ты забыл о царстве и подвигах громких? Сам повелитель богов с Олимпа меня посылает, Кто мановеньем своим колеблет небо и землю;

Он мне велел передать приказание с ветром проворным: Что ты задумал? Зачем в Ливийских мешкаешь землях? Если тебя самого не прельщает подвигов слава, Помни: Асканий растёт! О надеждах наследника Юла Ты не забудь: для него Италийское царство и земли Рима ты должен добыть»...193

(Книга четвертая)

Энею очень нелегко оставлять Дидону. Он даже не знает, как ей сказать о том, что они должны расстаться... Но он не может противиться воле богов и приказывает готовить корабли. Дидона видит эти приготовления. Она молчит, но потом не выдерживает и спрашивает Энея: почему он её покидает? А тот отвечает:

Ныне и вестник богов, самим Юпитером послан, С ветром проворным слетев, — тобой и мною клянусь я! — Мне повеленье принёс. Средь бела дня я увидел Бога, и голос его своими слышал ушами.

Так перестань же себя и меня причитаньями мучить.

Я не по воле своей плыву в Италию».194

(Книга четвертая)

У И. Бродского есть стихотворение 1969 г. «Дидона и Эней»:

Великий человек смотрел в окно, а для неё весь мир кончался краем его широкой, греческой туники, обильем складок походившей на остановившееся море.

Он же

смотрел в окно, и взор его сейчас

был так далёк от этих мест, что губы

застыли, точно раковина, где

таится гул, и горизонт в бокале

был неподвижен.

А её любовь

была лишь рыбой — может и способной пуститься в море вслед за кораблём и, рассекая волны гибким телом, возможно, обогнать его... но он — он мысленно уже ступил на сушу.

И море обернулось морем слёз.

Но, как известно, именно в минуту

отчаянья и начинает дуть попутный ветер. И великий муж покинул Карфаген...195

В назначенный час корабли Энея отплывают от берегов Ливии... Эней подчиняется судьбе. И это даже не личная его судьба, а какое-то очень отдаленное будущее государства, судьба Рима. Речь идёт о некой высшей миссии, которую он должен исполнить, но не в силах понять. Судьба требует от Энея верности дальним, а не ближним...

Но Дидона не смогла пережить новой потери. Она проклинает троянца, ведь ради него она нарушила данную ею клятву. Весь смысл её жизни, единственная надежда заключались в Энее. И она кончает жизнь самоубийством: восходит на жертвенный костёр и мечом, забытым Энеем, закалывает себя, обещая, что когда-нибудь потомкам Энея отомстят её собственные потомки. Это намёк на Ганнибала, на ту войну, которую в будущем будет вести с Римом Карфаген.

Это очень важный момент для понимания «Энеиды». Мы видим здесь совсем другой тип героя, отличающийся от тех, что встречались до сих пор. Что такое судьба в греческом театре и греческом эпосе? Она могла выступать двояко: либо как нечто не зависящее от воли героев, каку Гомера: Ахилл, например, должен погибнуть от стрелы Париса, Патрокл — от руки Гектора, Гектор примет смерть от Ахилла и так далее. Судьбы не избежать! Либо это активное действие, как в трагедиях: Агамемнон приносит в жертву свою дочь Ифигению, Орест убивает мать... Герои знают предначертанную им участь и следуют ей. Или же пытаются противостоять судьбе, как, например, Эдип...

Здесь же — другое. Это не действие, а подчинение судьбе. Это как бы свыше повелели, и человек должен выполнить волю богов. Эней им послушен. Это очень важный момент. Когда Эней выражал решимость до конца стоять за Трою, это была его родина, его жизнь, здесь он вырос, и за это он готов был отдать свою жизнь... А тут что? Куда он направился? Откуда он знает про Рим? Что он ищет в Италии? Трои больше нет, он обрёл женщину, которую полюбил, нашёл наконец какое-то пристанище... А ему велят: «Плыви в Италию!». Он даже не знает, где она находится! Но он покоряется воле богов и делает это не по собственной воле — вот в чём дело ... Это «не моя» воля. Кстати, позже, когда Эней встретит тень Дидоны в Царстве мёртвых, то вновь воскликнет, что не по своей воле ее покинул. Она его, правда, всё равно не простит, отвернётся от Энея. Но он повторит: не по своей воле он всё это совершил.

Агамемнон не мог бы так сказать. И Орест не сказал бы, что не по своей воле убил мать Клитемнестру. Эней нарушает заветы прежних героев. Но он предан не прошлому, а будущему... Первые шесть книг «Энеиды» — это отречение от родины, от друзей, от любимой женщины...

Шестая книга завершает первую половину «Энеиды». Эней отправляется в Царство мёртвых, чтобы встретиться там со своим отцом Анхисом. Его сопровождает пророчица Сивилла. Но вначале он видит Дидону, плачет, просит у неё прощения:

Я не по воле своей покинул твой берег, царица!

Те же веленья богов, что теперь меня заставляют Здесь во тьме средь теней брести дорогой неторной, Дальше тогда погнали меня. И не мог я поверить, Чтобы разлука со мной принесла тебе столько страданий! Стой! От кого ты бежишь? Дай ещё на тебя поглядеть мне! Рок в последний ведь раз говорить мне с тобой дозволяет». Речью такой Эней царице, гневно глядевшей, Душу старался смягчить и вызвать ответные слёзы.

Но отвернулась она и глаза потупила в землю...».196

(Книга шестая]

Царство мёртвых было описано и в «Одиссее» Гомера. Но в поэме Вергилия оно представлено гораздо более сложно. Здесь оно включает в себя разные пространства. В одном находятся грешники, кото-

рые переживают муки, и это как бы соответствует Аду. А другое, где пребывает Анхис, — это Элизиум, нечто вроде Рая:

В радостный край вступили они, где взору отрадна Зелень счастливых дубрав, где приют блаженный таится. Здесь над полями высок эфир, и светом багряным Солнце сияет своё, и свои загораются звёзды.

Тело себе упражняют одни в травянистых палестрах И, состязаясь, борьбу на песке золотом затевают, В танце бьют круговом стопой о землю другие, Песни поют, и фракийский пророк в одеянии длинном Мерным движениям их семизвучными вторит ладами, Пальцами бьёт по струнам или плектром из кости слоновой.

Здесь мужам, что погибли от ран в боях за отчизну, Или жрецам, что всегда чистоту хранили при жизни, Тем из пророков, кто рёк только то, что Феба достойно, Тем, кто украсил жизнь, создав искусства для смертных, Кто средь живых о себе по заслугам память оставил, — Всем здесь венчают чело белоснежной повязкой священной.197 (Книга шестая]

Но, прежде чем попасть в Элизиум, души должны пройти очищение:

Душ семена рождены в небесах и огненной силой Наделены — но их отягчает косное тело,

Жар их земная плоть, обречённая гибели, гасит. Вот что рождает в них страх, и страсть, и радость, и муку, Вот почему из тёмной тюрьмы они света не видят. Даже тогда, когда жизнь их в последний час покидает, Им не дано до конца от зла, от скверны телесной Освободиться: ведь то, что глубоко в них вкоренилось, С ними прочно срослось — не остаться надолго не может. Кару нести потому и должны они все — чтобы мукой Прошлое зло искупить. Одни, овеваемы ветром, Будут висеть в пустоте, у других пятно преступленья Выжжено будет огнём или смыто в пучине бездонной. Манны любого из нас понесут своё наказанье, Чтобы немногим затем перейти в простор Элизийский. Время круг свой замкнёт, минуют долгие сроки, — Вновь обретёт чистоту, от земной избавленный порчи,

Душ изначальный огонь, эфирным дыханьем зажжённый.198 (Книга шестая)

Итак, безгрешных не бывает, и только очистившись, души могут войти в Элизиум. Однако этот Рай у Вергилия имеет одну важную осо-

бенность: здесь присутствуют те, кто ждёт нового воплощения.

Вергилий верил в переселение душ:

Времени бег круговой отмерит десять столетий, —

Души тогда к Летейским волнам божество призывает,

Чтобы, забыв обо всём, они вернулись под своды

Светлого неба и вновь захотели в тело вселиться.199

(Книга шестая]

Но не все из них обретают новую жизнь, а лишь души праведников. Поэтому посещение Царства мёртвых — это не только встреча с прошлым, но и прозрение будущего:

Старец Анхис между тем озирал с усердьем ревнивым

Души, которым ещё предстоит из долины зелёной, Где до поры пребывают они, подняться на землю.

Сонмы потомков своих созерцал он и внуков грядущих,

Чтобы узнать их судьбу, и удел, и нравы, и силу...200

(Книга шестая)

Анхис открывает Энею будущую историю Рима, вплоть до времён Августа, говорит о том, в чём будет заключаться главное предназначение Рима:

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы, Или обличье мужей повторить во мраморе лучше, Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней

Вычислят иль назовут восходящие звёзды, — не спорю:

Римлянин! Ты научись народами править державно —

В этом искусство твоё! — налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных!201

(Книга шестая)

Приведу это в более точном подстрочном переводе, поскольку это очень важный фрагмент «Энеиды»:

Пусть другие тоньше выкуют дышащую бронзу,

Живыми выведут облики из мрамора,

Пусть будут говорить речи,

Тростью расчертят движенье небес

И предскажут восходы светил.

Речь здесь идёт о греках и их достижениях: они создают прекрасные произведения искусства, живыми могут вывести лики из мрамора — римлянам в этом никогда не удастся с ними сравниться. Возможно, у греков всегда будет лучшая наука... Но у римлян иная задача:

Ты же, римлянин, помни: державно править народами Будет искусство твоё, налагать обычаи мира, Щадить покорённых, а заносчивых смирять оружием...

И в общем Вергилий правильно определяет различие между Римом и Грецией. Приведу лишь простой пример, который, наверное, яснее всего передаст то, что я хочу сказать. По сей день в любой художественной школе обязательно копируют греческую скульптуру — это входит в обучение каждого художника. И в любом юридическом институте по сей день преподается курс Римского права. Основа Рима — это установление законов, прав, и, оказывается, до сегодняшнего дня юридическая наука не может строиться без опоры на этот римский опыт. Так же, как творения греков по-прежнему остаются для художников неким незыблемым идеальным образцом...

Во второй половине поэмы Эней достигает, наконец, древних италийских земель. Во сне царь Латин слышит голос своего отца бога Фавна, который велит ему отдать дочь Лавинию в жёны чужеземцу, приплывшему к берегам его страны. Эней должен жениться на Лави-нии, чтобы стать основателем рода римских царей. Однако у Лави-нии есть жених Турн, вождь соседнего племени рутулов, который не желает подчиняться Энею. Он встаёт на защиту своей невесты, своей родины и решает поднять войска, чтобы изгнать троянцев.

Здесь очевидны внутренние связи с «Илиадой» Гомера. Например: Энею тоже требуется щит, и Вулкан, это римское имя Гефеста, его выковывает. Вергилий подробно это описывает. Однако что изображено на щите Энея? В поэме Гомера на щите Ахилла, который за одну ночь выковал для него Гефест, были представлены различные сцены городской и сельской жизни: поля с высокими хлебами, сады, виноградники, стада... На щите Агамемнона была изображена Медуза Горгона, на щите Менелая — дракон, Одиссея — дельфин. А у Энея это вся будущая история Рима: волчица с Ромулом и Ремом, похищение сабинянок, победа над галлами, заговорщик Каталина, доблестный оратор и образец римского гражданина Катон и, наконец, торжество Августа над Антонием...

Или другой пример: для греков самым страшным было оказаться оттеснёнными от своих кораблей, в «Илиаде» этот мотив очень существен. Патрокл вступает в бой, когда возникает опасность, что греки не смогут приблизиться к кораблям и вернуться домой. В поэме Вергилия тоже речь идет об уничтожении судов троянцев, и Турн, который ведёт борьбу с войском Энея, в эту минуту решает, что теперь-то чужеземцам от него не уйти. Но им и не надо никуда возвращаться. Для них пути назад не существует...

В сущности, вторая половина поэмы Вергилия — это описание войны, которую Эней ведёт с рутулами:

...Петь начинаю

Я о войне, о царях, на гибель гневом гонимых...202

(Книга седьмая)

Вергилий здесь в каком-то смысле повторяет, как я уже говорил, эпизоды «Илиады». Эней должен жениться на Лавинии, хотя и не любит ее. Брак с царевной входит в планы богов. Но Турн не может этого допустить, и борьба между ним и Энеем вспыхивает очень суровая. Вообще, война показана крайне жестоко в поэме Вергилия, как и у Гомера.

Турн поджигает троянские укрепления. Разъярённые италийцы идут на приступ. В сражениях гибнут, терпят поражение самые лучшие: товарищи Энея по странствиям — Нис, Эвриал, союзник Энея, вождь греческих поселенцев из Аркадии Эвандр, давший ему в помощь четыреста воинов во главе со своим сыном, юным Паллантом. Эвриал попадает в плен, Нис один против трёхсот — бросается на подмогу, но тщетно: головы обоих подняты на копья... Два войска хоронят и оплакивают павших. Однако война продолжается...

Что касается позиции Юпитера, вначале он и не думал вмешиваться в ход противостояния:

...Пусть каждый получит

Долю трудов и удач. Для всех одинаков Юпитер.

Пусть без помех вершится судьба!..203

(Книга десятая)

Основание Рима — это осуществление судьбы. Да и сам Эней, помня завет отца, не хотел бы, чтобы кто-либо вышел из этой схватки победителем. Будущее требует, чтобы два народа объединились:

...пусть не будет никто побеждённым,

Пусть неразрывный союз равноправные свяжет народы.204

(Книга двенадцатая)

Богиня Юнона всячески препятствует торжеству Энея. Она не желает, чтобы была основана новая Троя, и этот мотив проходит через всю «Энеиду». Она вдыхает в Турна новые силы, и только воля Юпи тера кладёт предел его успехам. Юпитер всё же убеждает Юнону прекратить вражду:

«Вправду Сатурну ты дочь и сестра Юпитеру, если

Сердце твоё бушует таким неистовым гневом!

Но позабудь и былую вражду, и напрасную ярость:

Просьбу исполню твою. Побеждённый, сдаюсь добровольно.

Пусть и нравы отцов, и язык сохранят авзониды

С именем прежним своим. Пусть останутся в Лации тевкры,

Но растворятся средь них. Учрежу я обрядов священных

Чин, единый для всех, и свяжу народы наречьем.

Род в Авзонийской земле возникнет от смешанной крови,

Всех благочестьем своим превзойдёт бессмертных и смертных

Этот народ и тебя почитать всех усерднее будет».

Тут, не переча ему, укротила дух свой Юнона,

С неба сошла за супругом вослед и покинула тучи.205

(Книга двенадцатая)

Юпитер обещает богине, что два народа сольются в единое целое, дав начало новому великому роду... Это именно то, к чему стремился Эней, и на этом, собственно, должна бы завершиться «Энеида».

Но у поэмы Вергилия иной финал. Она заканчивается поединком между Энеем и Турном. Они долго враждовали. Турн отказывался сдаваться. Его не волнует дальняя судьба народов, у него есть своя собственная человеческая судьба, есть невеста, и он защищает её и свою землю. Турн ударяет мечом тот ломается о щит, выкованный Вулканом. Эней ударяет копьем и пронзает щит и панцирь Турна, ранит противника в бедро. Турн побеждён. И он обращается к Энею:

...«Не прошу ни о чём: заслужил я расплаты.

Пользуйся счастьем своим. Но если родителя горе

Может тронуть тебя, то молю я — ведь старцем таким же Был и отец твой Анхис — пожалей несчастного Давна, Сына старцу верни или тело сына, коль хочешь.

Ты победил. Побеждённый, к тебе на глазах авзонийцев

Руки простёр я. Бери Лавинию в жёны — и дальше

Ненависть не простирай».206

(Книга двенадцатая)

Поединок Турна и Энея во многом напоминает то, как сошлись в единоборстве Гектор и Ахилл, а сама речь Турна вторит словам гомеровского царя Приама, сказанные победителю: «Вспомни отца своего...». Однако Эней,

...врага озирая,

Встал неподвижно над ним, опустил занесённую руку...

Медлит герой, и склоняют его к милосердью всё больше Турна слова — но вдруг на плече засверкала широком Перевязь. Вмиг он узнал украшенья её золотые: Раной смертельной сразил Палланта юного, рутул Снял прекрасный убор и носил на плече его гордо.

Видит добычу врага, о потере горестной память, Гневный Эней — и кричит, загораясь яростью грозной: «Ты ли, одетый в доспех, с убитого сорванный друга, Ныне уйдёшь от меня? Паллант моею рукою Этот наносит удар, Паллант за злодейство взимает Кровью пеню с тебя!»207

(Книга двенадцатая)

Таков финал двенадцатой книги «Энеиды». Вергилий не хотел так её завершать. Он готов был уничтожить поэму. Даже «Илиада» Гомера, куда более безжалостная, так не кончается. Троя гибнет, но в финале поэмы торжествует милосердие — это XXIV песнь. А здесь в ярости Эней вонзает меч в поверженного Турна. Хотя и Юпитер призывал к примирению, и сам Эней к этому стремился, да и отец учил его тому, что нужно щадить побеждённых. А вот он не пощадил. Но Вергилий не мог закончить поэму иначе. Эней был готов от всего отказаться. Он полюбил Дидону и покинул её... Не по своей воле, но сделал это. Отказался от любви, счастья... А вот от мести отказаться не смог — ярость его поразила. Он вдруг увидел на Турне перевязь своего погибшего друга Палланта, и памяти друга он уже не смог изменить:

...меч погрузил он

С яростью в сердце врага, и объятое холодом смертным Тело покинула жизнь и к теням отлетела со стоном.208

(Книга двенадцатая)

Пером Вергилия владела правда! Таков был реальный Рим. Римлянин был способен на жертвенное самоотречение, но врагов он щадить не умел. И эта жизненная правда заставила Вергилия именно так завершить поэму. Следовало бы иначе, но иначе — не получилось...

Теперь несколько слов об «Энеиде» в целом. Усвоение греческого — важнейшая составляющая поэмы Вергилия, как и всей римской литературы. Вторая книга «Энеиды» — это рассказ Энея о том, как он покидает Трою. Он расстаётся с женой Креусой. Эта сцена, несомненно, навеяна VI песней «Илиады», сценой прощания Гектора с Андромахой. Но хотелось бы обратить внимание на существенное отличие.

Во-первых, в поэме Гомера была живая Андромаха, а у Вергилия Энею является призрак Креусы:

Вдруг пред очами предстал печальный призрак Креусы:

Тень её выше была, чем при жизни облик знакомый.

Тотчас я обомлел, и голос в горле пресёкся.

Мне сказала она, облегчая заботы словами:

«Пользы много ли в том, что безумной предался ты скорби, Милый супруг? Не без воли богов всё это свершилось, И не судьба тебе спутницей взять отсюда Креусу: Не дал этого нам властитель бессмертный Олимпа!

Долго широкую гладь бороздить ты будешь в изгнанье, Прежде чем в землю придёшь Гесперийскую, где тихоструйный Тибр лидийский течёт средь мужами возделанных пашен.

Ты счастливый удел, и царство себе, и супругу

Царского рода найдёшь; так не плачь по Креусе любимой!

Мне не придётся дворцы мирмидонян или долопов Гордые видеть и быть у жён данайских рабыней, — Внучке Дардана, невестке Венеры.

Здесь удержала меня богов Великая Матерь.

Ныне прощай и храни любовь нашу общую к сыну!» Слёзы я лил и о многом сказать хотел, но, промолвив, Призрак покинул меня и растаял в воздухе лёгком.209

(Книга вторая)

Это совсем не похоже на прощание героев в поэме Гомера. А кроме того, Андромаха просит Гектора остаться, Креуса же убеждает Энея: иди. Сама она уже мертва и, как и другие, говорит с Энеем о будущем.

Тема будущего звучала уже в «Буколиках» Вергилия. В четвёртой эклоге речь шла о рождении чудесного мальчика, как предвестии нового золотого века. Но в «Энеиде» сам миф оказывается сопряженным с будущей историей Рима. У Гомера история, реальные события Греции отделены от мира «Илиады». Это была совсем иная — крито-микенская эпоха. Не существовало никакой связи между тем, что происходило в Греции, когда создавались поэмы Гомера, и тем миром, который изображала «Илиада». А здесь — прямая связь мифа и римской действительности... Это мифологизация самой истории. И поэтому образ сына Энея Юла (Аскания) обретает в поэме особое значение.

О Юле напоминает Энею Меркурий, когда тот готов был остаться в царстве Дидоны... Единственное, о чём говорит Энею призрак Креусы, — она просит его хранить Юла... В сцене прощания Гектора с Андромахой тоже присутствует мальчик: Гектор ласкает сына, берёт его на руки. Но там изображается просто родительская любовь, ре бёнок как бы неотделим от матери. А здесь Юл — олицетворённое будущее Рима; он станет основоположником рода Юлиев, к которому будет принадлежать Август. Таким образом, Вергилий использует известные гомеровские мотивы, чтобы передать совсем иное, новое содержание.

И ещё один важный момент, касающийся стилистики поэмы. Вергилий, следуя Гомеру, широко использует сравнения. К примеру, описание бури, в которую попадает Эней, с этого «Энеида» начинается. Эней чуть не гибнет в этой буре, но Юпитер по просьбе Венеры велит остановить стихию. Эол, бог ветра,

...вмиг усмиряет смятенное море,

Туч разгоняет толпу и на небо солнце выводит.

С острой вершины скалы Тритон с Кимотоей столкнули Мощным усильем суда, и трезубцем их бог поднимает, Путь им открыв сквозь обширную мель и утишив пучину, Сам же по гребням валов летит на лёгких колёсах.

Так иногда начинается вдруг в толпе многолюдной

Бунт, и безродная чернь, ослеплённая гневом, мятётся.

Факелы, камни летят, превращённые буйством в оружье,

Но лишь увидят, что муж, благочестьем и доблестью славный, Близится, — все обступают его и молча внимают Слову, что вмиг смягчает сердца и душами правит.

Так же и на море гул затих, лишь только родитель, Гладь его обозрев, пред собою небо очистил

И, повернув скакунов, полетел в колеснице послушной.210

(Книга первая)

Буря здесь сравнивается с народным волнением, которое укрощает доблестный правитель, — так в своё время Октавиан Август сумел прекратить гражданские распри в Риме. Это сравнение заимствовано у Гомера, напоминает II песнь «Илиады», сон Агамемнона. Увидев этот сон, вождь ахейцев велит своим воинам направиться к кораблям. И вот:

Встав, всколебался народ, как огромные волны морские, Если и Нот их и Эвр, на водах Икарийского понта, Вздуют, ударивши оба из облаков Зевса владыки;

Или, как Зефир обширную ниву жестоко волнует, Вдруг налетев, и над нею бушующий клонит колосья; Так и собрание всё взволновалося; с криком ужасным Бросились все к кораблям...211

(Песнь II)

Гомер сравнивает мятежную толпу с разгулявшейся стихией. А у Вергилия, наоборот, смятенное море сравнивается с бунтом. Для Гомера первооснова всего — это природа, для Вергилия же — история. Поэтому он не просто подражает Гомеру, — это своеобразное соревнование с автором «Илиады» и «Одиссеи». В своей поэме Вергилий сумел воплотить важнейший принцип всей римской литературы: учиться у греков, но сохранять при этом самобытность. Вергилию это удалось. Он создал римский эпос.

Квинт Гораций Флакк родился в 65 г. до н. э. в римской военной колонии на юго-востоке Италии, умер в 8 г. до н. э. в Риме. Он был сыном раба, отпущенного на волю, то есть по рождению человеком незнатным. Но всё же отец его сумел многого добиться. Чтобы дать сыну столичное образование, он оставил размеренную жизнь «честного крестьянина» в провинции и переехал в Рим, а позже отправил Горация учиться в афинскую Академию. Здесь, в Греции, Гораций и узнал о тех событиях, которые происходили на родине: о борьбе между Брутом, Кассием и Юлием Цезарем. В марте 44 до н. э. Цезарь был убит, а в сентябре того же года республиканец Брут прибыл в Афины. Гораций преклонялся перед идеалами республики и вскоре оказался в числе сторонников Брута. Даже удостоился поста войскового трибуна, офицера легиона, что было высокой честью для безродного двадцатитрёхлетнего юноши. Ему довелось участвовать в знаменитой битве при Филиппах, в которой армия Брута была окончательно разгромлена це-зарианцами. Брут и Кассий покончили с собой, а Гораций, как и многие другие республиканцы, вынужден был спасаться бегством.

К тому времени отца уже не было в живых, родительская усадьба и имущество оказались конфискованы. Гораций устроился на скромную должность писца в финансовом ведомстве и начал писать стихи. Он с ужасом взирал на то, что творилось вокруг. Ему казалось, что Рим рушится. И когда к власти пришёл Октавиан Август, он, как и многие его современники, увидел в лице нового правителя спасителя Рима и даже стал писать хвалебные оды — абсолютно искренне. Он, как и другие, видел в Августе спасителя отечества. Подобно Юпитеру, низвергшему титанов, Август сумел одержать победу над анархией, установить в Риме долгожданный мир.

В одной из од, посвящённых Августу, Гораций уподобляет его Меркурию:

Ты ль, крылатый сын благодатной Майи,

Принял на земле человека образ...212

(Книга первая, 2)

Творчество Горация не могло не привлечь внимания Мецената. Ему было пожаловано небольшое поместье средь Апеннин. Оказывая покровительство поэту, Меценат требовал, чтобы его перо в свою очередь служило интересам государства. Но официальным поэтом Рима, каким его хотели видеть Меценат и Август, Гораций всё же не стал. Из жизнеописания, оставленного Светонием, известно, что Август предлагал Горацию должность личного секретаря, но тот отклонил предложение, несмотря на то, что с императором и с Меценатом поэта связывали тёплые дружеские отношения. Как и Вергилий, он принял правление Августа...

Но есть существенная черта, отличающая мироощущение Горация от восприятия жизни тем же Вергилием. В двенадцатой книге поэмы Вергилия Эней скажет своему сыну Юлу: «Учись у меня трудам и доблести, сын мой. // Быть счастливым учись у других». Чего не было у Энея, так это счастья. Его жизнь в этом смысле сложилась неудачно. Долг свой он выполнил, Рим основал, но счастлив он не был. Да и сам Вергилий тоже никогда не знал счастья. Долг и счастье — несовместимые понятия для автора «Энеиды». А Гораций стремится их примирить. Он чувствует себя не столько гражданином, сколько подданным Римской империи. Само по себе служение Риму не могло составить для него смысл бытия. Это не полис, он не гражданин, и лично от него в существовании государства уже ничто не зависит: всё решает император, жизнь определяется его верховной волей. И потому Гораций стремится отыскать мир, в котором он мог бы считать себя хозяином. В большом мире, в Риме, он не ощущает себя властелином собственной жизни...

Конечно, Гораций прекрасно понимал, что личный покой возможен лишь в случае, если в государстве царит порядок. Когда вокруг бесконечные раздоры и войны, о подобном нельзя и думать. Ещё в самых ранних своих стихах он писал:

Вот в чём желания были мои: необширное поле, Садик, от дома вблизи непрерывно текущий источник, К этому лес небольшой!- И лучше, и больше послали Боги бессмертные мне; не тревожу их просьбою боле, Кроме того, чтоб все эти дары мне они сохранили.213 (Книга вторая, 6)

Гораций хотел чувствовать себя свободным. Это было для него самым важным. Пусть другие занимаются другим. Ему необходимо лишь ощущение собственной независимости:

У меня ни золотом,

Ни белой костью потолки не блещут;

Нет из дальней Африки

Колонн, гиметтским мрамором венчанных;

Как наследник Аттала

Сомнительный, я не стяжал чертогов,

И одежд пурпуровых

Не ткут мне жёны честные клиентов.

Но за то, что лирою

И песнопенья даром я владею,— Мил я и богатому.

Ни от богов, ни от друзей не жду я

Блага в жизни большего:

Одним поместьем счастлив я в Сабинах.

Днями дни сменяются,

И нарождаясь, вечно тают луны...214

(Книга вторая, 18)

В одном из стихотворений Гораций напишет:

Хорошо подчас и тому живётся,

У кого блестит на столе солонка Отчая одна, но ни страх, ни страсти Сна не тревожат.215

(Книга вторая, 16)

В этой маленькой солонке и сосредоточено всё богатство Горация — больше у него ничего нет. Но большего ему и не нужно.

Полученное в дар сабинское поместье позволило поэту целиком отгородиться от внешнего пространства, что, в общем, не столь сложно, когда есть стены, за которые никто не вхож. Но как отгородиться от власти времени? Существует сила, от которой не найти убежища. Это смерть. Мысли о смерти тревожат Горация неотступно. Приглашая друга погостить, он обращается к нему со словами: «Ты, Деллий, также ожидающий смерти...». Несговорчивым красавицам Гораций рисует картины беспощадной, безобразной старости. Обличая жадного, напоминает, что могила уготована как богатому, так и бедному. Даже обращается с гневной одой к дереву, которое однажды едва не убило поэта, обрушившись на его пути:

Кто в день тяжёлый, дерево, садил тебя

И посадив, рукою преступною

Взрастил потомкам на погибель...216

(Книга вторая, 13)

Гораций не верит в посмертное бытие. Вергилий признавал переселение душ, продолжение жизни после смерти... А главная тема поэзии Горация иная: в природе существует вечный круговорот, зима сменяется весной, вслед за ночью приходит новое утро...

Ты же бессмертья не жди, — это год прожитой нам вещает Так же, как солнца закат.

Холод зефиром сменён; весна поглощается летом, С тем, чтоб и лето прошло;

И уже сыплет дары плодоносная осень, чтоб вскоре Стала недвижно зима.

Месяца в небе ущерб возмещается быстро луною;

Мы же, когда низойдём

В вечный приют <...>

Будем лишь тени и прах.217

(Книга четвертая, 7)

В это движение, в этот вечный цикл природы человек не включён. Жизнь конечна и может оборваться в любую минуту. Это очень важная тема стихов Горация. Наиболее наглядно она выступает в знаменитой оде «К гадающей Левконое»:

Ты гадать перестань: нам наперёд знать не дозволено, Левконоя, какой ждёт нас конец. Брось исчисления

Вавилонских таблиц. Лучше терпеть, что бы ни ждало нас, — Много ль зим небеса нам подарят, наша ль последняя, Об утёсы биясь, ныне томит море Тирренское

Бурей. Будь же мудра, вина цеди, долгой надежды нить Кратким сроком урежь. Мы говорим, время ж завистное Мчится. Пользуйся днём, меньше всего веря грядущему.218

(Книга первая, 11)

Это программное стихотворение Горация: мы не знаем, сколько нам отпущено и что будет завтра. Может, завтра вообще не наступит. Поэтому «долгой надежды нить кратким сроком урежь, меньше всего веря грядущему...»

Гораций не приветствовал прожигание жизни, это видно из его стихов: «Будь же мудра, вина цеди...». Идеал поэта — соблюдение меры. Человеку следует держаться золотой середины. Это — важнейшее в жизни:

Мера должна быть во всём, и всему наконец есть пределы, Дальше и ближе которых не может добра быть на свете!219

(Книга первая, 1)

Однако, он провозглашает принцип: «пользуйся днём», или по-ла-тыни «сагре diem»:

О том, что ждёт нас, брось размышления,

Прими, как прибыль, день нам дарованный

Судьбой...220

(Книга первая, 9)

Вот так же, как поэт сумел отгородиться от большой империи, от нестабильной и беспокойной современности в маленьком поместье, так и в повседневной действительности нужно уметь обозначить границы и жить, защищаясь от пугающего будущего, не задумываясь о том, что будет после. Завтрашний день может и не наступить, а над сегодняшним никто не властен...

В одной из самых выразительных своих од Гораций признаётся:

Лишь тот живёт хозяином сам себе

И жизни рад, кто может сказать при всех:

«Сей день я прожил! Завтра — тучей

Пусть занимает Юпитер небо

Иль ясным солнцем, — всё же не властен он,

Что раз свершилось, то повернуть назад;

Что время быстрое умчало,

То отменить иль не бывшим сделать...»221

(Книга третья, 29)

Собственно, мораль Горация такова: надо жить лишь моментом настоящего, но так, чтобы чувствовать, что ты его прожил. Как — это уже каждый по-своему понимает. Главное, должно быть это ощущение.

Но для Горация важна ещё одна форма победы над временем — его искусство. И с этим связано знаменитое стихотворение, венчающее третью книгу од, — «К Мельпомене», которое также принято переводить как «Памятник». Обычно такие итоговые произведения поэты пишут на пороге смерти. Это относится и к Пушкину, который, предчувствуя скорую гибель, создал свой «Памятник», и к Маяковскому, написавшему поэму «Во весь голос»... Что касается Горация, он не собирался умирать. Он хотел завершить поэтическое творчество. А на такое вообще мало кто способен, обычно авторы переживают самих себя. Но Гораций считал, что всё, что хотел сказать миру, он уже сказал. Писать ему больше не нужно. Он будет наслаждаться природой, обществом друзей, читать книги, но работать над стихами — перестанет. Он решил подвести итог и жить дальше, сколько Бог даст. Но не вышло. Август через посредничество Мецената продолжал настаивать, чтобы Гораций не оставлял сочинительство. Так возникла четвёртая книга од. Она неровная, в ней много очевидно заказных произведений, но встречаются и настоящие стихи, которые Гораций писал до последних дней своей жизни. Он едва пережил своего друга и покровителя Мецената...

Итак, «Памятник»:

Создал памятник я, бронзы литой прочней, Царственных пирамид выше поднявшийся. Ни снедающий дождь, ни Аквилон лихой Не разрушат его, не сокрушит и ряд

Нескончаемых лет, время бегущее.

Нет, не весь я умру, лучшая часть меня Избежит похорон. Буду я вновь и вновь Восхваляем, доколь по Капитолию

Жрец верховный ведёт деву безмолвную.

Назван буду везде — там, где неистовый

Авфид ропщет, где Давн, скудный водой, царём Был у грубых селян. Встав из ничтожества,

Первым я приобщил песню Эолии

К италийским стихам. Славой заслуженной, Мельпомена, гордись и, благосклонная, Ныне лаврами Дельф мне увенчай главу.222

(Книга третья, 30)

Чем отличается «Памятник» Горация от стихов его предшественников и от античной традиции в целом, что нового внёс Гораций в развитие этой традиции? А кроме того: чем отличается стихотворение Горация от литературы Нового времени? Для сравнения обратимся к хорошо всем известному стихотворению А.С. Пушкина, в котором он опирается на оду Горация. Эпиграфом к своему «Памятнику» Пушкин поставил начальную строку стихотворения Горация: «Exegi monumentum...»

Вообще жанр эпитафии, надгробной надписи, играл в античности особую роль. Иногда её придумывал сам поэт, чтобы затем эти строки были помещены на его могиле. Порой эпитафию писали те, кто хоронил, наследники или близкие друзья. Известна эпитафия на могиле Эсхила; мы не знаем, сочинил ли её сам поэт или кто-то другой, но эпитафия такая:

Эвфорионова сына, Эсхила афинского кости Кроет собою земля Гелы, богатой зерном; Мужество ж помнят его марафонская роща и племя Длинноволосых мидян, в битве узнавших его.

За два года до смерти 67-летний Эсхил одержал свою последнюю блестящую победу над соперниками-драматургами трилогией «Орес-тея». Вскоре он уехал в Сицилию, где умер в Геле в 458 г. до н. э. Там же он был похоронен. Но что нас удивляет в этой эпитафии? Прежде всего, конечно, сказано, чей он сын. Это первостепенный момент. Как известно, человека определяют его корни, важно знать, кто отец. Дальше следуют место рождения, откуда человек родом, и место, где покоятся его останки. Сказано, где он погребён, став частью этой земли... И, наконец, названа самая значительная его заслуга: «Мужество ж помнят его марафонская роща и племя // Длинноволосых мидян, в битве узнавших его». Участие в греко-персидских войнах — это главное в жизни Эсхила. Он сражался за родину, и именно это осталось в памяти потомков.

А теперь вернёмся к Горацию, к строкам его оды: «Встав из ничтожества, // Первым я приобщил песню Эолии». У Горация не было старинного, знатного рода. Его отец являлся вольноотпущенником, и гордиться здесь, собственно, было нечем. Но Гораций говорит о своих личных заслугах. Он первым сделал то, что до него никому не удавалось. Это есть утверждение личностного начала. В эпитафии Эсхила — наоборот: он сливается с целым. А Гораций говорит о том, что совершил нового, чем он отличается от других.

Но здесь возникает ещё одна существенная тема:

Создал памятник я, бронзы литой прочней, Царственных пирамид выше поднявшийся. Ни снедающий дождь, ни Аквилон лихой Не разрушат его, не сокрушит и ряд

Нескончаемых лет, время бегущее...

В античном мире ведущими формами искусства являлись архитектура и скульптура. Казалось, человеческая жизнь коротка, люди неизбежно покидают мир, а камень остаётся. Вожди и правители заказывали собственные скульптурные изображения, возводили монументы... Они стремились утвердить себя в чём-то прочном, нетленном. А Гораций говорит, что всё это подвержено разрушительной силе времени. «Создал памятник я, бронзы литой прочней», которую и дождь, и ветер могут разрушить. Всё это — материально и потому не вечно. Может быть, конечно, более надёжно, чем человеческое тело, но всё равно рано или поздно исчезнет.

А в чём Гораций себя утверждает? В поэзии, в слове. Слово не требует материального воплощения, и потому оно не подвластно времени. Гораций впервые ставит поэзию выше всех других форм искусства. Слово бессмертно. В этом он резко отступает от античной традиции. Это — то новое, что он внёс в развитие литературы.

Но чем отличается «Памятник» Горация от поэтических произведений Нового времени и, в частности, от стихотворения Пушкина, хотя между ними и много общего? Первый мотив: для Горация важно, что его имя будет звучать, покуда существует Рим:

Буду я вновь и вновь

Восхваляем, доколь по Капитолию

Жрец верховный ведёт деву безмолвную.

Назван буду везде...

Верховный жрец и жрица ежегодно совершали на Капитолии моление о благе Рима, и до тех пор, пока стоит вечный город, будет жить и поэзия Горация. У Пушкина этот мотив тоже присутствует:

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,

И назовёт меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык.223

Однако для Пушкина значение его поэзии этим не исчерпывается:

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире

Мой прах переживёт и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Конечно, «слух обо мне пройдёт по всей Руси великой», и для Пушкина это немало. Но всё-таки память о поэте будет жить, пока жива поэзия. Для Горация мир — это Рим. А для Пушкина мир не исчерпывается границами страны. Его стихи останутся во всем «подлунном мире».

Теперь дальше. В чём каждый из них видит главную свою заслугу? «Встав из ничтожества, // Первым я приобщил песню Эолии» — то есть греческую поэзию — к «италийским стихам», — говорит Гораций. А у Пушкина сказано:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я Свободу И милость к падшим призывал.

Песнь Эолии — это ритмы эолийских поэтов Алкея и Сапфо, которые Гораций воплотил в своём творчестве. Он привил греческие традиции латинскому стиху, и в этом видит главную свою заслугу. Это вполне отвечает римскому сознанию...

Но есть и другое, не менее существенное. Пушкин говорит о содержании своих поэтических творений: «чувства добрые я лирой пробуждал», «в мой жестокий век восславил я Свободу». А Гораций рассуждает о форме. Нельзя сказать, что один думал о форме, а другой — о содержании. Пушкин огромное значение придавал формальной стороне своих произведений, а поэзия Горация насквозь содержательна, он проповедует в ней целую философию жизни.

Однако один поэт делает акцент на форме, а другой — на содержании. Почему? Это сложный вопрос, но на него можно ответить просто. Существует различие между понятиями художественное и поэтическое. Возьмём, к примеру, выражения «поэтическая весна», «поэтическое настроение»... Сказать «художественная весна» или «художественное настроение» нельзя. Но можно сказать: художественная вышивка, художественное литьё, даже художественная штопка, в то время как поэтического литья или поэтической штопки не бывает. Поэтическое относится к сфере содержания, художественное — к сфере формы.

Для античного сознания искусство — это техне, прежде всего, техника, умение. Например, искусство поэзии — это умение писать стихи. Поэт — тот, кто владеет стихосложением. Гораций много размышлял о законах искусства. В своей «Науке поэзии» он рассуждает о поэтическом ремесле. Сам поэт, по убеждению Горация, есть человек, обладающий не только талантом, но и мастерством. Для сознания же человека Нового времени, и, в частности, для Пушкина поэзия — это, прежде всего, содержание, смысл. Это «божественный глагол», а не художество.

И, наконец, последнее. В «Памятнике» Пушкина звучит и прямая полемика с Горацием:

... Славой заслуженной,

Мельпомена, гордись и, благосклонная,

Ныне лаврами Дельф мне увенчай главу, —

Гораций желает, чтобы его голова была украшена лавровым венком. Муза будет венчать его этим символом торжества и поэтической славы.

А как Пушкин завершает своё стихотворение?

Веленью Божию, о муза, будь послушна, Обиды не страшась, не требуя венца; Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспоривай глупца.

Пушкину не нужно венца. У него другое представление о поэзии и о предназначении поэта. Его муза «веленью Божию» послушна, и с этой высоты она взирает на изображённый ею мир.

ПРИМЕЧАНИЯ

  • 1 Гомер. Илиада, (пер. Н.И. Гнедича). Л.: Наука, 1990. С. 41.
  • 2 Там же. С. 5.
  • 3 Там же. С. 5.
  • 4 Там же. С. 7.
  • 5 Там же. С. 8.
  • 6 Там же. С. 8.
  • 7 Там же. С. 9.
  • 8 Там же. С. 124.
  • 9 Там же. С. 90-91.
  • 10 Там же. С. 91.
  • 11 Там же. С. 16.
  • 12 Там же. С. 16-17.
  • 13 Там же. С. 159.
  • 14 Там же. С. 252.
  • 15 Там же. С. 126.
  • 16 Там же. С. 262.
  • 17 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в 10 томах. М.: Изд-во АН СССР, 1957. Т 5.
  • 18 Гомер. Илиада. С. 298-299.
  • 19 Там же. С. 317.
  • 20 Там же. С. 352-353.
  • 21 Там же. С. 355.
  • 22 Там же. С. 62.
  • 23 Там же. С. 88.
  • 24 Там же. С. 158.
  • 25 Пастернак Б. Полное собрание сочинений в 11 томах. М.: Слово, 2003-2005. Т. 1.

С. 198.

  • 26 Там же. Т. 2. С. 5.
  • 27 Гомер. Илиада. С. 171.
  • 28 Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 2. С. 66.
  • 29 Мандельштам О. Сочинения в 2-х томах. М.: Художественная литература, 1990. Т. 1. С. 131.
  • 30 Устное высказывание Пушкина, приведённое Н.В. Гоголем в «Выбранных местах из переписки с друзьями».
  • 31 Пушкин А.С. Собрание сочинений в 10 томах. М.: Художественная литература, 1974-1979. Т. 2. С. 110.
  • 32 Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 523.
  • 33 Эниалий — эпитет Ареса, греческого бога войны.
  • 34 Архилох. — в кн.: Античная лирика. М.: Художественная литература, 1968. С. 114.
  • 35 Там же. С. 114.
  • 36 Там же. С. 115.
  • 37 Там же. С. 118.
  • 38 Там же. С. 118.
  • 39 Там же. С. 119-120.
  • 40 Там же. С. 118.
  • 41 Мимнерм. Из песен к Нано (1). — в кн.: Эллинские поэты VIII—III вв. до н. э., М. Ладомир, 1999.
  • 42 Там же.
  • 43 Феогнид. — в кн.: Эллинские поэты VIII—III вв. до н. э. С. 140.
  • 44 Там же. С. 143.
  • 45 Там же. С. 167.
  • 46 Там же. С. 169.
  • 47 Пейто — богиня убеждения.
  • 48 Сапфо. Лира, лира священная. М.: ООО Издательский дом Летопись-М, 2000.
  • 49 Там же. С. 62.
  • 50 Там же. С. 63.
  • 51 Там же. С. 56.
  • 52 Анакреонт. — в кн.: Эллинские поэты VIII—III вв. до н. э. С. 75.
  • 53 Ивик. — в кн.: Эллинские поэты VIII—III вв. до н. э. С. 88.
  • 54 Там же. С. 88-89.
  • 55 Анакреонт. — в кн.: Эллинские поэты VIII—III вв. до н. э. С. 73.
  • 56 Сапфо. — в кн.: Эллинские поэты VIII—III вв. до н. э.
  • 57 Пиндар. — в кн.: Эллинские поэты VIII—III вв. до н. э. С. 96.
  • 58 Там же. С. 96.
  • 59 Солон. «Саламин» (пер. М. Гаспарова).
  • 60 В кн.: Гаспаров М.Л. Занимательная Греция. М.: Новое литературное обозрение
  • 1996.
  • 61 Эсхил. Трагедии (пер. С. Апта). М.: Художественная литература, 1971. С. 171.
  • 62 Эсхил. Прометей прикованный. — в кн.: Эсхил. Трагедии. С. 188-189.
  • 63 Там же. С. 183.
  • 64 Там же. С. 211.
  • 65 Там же. С. 203.
  • 66 Эсхил. Агамемнон. — в кн.: Эсхил. Трагедии. С. 241.
  • 67 Там же. С. 223.
  • 68 Там же. С. 224.
  • 69 Там же. С. 233.
  • 70 Там же. С. 245-246.
  • 71 Там же. С. 246.
  • 72 Там же. С. 251-252.
  • 73 Там же. С. 252-253.
  • 74 Там же. С. 254.
  • 75 Там же. С. 255.
  • 76 Там же. С. 257-258.
  • 77 Там же. С. 259.
  • 78 Там же. С. 261-262.
  • 79 Там же. С. 262.
  • 80 Там же. С. 263-264.
  • 81 Там же. С. 264-265.
  • 82 Там же. С. 265-266.
  • 83 Там же. С. 268-270.
  • 84 Эсхил. Жертва у гроба. — в кн.: Эсхил. Трагедии. С. 288.
  • 85 Там же. С. 293.
  • 86 Там же. С. 293.
  • 87 Там же. С. 312.
  • 88 Там же. С. 315-316.
  • 89 Там же. С. 319.
  • 90 Эсхил. Эвмениды. — в кн.: Эсхил. Трагедии. С. 324-325.
  • 91 Там же. С. 330.
  • 92 Там же. С. 343.
  • 93 Из письма К. Маркса к Руге, март-сентябрь 1843 г.
  • 94 Эсхил. Эвмениды. — в кн.: Эсхил. Трагедии. С. 342.
  • 95 Гомер. «Илиада» (пер. Н.И. Гнедича). С. 323.
  • 96 Софокл. Антигона (пер. С.Шервинского и Н. Познякова). — в кн.: Софокл. Трагедии.

М.: Художественная литература, 1988. С. 200.

  • 97 Там же. С. 201.
  • 98 Там же. С. 193.
  • 99 Там же. С. 194.
  • 100 Там же. С. 217.
  • 101 Там же. С. 209.
  • 102 Там же. С. 210.
  • 103 Пушкин А.С. «Два чувства дивно близки нам...» Стихотворение 1830 г. приведено в первоначальной редакции.
  • 104 Софокл. Царь Эдип. (пер. С.Шервинского). — в кн.: Софокл. Трагедии. С. 37.
  • 105 Ф. Энгельс. Письмо В.И. Засулич от 23 апреля 1885 г. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М., 1964. Т. 36. С. 263.
  • 106 Софокл. Царь Эдип. — в кн.: Софокл. Трагедии. С. 47.
  • 107 Там же. С. 46.
  • 108 Там же. С. 46.
  • 109 Там же. С. 86.
  • 110 Цитируется строчка стихотворения А.С. Пушкина «В альбом Илличевскому».
  • 111 Софокл. Царь Эдип. — в кн.: Софокл. Трагедии. С. 84.
  • 112 Там же. С. 85.
  • 113 Там же. С. 92.
  • 114 Еврипид. Медея, (пер. И. Анненского). — в кн.: Еврипид. Пьесы. М.: Искусство, 1960.

С. 46.

  • 115 Там же. С. 47.
  • 116 Там же. С. 57.
  • 117 Там же. С. 54.
  • 118 Там же. С. 38.
  • 119 Там же. С. 78.
  • 120 Там же. С. 78.
  • 121 Там же. С. 79.
  • 122 Там же. С. 89.
  • 123 Еврипид. Ифигенея в Авлиде. (пер. И. Анненского). — в кн.: Еврипид. Трагедии.: В 2 т., М.: Художественная литература, 1969. Т. 2. С. 498-499
  • 124 Там же. С. 509.
  • 125 Там же. С. 509-510.
  • 126 Там же. С. 510-511.
  • 127 Там же. С. 514.
  • 128 Там же. С. 515.
  • 129 Там же. С. 516-517.
  • 130 Там же. С. 521.
  • 131 Там же. С. 521.
  • 132 Там же. С. 522-524.
  • 133 Там же. С. 538-539.
  • 134 Там же. С. 551-552.
  • 135 Там же. С. 551.
  • 136 Там же. С. 552.
  • 137 Там же. С. 559.
  • 138 Там же. С. 559-560.
  • 139 Хрестоматия по античной литературе. В 2 томах. Том 1. Дератани Н.Ф., Тимофеева Н.А. Греческая литература. М.: Просвещение, 1965. Цитата приводится в пер. В. Г. Аппельрота.
  • 140 Аристофан. Мир (пер. А. Пиотровского). — в кн.: Аристофан. Комедии в 2 томах. М.: Искусство, 1983.Т. 1. С. 332.
  • 141 Аристофан. Облака, (пер. А. Пиотровского). — в кн.: Аристофан. Комедии в 2 томах. Т.1. С. 234.
  • 142 Аристофан. Всадники (пер. А. Пиотровского). — в кн.: Аристофан. Комедии в 2 томах. Т. I. С. 87.
  • 143 Там же. С. 82.
  • 144 Там же. С. 84-85.
  • 145 Там же. С. 98-99.
  • 146 Там же. С.109-111.
  • 147 Там же. С. 117.
  • 148 Там же. С. 117-118.
  • 149 Там же. С. 119.
  • 150 Аристофан. Облака. — в кн.: Аристофан. Комедии в 2 томах. С. 157.
  • 151 Там же. С. 160.
  • 152 Там же. С. 189-190.
  • 153 Там же. С. 164.
  • 154 Там же. С. 207.
  • 155 Там же. С. 211.
  • 156 Там же. С. 218-219.
  • 157 Там же. С. 221-222.
  • 158 Там же. С. 229-230.
  • 159 Плавт. Псевдол. (пер. А. Артюшкова). — в кн.: Плавт. Комедии в 2 томах. М.: Искусство, 1987.Т. 2. С. 463.
  • 160 Иногда называется в русских переводах «Горшок», «Кубышка».
  • 161 Плавт. Клад. — в кн.: Плавт. Комедии в 2 томах. Т. I. С. 144-145.
  • 162 Там же. С. 158-159.
  • 163 Там же. С. 181-182.
  • 164 Там же. С. 182-184.
  • 165 В Средние века произведения Катулла были утрачены. Единственный его сборник был обнаружен в ХШ веке в единственном экземпляре в родном городе поэта Вероне.
  • 166 Античная книга имела вид папирусного свитка шириною в современную тетрадь, обернутого вокруг палочки; верхний и нижний обрезы свитка выглаживались пемзой и иногда окрашивались.
  • 167 Катулл Валерий. Книга стихов. М.: Гослитиздат, 1963.1. С. 19
  • 168 Там же. X. С. 29.
  • 169 Там же. XIII. С. 34.
  • 170 Там же. LV. С. 78-79.
  • 171 Там же. L. С. 72-73.
  • 172 Цицерон Марк Туллий. Лелий, или О дружбе (пер. Г. Кнабе). — в кн.: Марк Туллий Цицерон. Избранные сочинения. М.: Художественная литература, 1975. С. 392.
  • 173 Катулл Валерий. Книга стихов. XCVI. С. 144.
  • 174 Там же. XVI. С. 37.
  • 175 Там же. VIII. С. 27.
  • 176 Там же. LVII1.C. 82.
  • 177 Там же. V. С. 24.
  • 178 Там же. VII. С. 26.
  • 179 Там же. LXXII.C. 129.
  • 180 Там же. LXXIII.C. 130.
  • 181 Там же. LXXXVII-LXXV. С. 131.
  • 182 Там же. LXXXV.C. 138.
  • 183 Там же. CVII. С. 151.
  • 184 Там же. CIX. С. 153.
  • 185 Там же. CIX. С. 74.
  • 186 Вергилий. Буколики (пер. С. Шервинского). — в кн.: Вергилий. Собрание сочинений. С. — Пб.: Биографический институт «Студиа биографика», 1994. С. 38.
  • 187 Вергилий. Георгики (пер. С. Шервинского). — в кн.: Вергилий. Собрание сочинений. С. 96-97.
  • 188 Там же. С. 110.
  • 189 Вергилий. Энеида (пер. С. Ошерова под ред. Ф. Петровского). — в кн.: Вергилий. Собрание сочинений. С. 121.
  • 190 Там же. С. 127-128.
  • 191 Там же. С. 157.
  • 192 Там же. С. 157.
  • 193 Там же. С. 185-186.
  • 194 Там же. С. 187-188.
  • 195 Бродский И. Сочинения в пяти томах. С. — Пб.: Пушкинский фонд, МСМХСП. Т. 2. С. 163.
  • 196 Вергилий. Энеида. — в кн.: Вергилий. Собрание сочинений. С. 230.
  • 197 Там же. С. 234-235.
  • 198 Там же. С. 236-237.
  • 199 Там же. С. 237.
  • 200 Там же. С. 235.
  • 201 Там же. С. 239.
  • 202 Там же. С. 242.
  • 203 Там же. С. 304.
  • 204 Там же. С. 349.
  • 205 Там же. С. 365-366.
  • 206 Там же. С. 368.
  • 207 Там же. С. 368.
  • 208 Там же. С. 368.
  • 209 Там же. С. 159-160.
  • 210 Там же. С. 124-125.
  • 211 Гомер. Илиада (пер. Н.И. Гнедина). С. 22.
  • 212 Гораций. Оды (пер. С. Шервинского). — в кн.: Античная лирика. М.: Художественная литература, 1968. С. 372.
  • 213 Гораций. Сатиры (пер. М. Дмитриева). — в кн.: Гораций. Собрание сочинений., С.- Пб.: Биографический институт «Студиа биографика», 1993. С. 274.
  • 214 Гораций. Оды (пер. А. Семенова-Тян-Шанского). — в кн.: Гораций. Собрание сочинений. С. 96.
  • 215 Там же. С. 92.
  • 216 Гораций. Оды (пер. Г. Церетели). — в кн.: Гораций. Собрание сочинений. С. 88.
  • 217 Гораций. Оды (пер. А. Семенова-Тян-Шанского). — в кн.: Гораций. Собрание сочинений. С. 163.
  • 218 Гораций. Оды (пер. С. Шервинского). — в кн.: Античная лирика. С. 377.
  • 219 Гораций. Сатиры (пер. М. Дмитриева). — в кн.: Гораций. Собрание сочинений.

С. 215.

  • 220 Гораций. Оды (пер. А. Семенова-Тян-Шанского). — в кн.: Античная лирика. С. 376.
  • 221 Гораций. Оды (пер. Н. Гинцбурга). — в кн.: Гораций. Полное собрание сочинений. М.,Л., 1936.
  • 222 Гораций. Оды (пер. С. Шервинского). — в кн.: Античная лирика. С. 410-411.
  • 223 Пушкин А.С. Сочинения в 3 томах. М.: Художественная литература, 1985. Т. I. С. 586.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ