Польская общественная мысль на переломе от раннего к развитому Средневековью

Польская общественная мысль

НА ПЕРЕЛОМЕ ОТ РАННЕГО к развитому Средневековью

Вторая половина XII в. стала, как известно, временем больших перемен в социальной структуре польского общества, перемен, связанных с образованием крупного привилегированного светского и церковного землевладения. Эти перемены, в свою очередь, привели к возникновению новых представлений о характере отношений между носителями власти и социальной элитой общества. Характеристику этих новых представлений и попытку их разностороннего обоснования мы находим в написанной на рубеже XII—XIII вв. хронике Винцента Кадлубка.

Как убедительно показал выдающийся польский медиевист Я. Бе-няк, по происхождению Винцент принадлежал к одному из наиболее знатных родов польской знати — роду Лабендзей[1].

Исследование хроники Кадлубка в фундаментальном исследовании О. Бальцера, выявило в тексте этого труда следы разнообразных познаний, приобретенных, очевидно, в годы молодости во

время заграничных путешествий в таких важных центрах западной средневековой культуры, какими были первые университеты, возникшие в середине — второй половине XII в. на территории современной Франции. Для формирования общественно-политических взглядов будущего историка большое значение имели контакты с политической мыслью авторов англо-нормандского круга и, прежде всего, с трудами такого выдающегося мыслителя того времени, как Иоанн Сольсберийский, в конце своей жизни — епископ Шартра, где его мог слушать Винцент. При создании хроники Винцент широко использовал один из его главных трудов «Policraticus sive de nugis curialium»[2].

В 1189 г. «магистр Винцент», приобретший ученую степень в одном из французских университетов, упоминается в числе свидетелей в документе, оформившем пожалование малопольского князя Казимира Справедливого краковскому капитулу. Винцент был, по-видимому, в эти годы одним из капелланов князя Казимира. Позднее, неизвестно когда именно, Кадлубек стал препозитом коллегиаты Девы Марии в Сандомире (пост, который занимал обычно один из членов краковского капитула), а в 1208 г. папа Иннокентий III после разделения голосов при выборах краковского епископа возвел его на краковскую кафедру. В дальнейшем Винцент Кадлубек участвовал во всех собиравшихся в последующие годы собраниях епископов, добивавшихся расширения церковных «вольностей», в 1215 г. посетил Латеранский собор в Риме. В 1218 г. по собственному желанию оставил кафедру и провел последние годы жизни в цистерцианском монастыре в Енджейове.

Труд Винцента Кадлубка, разделенный на 4 книги, представляет собой повествование по истории Польши. Оно начинается с рассказов о древнейших временах и обрывается на описании событий

1202 г.[3]. Исследователи давно обратили внимание, что, рассказав о водворении Романа Мстиславича с польской помощью в Галиче, хронист отметил, что в дальнейшем он расскажет, чем отплатил Роман полякам за их помощь (IV, 24). Очевидно, хронист имел намерение описать гибель Романа Мстиславича в 1205 г. в походе против польских князей, но по каким-то причинам свое намерение он не осуществил.

Для своего повествования Кадлубек избрал своеобразную форму. Первые три книги труда построены как диалог между архиепископом гнезненским Яном и краковским епископом Матвеем. Распределение ролей между собеседниками заключается в том, что Матвей, главным образом, сообщает о событиях, а Ян рассуждает об их смысле, подтверждая свои рассуждения ссылками на какие-либо правовые нормы и понятия и примеры из древней истории, почерпнутые, главным образом, из изложения сочинений Помпея Трога. Впрочем, в заключительной части повествования собеседники как будто меняются ролями. Четвертая книга труда, где описываются события, происходившие уже после смерти двух епископов, исходит уже от самого Кадлубка, но характер изложения, утратив внешнюю форму диалога, не изменился — изложение событий продолжает сопровождаться обширным комментарием, раскрывающим их смысл и значение. Исследователи отмечают и некоторую разницу в характере изложения между I—III книгами, с одной стороны, и IV книгой, с другой. В первых книгах при описании событий последовательно используется римская терминология: государство — это «respublica», а его житель — «civis», совет при князе — «senatus» (и даже «sacer senatus»), его чины — «viri consulates» и т. д. В книге IV эта терминология используется реже, начинают появляться местные термины, как, например, «comes» для обозначения вельможи.

В течение длительного времени господствовало представление о том, что хронику Кадлубек писал после ухода с краковской кафедры

в монастыре, и работа над ней прервалась со смертью автора. Затем, однако, возобладала точка зрения, что Кадлубек работал над своей хроникой до его возведения на краковскую кафедру, и, следовательно, четвертая книга его труда отражает живой, непосредственный отклик на происходившие события[4]. В недавнее время ряд аргументов в пользу такой точки зрения привел Я. Беняк. Его наблюдения о смене в процессе работы над хроникой ее первоначального замысла в связи со сменой политической ориентации рода Лабендзей, перешедшего в начале 90-х гг. XII в. из рядов сторонников князя Мешко III в ряды сторонников его противника Казимира II Справедливого, окончательно подтверждают, что заключительная часть хроники не могла быть написана на значительном хронологическом удалении от событий . Сделанные наблюдения позволили Я. Беняку высказать и интересные соображения о том, почему Кадлубек прервал работу над своим трудом".

Важнейшим свидетельством о характере конфликта, вспыхнувшего в отношениях между носителем высшей государственной власти «великим князем» (dux supremus) Польши Мешко и важной частью социальной элиты польского общества — знатью Малой Польши — является рассказ, помещенный в главе 2-й книги IV труда Кадлуб-ка о «злоупотреблениях» приближенных князя Мешко III, когда он в 1173—1177 гг. распространил свою власть на Малую Польшу. На это свидетельство обратил самое серьезное внимание и подверг его обстоятельному анализу еще во второй половине XIX в. С. Смолька в своей новаторской для того времени работе о переменах в развитии польского общества во второй половине XII в.. Как справедливо

заметил Александр Гейштор при переиздании работы С. Смольки, основные результаты его исследования выдержали испытание временем[5] и нуждаются лишь в некоторых уточнениях.

О каких же «злоупотреблениях» говорит в своем рассказе Кадлу-бек? Он подвергает подробной критике злоупотребления, связанные с монополией власти на чеканку монет. Порча монет — уменьшение веса и количества серебра в ней — была во второй половине XII в. уже старым, хорошо известным злом. Злоупотреблением являлось то, что правитель стремился взимать штрафы и налоги в старой монете более высокого качества, а выплаты производил формально в том же количестве, но монетой худшего качества. По оценке Кадлубка, это уже традиционное злоупотребление в годы правления Мешко III было усилено тем, что приближенные князя, казначей и заведовавший чеканкой сановник, в небольшом количестве выпускали монеты с высоким содержанием серебра и требовали от виновного внесения высокого штрафа именно этими монетами. Лжесвидетели, по словам хрониста, приносили присягу, что именно эта высококачественная монета находилась в это время в обращении. Людей, принесших в суд для уплаты неполноценную монету, заключали в тюрьму и подвергали пыткам, требуя уплаты штрафов качественными деньгами (IV, 2). Исследования нумизматов показали, что вторая половина XII в. была временем интенсивной порчи монет, но нумизматический материал не позволяет выявить, имели ли место те злоупотребления, к которым, по словам Кадлубка, прибегали княжеские слуги. Можно указать лишь некоторые косвенные данные в пользу достоверности известия хрониста. Хорошо известно, что Мешко III широко привлекал для чеканки монет мастеров-евреев, оставивших на этих монетах свои надписи. Исследователи отмечали, что их продукция отличается от других монет чеканки

Мешко III более высоким качеством[6]. Не исключено, что именно эти всецело зависевшие от князя люди, на молчание которых полностью можно было положиться, участвовали в чеканке тех небольших партий качественных монет, о которых упоминает Кадлубек.

Порча монет, усугубленная описанными выше злоупотреблениями, наносила ущерб самому широкому кругу людей, однако некоторые детали повествования Кадлубка показывают, чья судьба в этой связи больше всего волновала хрониста. Так, читаем у него, что пострадавшие отдавали в пользу казны своих «людей» и свои «земли» (predia), а некоторые духовные лица после подобных преследований скончались в тюрьмах. Таким образом, хронист говорил прежде всего о преследованиях, которым подвергались светские землевладельцы и представители духовенства.

Другой отмеченный Кадлубком пример злоупотреблений касался покровительства, которое княжеская власть оказывал евреям. Он пишет, что «школяры случайно ранили еврея» и судьи приговорили их к высокому штрафу в 70 гривен серебра, «как бы за святотатство» (IV, 2). Разумеется, ни о каком наказании за «святотатство» не могло быть речи. Сам этот термин был иронически употреблен Кадлубком, чтобы выразить его возмущение тем, что «учеников» — лиц, готовившихся принять духовный сан, — наказали за ущерб, нанесенный «неверному» — не христианину. В действительности штраф налагался за ущерб, нанесенный княжескому имуществу, частью которого являлись евреи — «servi camerae». Штраф в 70 гривен был самым высоким в польском праве XII—XIII вв. и взимался именно за ущерб, нанесенный имуществу князя (кражу из княжеской казны, похищение лошади из княжеского стада). На этом примере Кадлубек остановился предельно кратко, так как несправедливость действий власти представлялась ему в этом случае совершенно очевидной.

Однако на первое место среди совершенных княжескими приближенными «злоупотреблений» хронист поставил факты, почерпнутые

из других сфер жизни общества. Свой перечень он начинает с рассказа об убийстве человеком забредшего на его землю медведя. Медведь нанес большой урон: разломал борти и съел находившийся в них мед, одних бортников убил, других ранил, рвал пасшийся в этих местах скот. Однако, поскольку медведь пришел из княжеских охотничьих угодий и принадлежал князю, как и всё, находящееся в них, то, убив медведя, виновный был обвинен в том, что он не только нанес урон княжескому хозяйству, но и оскорбил самого князя, присвоив себе принадлежащее только князю право убивать здесь диких животных. Поэтому судьи приговорили его к выплате высокого штрафа в 70 гривен серебра за нанесение князю оскорбления (IV, 2).

Исследователи давно и правильно отметили, что Кадлубек подверг критике злоупотребления, связанные с существованием собственности князя на все охотничьи угодья на территории страны, где могли охотиться только князь и «его» охотники[7]. Однако, остается неясным, почему Кадлубек обратил внимание именно на этот случай и поставил его на первое место в перечне «злоупотреблений». Ответ, как представляется, дают наблюдения над процессом формирования землевладения знати на начальных этапах. Особенно наглядно удалось проследить характер этого процесса в Чехии, благодаря небольшим размерам территории и сравнительному изобилию источников. Исследования показали, что в течение достаточно длительного времени княжеская власть сохраняла контроль над густо заселенным центром страны, а владения знати образовывались на малолюдных окраинах, где наместники отдельных округов получали от монарха или фактически присваивали себе пустую, необжитую землю. Понятно, что такие владения часто находились по соседству с охотничьими угодьями князя, лежавшими также в малозаселенных местностях, и такое соседство становилось источником раздоров. Для своего повествования Кадлубек специально выбрал такой случай, когда несправедливые действия княжеских приближенных выступают в особенно резкой, доведенной до абсурда форме.

На своих землях владельцы заводили промысловое хозяйство (см. упоминание о посаженных на такой земле бортниках, пострадавших от нападения медведя), однако они были заинтересованы в их полном хозяйственном освоении, в привлечении на эти земли возможно большего количества людей. В результате возникала коллизия, которой посвящен следующий эпизод в перечне «злоупотреблений». Если землевладелец сажал на землю несвободного, то его карали за кражу чужого имущества; если свободного, то его обвиняли в том, что он сделал свободного человека своим подданным. С. Смолька справедливо увидел в этом тексте свидетельство о мерах, предпринимавшихся властью, чтобы не допустить перехода крестьян с государственных на частновладельческие земли[8].

Виды конфликтов, к которым стремился привлечь внимание читателя Кадлубек, были для польского общества XII в. явлением новым. Они могли появиться лишь тогда, когда землевладение представителей социальной элиты не только зародилось, но и приобрело достаточно заметные размеры. В этих условиях обозначился конфликт интересов между государственной властью, заинтересованной в сохранении старого строя «княжого права» и выдвижении препятствий на пути развития этих новых явлений, и церковными и светскими землевладельцами. Свидетельства Кадлубка ясно показывают, чего добивались прежде всего польские церковные и светские землевладельцы во второй половине XII в.

Речь не шла пока о разрушении всей традиционной модели организации общества, обеспечивавшей государственной власти решающую роль в сборе и распределении материальных благ. Землевладельцы добивались пока только снятия препятствий на пути формирования их землевладения и ограничения в связи с этим сферы деятельности некоторых институтов «княжого права». В своем труде Кадлубек выступал как открытый защитник их интересов.

Текст сочинения хрониста не оставляет сомнений в том, что в «злоупотреблениях», которые он осуждал, он видел проявление не злой воли отдельных лиц, а определенной, враждебной интересам знати политики. Совершенно неслучайно в хронике Кадлубка рас

сказу о «злоупотреблениях» Мешко III предшествует сообщение о советах его приближенных, как князь должен строить свою политику по отношению к подданным. Они говорили князю, что правление монарха является успешным, когда подданные проявляют покорность и боятся его, тогда он может выказать по отношению к ним «милость». Иное дело, когда подданные демонстрируют «гордость» и пренебрегают распоряжениями правителя. Поэтому для правителя важнейшая задача — устранение возможных источников появления такой «гордости», а для этого надо лишать подданных их имущества (in fortunis eos тШаге),так как жизнь в «роскоши» приводит к своеволию (IV, 2). Контекст рассуждения Кадлубка показывает, что речь идет не о каких-то рядовых, обыкновенных подданных, а о знатных лицах, которые только и могли проявить гордость и пренебрежение по отношению к монарху. Из его текста следует и другое: знатный человек может позволить себе так себя вести, потому что обладает «имуществом» — собственным хозяйством, приносящим ему доходы независимо от распоряжений монарха. В этих словах Кадлубка получило определенное осмысление то противоречие в отношениях между правителем и его знатными подданными, которое объективно возникало с появлением у знатных людей собственных владений и доходов от них, которые они хотели освободить от опеки и стеснений со стороны государственной власти.

После таких рассуждений, проиллюстрированных затем яркими примерами, у читателя уже не могло вызвать удивление сообщение Кадлубка, что попытка краковского епископа Гедко убедить князя отказаться от «злоупотреблений» и привлечь к ответственности тех, кто их совершает, оказалась безрезультатной, а князь был намерен епископа изгнать, а недовольных вельмож казнить (IV, 2—3).

Как следует из приведенных свидетельств Кадлубка, обозначившийся во второй половине XII в. конфликт интересов между представителями государственной власти, заинтересованными в сохранении институтов «княжого права», и знатью, заинтересованной в их ослаблении, воспринимавшийся явно, как конфликт важный и принципиальный, привел к формированию новых представлений о характере отношений носителя высшей власти — монарха и его знатных подданных. В своей хронике, написанной в начале XII в., предшественник Кадлубка, так называемый Галл Аноним описывает отношения монарха и знати как отношения двух сил, тесно связанных между собой. Рисуя правление Болеслава Храброго как идеального польского монарха, он неоднократно подчеркивал, сколь сказочно обогащалась польская знать, как благодаря обильной добыче, захваченной в походах под предводительством короля-полководца, так и благодаря постоянным, щедрым дарам правителя[9]. В рамках раннесредневековой модели организации общества такой взгляд был обоснованным и оправданным. Пока все полученные доходы монарх постоянно распределял между комитами и рядовыми «воинами», не имевшими других источников содержания, сохранялась далеко заходящая общность интересов правителя и знати. Во второй половине XII в. положение изменилось. Кадлубек, выражающий интересы знати, явно воспринимает монарха, стремящегося сохранить традиционный порядок, как враждебную знати силу.

В таких условиях закономерно поднимался вопрос об отстранении от власти неугодного правителя. Это не было простым делом. Меш-ко III законно занял главный польский княжеский стол — краковский, как старший среди членов княжеского рода. Историческая традиция, зафиксированная в уже упоминавшейся хронике Галла Анонима, не давала для таких действий законных исторических обоснований. Как убедительно показал Я. Адамус, смена власти в Древнепольском государстве изображается в хронике как наследование трона, как его простой переход от отца к сыну. Даже там, где хронист был вынужден отступить от этой схемы и рассказать, как подданные делали свой выбор между боровшимися за власть сыновьями Владислава Германа, он изображает дело таким образом, что эта возможность выбора была предоставлена подданным самим князем, отцом этих сыновей (Галл, И, 8).

Между тем настоятельная необходимость обосновать законность действий участников переворота сохранялась, несмотря на то, что в

1177 г. малопольская знать сумела низложить Мешко III и возвести на краковский стол его младшего брата Казимира. Далеко не все даже в Малой Польше были убеждены в правильности такого решения. Из самого сочинения Кадлубка мы узнаем об имевшем место в 1191 г. в Кракове заговоре сторонников Мешко III, пытавшихся вернуть этого князя на краковский стол (IV, 16).

В поисках аргументов магистр Винцент обратился к разрабатывавшимся в европейской политической мысли XII в. учениям о правителе-«тиране». Одним из первых памятников такого рода был хорошо известный Кадлубку «Поликратикус» Иоанна Сольсберий-ского, использованный им в рассказе о столкновении Мешко III с краковским епископом Гедко[10]. Иоанн Сольсберийский, обращаясь, в частности, к примерам из античной истории, утверждал, что тиран — это тот, кто угнетает народ насилием, а правитель правит в соответствии с правом. Каждый правитель, нарушающий право, является тираном, так как нет более тяжелого преступления, чем преступление против «corpus iustitiae». Подробно описывая в своей хронике нарушения норм права, которые совершали с санкции Мешко III его судьи и подчеркивая нежелание князя положить конец такой практике, магистр Винцент тем самым доказывал, что Мешко III является «тираном» и может быть поставлен вопрос о его устранении.

Ряд доводов в пользу такого решения воспроизводится в речах знатных вельмож, решившихся низложить своего правителя. Здесь читаем, что они не желают, чтобы их считали бунтовщиками, что они понимают, как опасно выступать против власти могущественного правителя, но «позорно, когда тебя считают бунтовщиком, но еще более позорно оказаться трусом», и «не годится, чтобы свободный был слугой» (IV, 4).

Здесь в рассказе явно проявляется родственная самому Кадлубку ментальность вельмож-воинов, для которых самым страшным служит обвинение в трусости и одновременно появляется тема «свободы», которая будет приобретена с освобождением от власти «тирана». Это

высказывание не уникально. И далее читаем, что заговорщики обращаются к Казимиру, движимые «желанием приобретения свободы» (IV, 6). Но как главный мотив действий выступает благо страны, которую разоряют приближенные правителя. В речи, вложенной хронистом в уста краковского епископа, они сравниваются с пожирающими овец хищными псами (IV, 3). Обращаясь к Казимиру, заговорщики восклицают, что, если он не поможет, страна «должна погибнуть, так как у нее нет возможности перенестись в другое место» (IV, 6). Эта линия аргументации получает свое завершение в словах, вложенных Кадлубком в уста князя Казимира: Мешко III не может рассчитывать на возвращение ему верховной власти, «так как заслуживает утраты такого права тот, кто злоупотребляет признанной за ним властью» (IV, 11).

Обращает на себя внимание, как подробно Кадлубек обосновывает законность действий заговорщиков. Очевидно, такая ситуация, когда подданные выступают с инициативой смены правителя, не воспринималась как обычная, и действия таких подданных следовало обосновывать и оправдывать.

Анализ повествования Кадлубка позволяет выделить еще некоторые моменты, помимо отмеченных выше, которые могли делать такое выступление в глазах общества законным. Так, правителя, как показывает эпизод с участием краковского епископа, следовало первоначально увещевать, и лишь в случае безрезультатности таких обращений можно было прибегнуть к иным мерам. Кроме того, смена правителя была возможна лишь на основе единодушного решения подданных. Не случайно Кадлубек подчеркивает бескровный приход Казимира к власти. Когда он прибыл в Краков с малой свитой, на его сторону перешли даже те, кому Мешко поручил охрану краковского замка.

Для обоснования права знати избирать и низлагать правителя Кадлубек прибег и к историческим прецедентам, создав целый ряд таких прецедентов в сочиненном им описании древнейшей истории поляков.

Так, мы читаем, что после смерти первого правителя поляков «Гракха» (Крака) ему наследовал его сын, но когда стало известно, что тот запятнал себя убийством брата, он был изгнан (I, 7). После его изгнания «сенат», знатные и народ передали власть дочери Крака, Ванде (I, 8). Таким образом, оказывалось, что поляки уже в самую древнюю пору своей истории пользовались правом изгонять и избирать правителей. В последующем изложении обнаруживается и описание выборов правителя: народ принимает решение избрать правителем того, кто во время конского бега первым достигнет цели. Соревнования эти выиграл «убогий, самого низкого происхождения юноша», который получил власть «по решению сената» (I, 13). Эту историю — плод собственного вымысла -— хронист сопоставляет с аналогичными историями выбора правителя у разных народов древности, почерпнутыми из сделанного Юстином изложения известий Помпея Трога[11]. Тем самым читатель убеждался в том, что выбор правителя — самая обычная процедура, распространенная во всем мире.

Представляет интерес сопоставление известий Галла Анонима и Кадлубка о приходе к власти в Польше правившей на польских землях во второй половине XII в. династии Пястов. У Галла все это происходит благодаря вмешательству высших сил. «По тайному решению Бога» в Гнезно приходят «чужеземцы», которые совершают чудеса, совершают обряд «пострижин» над родоначальником династии Зе-мовитом и дают ему имя. Далее хронист прямо указывает, что «царь царей и князь князей (т. е. сам Бог. — Б. Ф.) к всеобщей радости назначил его князем Польши» (Галл. I, 2—3). У Кадлубка связь между приходом в Гнезно наделенных сверхъестественными способностями «чужеземцев» и приходом Земовита к власти отсутствует. Отсутствуют здесь и слова Галла о том, что Бог передал Земовиту власть над Польшей. Вместо этого читаем, что сын крестьянина Земовит за свои военные заслуги был избран главой войска (magister militium) и лишь затем стал правителем (II, З). При такой характеристике элек-ция Земовита ничем принципиально не отличалась от выбора других польских правителей в древние времена.

Особого внимания заслуживает стремление Кадлубка представить польских правителей древнего времени как людей низкого происхождения. Так, обычным человеком был Лестко, ставший правителем после того, как отличился в битве с македонскими войсками (I, 10—11). Его преемник, по имени Лестко, также был юношей «самого низкого происхождения». Он подчеркивает, что правитель поместил на троне свои убогие лохмотья, чтобы помнить о своем происхождении (I, 13, 15). В этом же ряду находит свое место и сын крестьянина Земовит. Свои рассказы о возведении на трон людей низкого звания Кадлубек сопровождает аналогичными примерами из античной истории: о Сосфене, человеке низкого происхождения, которого после победы над галлами избрали своим правителем македонцы (I, 12), о Гордии, пахавшем на волах, и Агафокле, сыне гончара (II, 4—5). Как представляется, эти рассказы должны были не только приучить читателя к тому, что выбор правителя — широко распространенный обычай, но и «десакрализировать» в его глазах саму процедуру избрания правителя, представить ее как обычай, сложившийся в языческие времена у разных народов и приводящий на трон людей самого низкого происхождения.

Вместе с тем из описания древнейшей истории поляков у Кадлубка читатель мог узнать, что уже в это время в польском обществе существовал «сенат». «Сенат» вместе с народом поручил правление Ванде (I, 7), по решению «сената» становится правителем Лестко II (I, 13). Термином «сенат», как показало исследование терминологии труда Кадлубка, хронист постоянно обозначал совет знати при князе, княжескую раду. Если собрание знати — это «senatus» и даже «sacer senatus», то его члены — это «patres conscripti», «vires consulates»[12]. Выше уже отмечено, что, следуя литературным авторитетам своего времени, таким, как Иоанн Сольсберийский, Кадлубек при описании современного ему общества систематически использовал терминологию, почерпнутую из текстов античных авторов. Но не все такие заимствования объясняются эстетическими вкусами и пристрастиями автора. Как представляется, последовательное наименование совета знати «сенатом» имело для хрониста определенный социально

политический смысл. Это давало возможность проводить параллели между польским советом знати и «сенатом» в текстах античных авторов, где «сенат» выступал как орган, управлявший государством совместно с монархом или даже в его отсутствие. Такой «сенат», как стремился убедить читателя Кадлубек, существовал в польском обществе уже в древнейшую пору его истории и уже тогда играл важную роль при выборах правителя и передаче ему власти[13].

Хотя чтение античных авторов ознакомило Кадлубка с разными моделями социально-политической организации общества, он (как, судя по всему, и его аудитория) был приверженцем монархического правления. Хотя история поляков начинается у Кадлубка как история народа, завоевавшего огромную территорию, одерживая победы над соседями (I, 2—3), установление общественного порядка Кадлубек связывает с появлением первого правителя, Гракха, основателя Кракова. В связи с его избранием читатель узнает, что государство без монарха подобно телу без души, светильнику без огня, безголовому человеку (I, 5). Кадлубек признавал, что общество может существовать без монарха, но это был плохой способ существования: после смерти Ванды долго продолжалось слабое правление без правителя (I, 7).

Вместе с тем, уже в самом начале своего труда Кадлубек дал ясно понять читателю, что его «демократические» высказывания в первых разделах его сочинения не имеют никакого отношения к современной ему действительности. Польша цвела, когда стоявшими во главе ее «сенаторами» правили «не потомки плебеев и не самозванцы, но наследственные князья» (I, 1). Характерно, что противники Мешко III, как описывает их действия Кадлубек, видели выход только в том, чтобы передать краковский стол другому члену правящего рода.

В сложной обстановке борьбы с Мешко III, пытавшимся вернуть себе власть, под пером Кадлубка в четвертой книге его труда окончательно сложились образы «злого» и «доброго» правителя.

Цистерцианский монастырь в Енджейове — место захоронения Винцента Кадлубка.

Изображение Справедливости. Церковь св. Троицы в Стшельно.

Плоцкий епископ Александр с дьяконом и субдьяконом.

Фрагмент т. н. «Корсунских дверей» Софийского собора в Новгороде.

Образ «тирана», еще более зловещий, чем образ Мешко III, Кадлу-бек создал в последних разделах заключительной книги своего труда. В этой роли выступает князь Роман Мстиславич галицко-волынский. Первоначально Кадлубек пишет с симпатией о Романе как о племяннике и воспитаннике краковского князя Казимира Справедливого, как о человеке, защищавшем права сыновей Казимира на краковский стол (IV, 15, 16, 23—24), однако после вступления Романа на галиц-кий стол он изображал его как «тирана», более жестокого, чем Мешко III. Галицких бояр Роман подверг самым жестоким казням, одних велел живыми закопать в землю, с других содрать кожу. Тех, которые бежали от его гнева, он всякими хитростями и дарами побуждал вернуться, чтобы затем казнить их и захватить их имущество. В его уста хронист вложил присказку: «Нельзя спокойно пользоваться медом пчел, пока весь рой не задушишь» (IV, 24). Этот образ, как представляется, должен был служить серьезным предостережением для читателя об опасностях, которые несут обществу правители, стремящиеся к сильной власти.

Образу «тирана» противостоял в четвертой книге «Хроники» образ «доброго», «справедливого» правителя. В этой роли выступал краковский князь Казимир II, возведенный на краковский стол малопольской знатью после низложения Мешко III. Похвальные характеристики этого правителя занимают значительную часть заключительной книги труда Кадлубка. В пространной характеристике этого правителя, сумевшего жить в согласии со знатью, подчеркиваются такие его достоинства, как справедливость, скромность, терпение, смирение, стремление к согласию (IV, 5). Особо хронист подчеркивал ненависть князя к «клеветникам», из которых он многих покарал, наложив на них позорные знаки. «Клеветниками» были, вероятно, те приближенные Мешко III, которые возбуждали судебные дела против представителей знати.

1

Исследователи русской истории неоднократно отмечали (см., например, Пашуто В. Т Очерки истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 213) сходство этого изречения со словами, с которыми, согласно Ипатьевской летописи, обратился к сыну Романа, Даниилу, галицкий сотский Ми-кула, призывая его к борьбе с боярами: «Не погнетши пчел, меду не едать» (ПСРЛ. М„ 1962. Т. II. Стб. 763).

В духе такого представления о правителе Кадлубек переделывал характеристики славных монархов прошлого, почерпнутые из Хроники Галла Анонима. Так, он опустил помещенное в Хронике начала XII в. подробное описание деятельности Болеслава Храброго как главы раннефеодальной монархии, оставив только рассказ о 12 советниках, которых монарх выбрал из числа членов своей рады и из сердец которых он черпал присущую им добродетель. Магистр Винцент подчеркивал, что в своих решениях этот прославленный монарх сочетал справедливость и мягкость (II, 10). В рассказах о Болеславе III Кривоустом Кадлубек устранил все встречавшиеся в текстах Галла упоминания о столкновениях между ним и вельможами.

Магистр Винцент не ограничивается похвалами достоинствам Казимира, он горячо одобряет действия, предпринятые князем после вступления на краковский стол. Он, по словам хрониста, «срывает путы неволи, сокрушает ярмо сборщиков налогов», отменяет налоги, упраздняет повинности (IV, 8). Как представляется, эти высказывания отражают определенную смену ориентации малопольской знати после успешного переворота 1177 г. После того как с переворотом были устранены препятствия на пути формирования феодального землевладения, стала обрисовываться новая цель усилий церковных и светских землевладельцев — освобождение их владений от налогов и повинностей, характерных для строя «княжого права».

Важный шаг на этом пути нашел свое выражение в решениях съезда польских князей и епископов в 1180 г. в Ленчице, которые затем были подтверждены буллой папы Александра III от 28 марта 1181г. Винцент Кадлубек не только включил текст буллы в свою хронику (это единственный для данного труда случай такого рода), но и сопроводил буллу обширным комментарием, в котором говорил о причинах принятия таких решений (IV, 9). По его словам, в Польше существовал обычай, что, когда вельможа отправлялся со свитой по какому-либо делу, то его свита по пути забирала у крестьян не только сено и солому, но и хлеб, которым кормили коней. Кроме того, вельможи посылали по разным делам гонцов, которые отнимали у

1

Сопоставление текстов Галла и Кадлубка см.: Флоря Б. Н. Два портрета... С. 36—37, 39.

крестьян подводы и коней, при этом одни кони погибали в дороге, а других не возвращали. Стоит отметить, что, хотя Кадлубек считает эти действия несправедливыми, он не скрывает от читателя, что речь идет о старых, давно утвердившихся обычаях. Таким образом, теперь открыто ставится вопрос о ликвидации некоторых компонентов традиционной модели «княжого права», которые вошли в противоречие с интересами нового слоя собственников.

Хотя инициативу в принятии соответствующих решений Кадлубек приписывал князю Казимиру, за нарушение решений съезда устанавливались лишь церковные санкции. Булла угрожала отлучением от церкви каждому, кто силой или «каким-либо другим способом» отобрал или приказал отобрать хлеб у крестьян. Такому же наказанию должен был подвергнуться тот, кто забрал или приказал бы забрать у крестьян подводы или лошадей: так разрешалось поступать лишь в том случае, если необходимо было срочно сообщить о нападении вражеского войска.

Лица, которые раньше пользовались такими преимуществами, в рассказе Кадлубка фигурируют, как «potentes», в соответствующем тексте буллы говорится о «principes terrae». Так как подобные документы составлялись в папской канцелярии на основе текстов, присланных просителями, то имеет значение, что в хронике Кадлубка эта формула использовалась для обозначения крупных вельмож, наместников округов.[14] Таким образом, в этих высказываниях магистра Винцента подвергалась критике деятельность тех знатных лиц, которых он поддерживал как главных организаторов переворота 1177 г. В этом противоречии отразились своеобразные переломные черты в положении польской знати второй половины XII в. Знатные люди, наместники округов, стремились всемерно увеличить свои владения и доходы с них, но одновременно широко пользовались теми преимуществами, которые давали им традиционные институты «княжого права».

Исследователи спорили о том, каково было реальное содержание решений Ленчицкого съезда, насколько полно они освобождали на

селение тех или иных владений от соответствующих повинностей[15]. Принципиально важно, однако, другое. Решения Ленчицкого съезда стали важным принципиальным шагом на пути к ликвидации в общегосударственном порядке ложившихся своей тяжестью на формирующееся землевладение светских феодалов и церкви поборов и повинностей, связанных с деятельностью институтов «княжого права», что вело в перспективе к слому традиционной, тесно связанной с государственной властью системы управления и росту самостоятельности социальной элиты общества в ее отношениях с носителями государственной власти. Хотя участие в работе съезда всех польских епископов несомненно повлияло на характер его решений, без согласия светских участников съезда — собравшейся в Ленчице знати — они не могли быть приняты. Отказ светской знати от некоторых преимуществ, которые давала ей в рамках «княжого права» административная власть, говорит о том, что для светских вельмож постепенно более важным становилось освобождение своих владений от поборов и повинностей, характерных для строя «княжого права», чем выгоды, которые этот порядок приносил знатным лицам как представителям власти. Таким образом, у светских и церковных землевладельцев все сильнее формировалась общность интересов, связанная с совместной борьбой за ликвидацию институтов «княжого права». Как представляется, именно поэтому Кадлубек уделил особое внимание принятию Ленчицкого статута.

Появление в сознании церковной и светской элиты Малой Польши к концу XII в. новых представлений о характере отношений между высшим носителем власти и социальной элитой позволяет выявить анализ рассказа магистра Винцента о событиях, происходивших в Кракове в 1184 г. после неожиданной смерти князя Казимира.

Согласно рассказу Кадлубка, краковский епископ Пелка (Fulko), предварительно посоветовавшись со знатью, «созвал всех на собрание». К участникам собрания епископ обратился с большой речью, а которой предложил возвести на краковский стол старшего из двух малолетних сыновей Казимира, Лешко Белого. Когда один

из участников собрания выступил с возражениями, епископ произнес еще одну речь, в которой дополнял и развивал свои доводы (IV, 21).

Из выступления оппонента епископа и содержания его речей можно составить представление о том, какие возражения и почему вызвало предложенное решение. Краковский стол был главным княжеским столом в Польше, сидевший на нем князь был главным из польских князей, по выражению самого Кадлубка «монархом всей Лехии», поэтому на этом столе по традиции сидел старший из членов княжеского рода. Когда малопольская знать свергла Мешко III, она передала трон следующему по старшинству члену княжеского рода. Решение о возведении Лешко на краковский стол означало самое грубое нарушение установленных прав наследования[16]. Очевидно поэтому в заключительной речи епископ утверждал, что «устав прадедов», по которому краковский стол должен всегда занимать старший в роде, отменен папой Александром III и императором Фридрихом Барбароссой. Как главные авторитеты христианского мира, пояснял епископ в изложении Кадлубка, они имеют право устанавливать новые нормы права и упразднять старые. Другая необычная черта предложенного решения заключалась в том, что на главный княжеский стол Польши предлагалось возвести маленького мальчика. Именно поэтому против предложенного решения, согласно Кадлубку, выступил один из участников собрания, который утверждал, что ребенку нельзя доверять управление взрослыми людьми. Отвечая на это замечание, епископ сказал, что монарх управляет государством не сам, а с помощью более низких носителей власти (per administratorias potestates). Это заявление епископа не случайно привлекло к себе внимание исследователей, так как в нем наиболее ярко проявились новые взгляды на характер отношений между носителем верховной власти и социальной элитой. В модели раннефеодального государства монарх, от которого зависело распределение должностей и доходов, и который предводительствовал войском на войне, занимал ключевое место, так что военные неудачи и другие отрицательные явления часто прямо связывали с болезнью и старостью правителя. В новой модели отношений, когда

знать с формированием ее землевладения все более превращалась в самостоятельную силу, располагающую собственными источниками доходов, монарх мог стать своеобразным символом государственного единства, а реальная власть должна была сосредоточиться в руках окружавших его представителей знати.

После того как участники собрания были убеждены речами епископа, главы малопольского духовенства, в действие вступил первый из светских вельмож, краковский воевода Миколай, который поучал всех сохранять верность своему князю, а затем привел участников собрания к присяге. В результате при формальном наличии князя как главы государства реальная власть оказалась в руках предводителей духовных и светских землевладельцев. Далее Кадлубек записал, что «часто упоминаемые мужи, епископ Пелка и комес Миколай, занимающий должность воеводы, вместе с некоторыми сановниками берут на себя заботы о государстве, поручая управление им способным и достойным доверия людям. И утихло на какое-то время в стране, и на время настал покой» (IV, 23). Эти высказывания ясно показывают, что Кадлубку такое положение дел представлялось почти идеальным. В этой серии высказываний, произнесенных Кадлубком от своего имени или вложенных им в уста епископа, можно видеть обозначившийся к самому концу XII столетия своеобразный итог эволюции представлений социальной элиты польского общества о желательной модели взаимоотношений между носителем высшей государственной власти и социальной элитой.

Анализ этой части повествования Кадлубка позволяет раскрыть еще один аспект представлений о взаимоотношениях власти и общества, присущих социальной элите польского общества, и охарактеризовать связанные с ними особенности ее поведения.

Приведенные выше аргументы епископа доказывали лишь возможность возведения на княжеский стол малолетнего носителя высшей власти. Чтобы обосновать необходимость такого решения, он, в изложении Кадлубка, прибег к другому аргументу. Епископ

1

См. об этом подробнее: Lalik Т. Spoleczne gwaraneje bytu. Panstwo i Kosciol // Kultura Polski sredniowieeznej X—XIII ww. Warszawa etc., 1985. S. 141—142.

объяснял слушателям, что есть глубокая разница между правом выбора и наследованием. При праве выбора избиратели пользуются полной свободой, и в этом случае предпочтение, конечно, отдается взрослым людям. Но когда речь идет о праве наследования, то здесь выбора нет, и наследовать могут любые лица, даже дети грудного возраста, родившиеся после смерти отца, они только нуждаются в опекунах до достижения соответствующего возраста. Поэтому, утверждал епископ, у участников собрания нет иного выбора, кроме передачи трона старшему сыну своего князя.

Изложенная в этих пассажах хроники Кадлубка аргументация, как справедливо отмечено в научной литературе[17], отражала своеобразное переходное состояние в развитии взглядов социальной элиты польского общества на характер отношений между обществом и властью. Уже появилось представление о возможности выбора социальными верхами общества того кандидата, деятельность которого отвечает его интересам, и они фактически используют такое право, возводя на престол Лешко и нарушая тем самым все сложившиеся правила наследования краковского трона. Вместе с тем, этот круг людей еще не был готов открыто признать за собой это право, и реальные выборы маскируются ссылками на необходимость соблюдения наследственного права, которого в данном случае фактически не было, так как ни предшественники Казимира, ни он сам не были наследственными обладателями краковского стола.

Обращение к последующему повествованию Кадлубка показывает, что аналогичная попытка представить избрание правителя как нечто совсем иное, как следование нормам наследственного права, имеет место в его тексте при описании событий 1202 г., когда выросший Лешко отказался править краковским столом на предложенных ему условиях и краковская знать решила предложить престол сыну Мешко III Владиславу Ласконогому. В уста направленных к этому князю послов вкладываются слова, что речь не идет о каком-либо выборе и князь приглашается на престол, как наследник своего отца, ранее правившего в Кракове (IV, 26).

Рассказывая о возведении на краковский трон Владислава Ласконогого (одно из последних известий хроники), Кадлубек записал: «И так перед лицом всей Польши с согласия князей, вельмож и всех воинов, от простого воина до обладателя высшей должности, правителем Кракова установили князя Владислава» (IV, 26). Это свидетельство показывает, кто имел право участвовать в собраниях, участники которых стали возводить на краковский стол князей по своему выбору. Это были «воины» (milites), княжеские дружинники, постепенно превращавшиеся в феодалов-землевладельцев.

Все разобранные выше свидетельства Кадлубка не оставляют сомнений в том, что в его хронике получили яркое отражение взгляды церковных и светских землевладельцев Малой Польши. Существовали ли в польском обществе на рубеже XII—XIII вв. иные представления и попытки осуществлять их на практике? В какой мере взгляды, характерные для сознания церковной и светской знати Малой Польши, можно считать характерными для знати других польских земель?

Закономерно прежде всего поставить вопрос, какую реакцию вызывали происходившие перемены в сознании приверженцев прежнего порядка, прежде всего тех, чьи интересы в наибольшей степени этими переменами ущемлялись, т.е. членов княжеского рода.

Произошедшие перемены наносили их интересам значительный ущерб уже потому, что социальная элита Малой Польши стала распоряжаться княжеским столом по своему усмотрению, ставя тем самым под сомнение традиционные основы власти правителя над подданными. Но этим нанесенный ущерб не ограничивался. Через весь текст хроники красной нитью проходит убеждение, характерное, конечно, не для одного Кадлубка, о тесной, неразрывной связи между краковским столом и верховной властью над польскими землями, представление, которое в последних десятилетиях XII в. было традиционным и общепринятым в глазах всего польского общества. Возведя на этот стол мальчика, краковская знать тем самым фактически выступала с претензиями на осуществление от его имени верховной власти над другими польскими землями и сидевшими в них на столах членами княжеского рода.

Сохранился документальный источник, отражающий усилия членов княжеского рода, направленные на устранение этих перемен. Это текст буллы папы Иннокентия III от 9 июня 1210 г., адресованной польскому духовенству и выданной по просьбе одного из польских князей. В этой булле папа напоминал о существовании завещания Болеслава III Кривоустого, утвержденного святым престолом, по которому на краковском столе должен сидеть старший в княжеском роде, и после его смерти его должен сменить следующий по старшинству. Папа напоминал, что нарушитель этих норм, согласно этому установлению, должен быть отлучен от церкви. Папа призывал епископов соблюдать эти нормы и карать их нарушителей церковными санкциями. Перед нами очевидный след усилий князей, направленных на то, чтобы отстранить малопольскую знать от распоряжения краковским столом по своему усмотрению.

Повествование Кадлубка также содержит сведения о реакции Мешко III на решения, принятые в Кракове после смерти Казимира. Реакция эта изложена в форме речи Мешко III, обращенной к другим польским князьям. В этой речи, как ее излагает Кадлубек, соединяются две основные мысли. Первая касается опасностей, которым подвергнется страна, во главе которой стоит малолетний правитель. Поступившие так отдали государство на добычу врагам, разве волк пощадит овец, оставшихся без пастыря? Во второй части речи Мешко раскрывает причины, побудившие малопольскую знать принять такое решение. Организаторы избрания Лешко «избирают ребенка князем, чтобы таким образом они сами правили самими правящими». Но замыслы их идут дальше. Они намерены, искоренив весь правящий род, свободно владеть, «чтобы вместо одной головы среди них выросло столько правителей, сколько голов» (IV, 22).

Что побудило Кадлубка включить в свой труд эту речь, содержавшую столь резкие обвинения по адресу малопольской знати? Конечно, поскольку Мешко III на страницах Хроники был обрисован как жестокий и несправедливый тиран, можно было надеяться, что к его

1

Текст буллы см.: Kodeks dyplomatyczny Slqska. Т. II. Wroclaw, 1959. № 137. Об этом выступлении см. подробнее: Zientara В. Henryk Brodaty... S. 153—155.

обвинениям читатель не отнесется серьезно. Чтобы подчеркнуть их абсурдность, хронист вложил князю в уста обвинение малопольской знати в том, что она намерена истребить весь правящий род. Эти обстоятельства, важные сами по себе, все же не объясняют появление на страницах Хроники этой речи. Объяснение приносит рассказ о последующих событиях. Хронист был вынужден так поступить, чтобы объяснить, почему, когда Мешко III попытался силой занять Краков, его поддержали другие члены княжеского рода, его племянники Болеслав и Мешко, правившие в Силезии[18].

В еще более трудной ситуации оказался Кадлубек, когда ему пришлось объяснять, почему несколько лет спустя Лешко и его мать Гре-мислава добровольно уступили краковский стол Мешко III. В этой связи Кадлубек помещает в своей Хронике текст еще одной речи Мешко III, обращенной к Лешко и его матери. В речи говорится, что Мешко III посвятит Лешко в рыцари и усыновит, и так будет обеспечена законная преемственность власти. Власть будет передана ему правителем, а не народом, который постоянно меняет свои решения. Далее в речи говорится о том, что положение правителя, зависящего от народа, незавидно. «Так долго будешь ему подходить, — читаем в речи, — как долго будешь полезен; будешь править до тех пор, пока будешь покоряться». Далее хронист сообщает, что убежденные этими словами вдова Казимира и его сын уступили краковский стол Мешко III, так как «лучше править по милости дяди, чем всегда зависеть от расположения народа» (IV, 25).

У читателя приведенных текстов Кадлубка должно было складываться совсем иное представление о взаимоотношениях власти и общества, чем у читателя хроник, возникших в эпоху раннего средневековья. В них снова отражается вложенное на этот раз в уста представителей противной стороны представление об антагонизме между носителями верховной власти и обществом, о стремлении князей положить конец излишней самостоятельности социальной элиты польского общества.

Вместе с тем и сами происходившие в 90-х гг. XII в. события и комментарии Кадлубка показывают, что сторонники перемен столкнулись в своей политике с противодействием со стороны объединившихся членов княжеского рода. Все это позволяет полагать, что этой борьбе сопутствовала и идейная полемика между приверженцами традиции и приверженцами перемен. К сожалению, о содержании такой полемики невозможно составить точное представление, так как нет оснований полагать, что Кадлубек объективно передал аргументы противников его и его лагеря.

Насколько сильное воздействие оказывали пропагандируемые Кадлубком взгляды на польское общество рубежа XII—XIII вв.? Изучение самих известий Кадлубка показывает, что даже на территории Малой Польши эти взгляды не пользовались еще общим признанием. Так, у самого хрониста читаем, что, когда Казимир с войском находился в 1191 г. в походе, сторонники Мешко III во главе с краковским каштеляном Г. Кетличем силой захватили Краков, несмотря на противодействие епископа Пелки, и призвали сына Мешко III Болеслава с войском (IV, 16). Возвращение Мешко III на краковский стол после соглашения с Лешко и его матерью также вряд ли было бы возможно, если бы у князя не было сторонников в Малой Польше. Правда, у Кадлубка мы читаем, что, когда Мешко III снова утвердился на краковском столе, он начал посягать «на чужие имения и деньги», т.е. попытался вернуться к прежним методам правления и снова был изгнан из Кракова (IV, 25). Все это позволяет утверждать, что взгляды, пропагандировавшиеся в Хронике Кадлубка, были в Малой Польше господствующими, но не единственными.

Большие трудности представляют поиски ответа на вопрос, в какой мере эти взгляды могли влиять на сознание социальной элиты других польских земель. Следует обратить внимание на некоторые особенности Хроники, которые могли препятствовать распространению изложенных в ней взглядов. Кадлубек явно признавал право выбора правителя лишь за вельможами и «воинами» Малой Польши. Так, после сообщения о возведении Казимира на краковский стол хронист рассказывает о мерах, принятых Казимиром как новым верховным князем Польши для урегулирования междукняжеских отношений. Он произвел перераспределение земель между силезскими князьями, поставив одного из них князем в Глогове; утвердил за Леш-ко, сыном Болеслава Кудрявого, его земли и приставил к нему в качестве опекуна комеса Жиру; Богуслава он поставил князем Западного Поморья (IV, 8). О каком-либо участии представителей общества в этих действиях князя Кадлубек не говорит. Заслуживает внимания сообщение хрониста о том, что после низложения Мешко III с краковского стола его родовые владения в Великой Польше захватил его старший сын Одо, и князь с тремя сыновьями от второго брака был вынужден искать приюта в городе Ратибор в Силезии (IV, 7)[19]. Это указывает как будто бы на то, что и в Великой Польше были силы, считавшие, что общество может устранить неугодного правителя. Однако, следует учитывать, что в 1181 г. Мешко III вернул себе власть над великопольскими землями и удерживал их за собой без каких-либо серьезных конфликтов вплоть до своей смерти в 1202 г., а великопольское войско поддерживало своего князя в его попытке занять Краков после смерти Казимира. Очевидно, значение этого эпизода не стоит преувеличивать.

При возможной оценке сферы воздействия взглядов, изложенных в Хронике Кадлубка, следует учитывать и итоги исследования социально-политической истории Силезии в первой трети XIII в. в книге Б. Зентары. Исследователь убедительно показал, что силезские князья в конце XII — первых десятилетиях XIII в. пользовались всей полнотой традиционно принадлежавшей им власти и вплоть до 30 гг. XIII в. у них не возникало серьезных конфликтов ни со светской знатью, ни с церковной иерархией. Все это с известным основанием позволяет предполагать, что те новые взгляды на отношения власти и общества, которые получили отражение в Хронике Кадлубка, в то время, когда писался его труд, пользовались общим признанием, по-видимому, лишь в среде социальной элиты Малой Польши.

Особого рассмотрения заслуживает вопрос о том, как представлял себе хронист, во время написания своего труда — уже высокопоставленный католический прелат место церкви, прежде всего церковной иерархии в общественной жизни, в отношениях между

властью и обществом. Уже разобранные выше известия Кадлубка о событиях 70-х—90-х гг. XII в. показывают, что церковная иерархия в лице краковских епископов Гедко, а затем Пелки занимала видное место в рядах тех сил, которые стремились к разрушению традиционного порядка. В столкновениях между верховным носителем власти и социальной элитой краковские епископы активно выступали на стороне последней. Вместе с тем, обращение к повествованию Кадлубка позволяет отметить, что в нем содержалось историческое обоснование той роли, которую сыграли церковные иерархи в развернувшемся во второй половине XII в. конфликте. Кроме того, Кад-лубек изложил в своем повествовании и свои взгляды на идеальную модель отношений духовной и светской власти в обществе. Соответствующие взгляды хрониста сложились под явным влиянием такого политического мыслителя, как Иоанн Сольсберийский. Взгляды Иоанна Сольсберийского на характер отношений духовной и светской власти были типичными для католической церкви после григорианского периода, хотя и приобрели некоторые новые нюансы в условиях оживления во второй половине XII в. интереса к вопросу о роли и значении права в жизни общества и возрождения студий над текстами римского права.

Посвященный теме отношений светской и духовной власти раздел в IV книге «Поликратикуса» открывался заголовком «Правитель является слугой духовных и низшим по сравнению с ними». Согласно рассуждению Иоанна, правитель получает знак своей власти — меч из рук церкви. Это «меч крови» (gladius sanguinis), с помощью которого он карает за преступления. Тем самым церковь передает ему ту часть своих обязанностей, исполнение которых недостойно рук священника. В этой связи Иоанн Сольсберийский уподобляет правителя мяснику[20]. Эту часть его воззрений можно считать типичной для католической церкви после григорианского периода.

Вместе с тем, — и это признак наступления новых времен — мыслитель отмечает, что роль светской власти не сводится только к карательной функции. Государство должно сохранять порядок в обществе и обеспечивать счастливую жизнь подданным, что возможно

лишь при установлении и соблюдении норм права[21]. Право — дар божий, высшей ценностью является божье право — «lex aetemum» и оно должно служить образцом для законодателя. Однако знанием «божьего права» обладает только церковь и на ней лежит право и обязанность следить за тем, чтобы установления светской власти не противоречили «божьему праву». Обращение к новой тематике, таким образом, приводит Иоанна Сольсберийского не только к более глубокому обоснованию превосходства церковной власти над светской, но и к заключению, что церковь должна постоянно наблюдать за действиями светской власти и направлять ее.

Прямые отголоски этих взглядов обнаруживаются в рассказе Кад-лубка о первом польском короле Болеславе Храбром, который к концу XII в. выступал в сознании польского общества как образец идеального правителя. Желая знать, как следует править, этот монарх отправляется за поучениями к св. Войтеху, который наставляет его, что правитель «связан правом» и должен соблюдать его нормы. Но при этом он должен знать, что «божье право», поскольку оно безупречно, стоит выше права человеческого, и его нормы во всем должны служить образцом. Поэтому правитель в своей деятельности должен руководствоваться советами духовных лиц. Правитель, по словам Кадлубка, последовал этим поучениям, неизменно предлагая свои решения для оценки «боящимся Бога мужам» (II, 10). Нетрудно видеть, что этот рассказ представляет собой краткий пересказ охарактеризованных выше воззрений Иоанна Сольсберийского, привязанный к личности самого выдающегося польского монарха. Очевидно, что его поведение должно было служить образцом для его преемников.

Охарактеризованные выше взгляды о взаимоотношениях духовной и светской власти Иоанн Сольсберийский и его близкий друг архиепископ Кентерберийский Томас Бекет использовали для того, чтобы отстаивать независимость церковной власти от светской, добиваясь, в частности, чтобы клирики, виновные в уголовных преступлениях,

даже в случае лишения сана не подлежали юрисдикции светского суда. Ряд острых высказываний, направленных против неумеренных претензий светской власти, настаивающей на особом значении своих законов, читается в разных частях «Поликратикуса»[22].

Как увидим далее, Кадлубек использовал идеи Иоанна Сольсбе-рийского, чтобы внушать читателю несколько иные представления.

Взгляды Кадлубка на роль церкви в жизни польского общества XI—XII вв. позволяет установить анализ ряда помещенных в его повествовании рассказов о действиях духовных иерархов. Рассказы эти немногочисленные, но каждый раз речь идет о действии, поступке, занимающем важное место в жизни общества.

Первый из таких эпизодов — рассказ о столкновении короля Болеслава II Смелого с краковским епископом Станиславом. В главном источнике Кадлубка — хронике Галла об этом эпизоде сохранились лишь отрывочные и неясные сведения. Ясно лишь, что епископ был обвинен в измене («traditio») и король приказал его четвертовать. Хронист не одобрял ни епископа-изменника, ни короля, подвергшего высокопоставленное духовное лицо («помазанника») такому наказанию (Галл. I, 27). Это краткое и неясное высказывание, где ничего не говорится о причинах столкновения, было заменено в сочинении Кадлубка обширным повествованием, которое, по заключению исследователей, в его основной части следует рассматривать, как плод вымысла хрониста. Это обстоятельство придает данному рассказу при характеристике взглядов Кадлубка особый интерес, так как не стесненный необходимостью считаться с традицией, с теми или иными историческими реалиями, хронист мог свободно излагать свои взгляды на отношения правителя и церкви. Повествование Кадлубка начинается с сообщения о том, что занятый войнами Болеслав II редко находился в стране. Когда он особенно долго был в походе на Руси или даже в землях «за Партами», «невольники» участвовавших в походе «воинов» женились на дочерях и женах своих господ, захватили

их дома, укрепили города и встретили возвращающихся господ с оружием в руках. Далее читаем, что вернувшиеся «воины» жестоко наказали восставших «невольников» и неверных жен (II, 18). Источником для этого сообщения послужил рассказ, восходящий к Геродоту, о скифах и их женах. Его краткое содержание приводит сам Кадлубек в «ученом» комментарии к собственному рассказу (I, 19).

Эти действия «воинов» привели к конфликту между ними и правителем. В этих действиях король, по словам хрониста, увидел угрозу своей власти, так как он может остаться без подданных. Кроме того, король обвинял «воинов» в том, что, желая вернуть своих жен и имущество, они бросили короля во время похода. В результате он стал требовать «головы» военачальников. Эта часть рассказа заканчивается сообщением, что с особой жестокостью Болеслав II стал преследовать жен, которых простили их мужья. Он приказывал отбирать у них младенцев и заставлял их кормить грудью щенят (II, 20).

Последнее сообщение привлекло к себе внимание исследователей, пытавшихся определить его возможный источник. Так, в частности, обращали внимание на рельефы романских храмов, где изображены попавшие в ад грешные женщины, которые кормят грудью щенят.[23] Позднее был указан и другой возможный источник — рассказ в Хронике Козьмы Пражского о войне чехов с лучанами, где сообщается, что в случае победы враги «будут творить насилие над вашими женами, убивать младенцев на коленях матерей, а их [заставят] кормить грудью щенят». В этом обороте исследователи усматривают формулу, которая означает полное уничтожение противника. Поэтому исследователи видят в этом сообщении Кадлубка его указание на то, что правитель хотел до конца истребить вызвавшие его недовольство знатные роды.

Каковы бы ни были источники заимствования, как представляется, данное сообщение Кадлубка играло в его повествовании иную роль, чем скрытая передача некой информации. Заставляя женщин кормить щенят и лишая материнского молока их младенцев, монарх

нарушал не только «людские законы», но и «естественное право», в котором, согласно Иоанну Сольсберийскому, отразились некоторые нормы «божественного права»[24], а за соблюдение «божественного права», разъяснял мыслитель, следует бороться даже с угрозой для жизни.

Сообщения о несправедливых, жестоких, нарушающих все нормы права действиях Болеслава II должны были подготовить читателя к новому повороту действия — вмешательству в события краковского епископа Станислава. Епископ сначала увещевал князя, убеждая его, что такие жестокости приведут к гибели королевства, а когда убеждения не подействовали, «простер к нему меч клятвы», т. е. угрожал ему отлучением от церкви. Тогда, согласно рассказу Кадлубка, правитель ворвался со слугами в храм и приказал им убить епископа. Когда слуги под воздействием высших сил оказались не в состоянии это сделать, Болеслав II сам убил епископа и разрубил его тело на части. Эта часть повествования была создана магистром Винцентом под влиянием несомненно известных ему житий Т. Бекета (одно из них написал Иоанн Сольсберийский), рассказывавших об убийстве архиепископа Кентерберийского в храме приближенными короля Генриха II. Кадлубек заострил сюжет, найденный им в этом источнике, сделав убийцей епископа самого монарха. Поступая таким образом, Кадлубек, как представляется, хотел лишить носителя высшей власти того полусакрального ореола, которым в XII в. он еще был окружен в сознании значительной части польского общества.

За убийством епископа последовали чудеса. С четырех сторон света прилетели орлы, охранявшие его останки от хищных птиц. От

разбросанных по земле останков исходили лучи света. Когда благочестивые люди пришли, чтобы собрать эти останки, они нашли тело епископа целым, даже без следов ран. Далее хронист кратко сообщает о том, что пораженный этим монарх, которого возненавидели, как «отечество», так и «сенаторы», бежал в Венгрию. Здесь, пораженный необычной болезнью, он покончил жизнь самоубийством, а его сын уже в юности был отравлен. Так весь род Болеслава понес кару за святого Станислава (II, 20).

Этот рассказ Кадлубка представляет собой один из немногих фрагментов II книги Хроники, где отсутствует раскрывающий значение событий «ученый» комментарий. Хронист, очевидно, полагал, что основной смысл его повествования и так ясен читателю. Заслуживает, однако, внимания характерное расхождение между историей Кадлубка и использованным хронистом образцом — житием Томаса Бекета. Архиепископ Кентерберийский погиб, защищая права церкви от притязаний светской власти, а Станислав пожертвовал жизнью, защищая «воинов» и их жен от несправедливого монарха, и именно за это он был причислен Богом к лику святых.

Следующее свидетельство о выступлении церковного иерарха относится в повествовании Кадлубка к 40 гг. XII в. К этому времени между сыновьями князя Болеслава III Кривоустого началась война. Согласно магистру Винценту, старший из братьев, Владислав, желая стать единовластным правителем, попытался отобрать у младших братьев их владения, лишив их наследства. Просьбы братьев не преследовать их не возымели действия. Видя такую несправедливость, знать и глава польской церкви архиепископ гнезненский Якуб перешли на сторону молодых князей (III, 26, 28). В дальнейшем архиепископ у Кадлубка никакого участия в развитии событий не принимает. Спор братьев решается оружием под стенами Познани. Однако упоминание архиепископа в тексте Кадлубка не было случайным.

В одном из главных памятников польской историографии XIII— XIV вв. «Великопольской хронике», которая в своей начальной части представляет пересказ Хроники Кадлубка, при описании событий, связанных с осадой Познани, присутствует важный эпизод, касающийся архиепископа Якуба. Здесь говорится, что архиепископ прибыл в лагерь Владислава и потребовал, чтобы тот примирился с братьями и увел «варварское» войско, которое бесчестит девиц и насилует жен. Когда увещания не подействовали, архиепископ отлучил Владислава от церкви, как «врага христианской веры»[25].

То, что архиепископ Якуб отлучил Владислава от церкви, подтверждается таким современным событиям авторитетным источником, как письмо папы Евгения III моравскому епископу, где читаем, что Владислав, собрав «множество сарацин, что в наше время является неслыханным и негуманным, напал на христианскую землю», и за это архиепископ Якуб отлучил его от церкви. Таким образом, согласно папской булле, Владислав был отлучен от церкви за то, что привел с собой «сарацинское» (очевидно, половецкое) войско для борьбы со своими противниками-христианами.

В рассказе «Великопольской хроники» важна не религиозная принадлежность «варварского» войска, а то, что оно совершает насилия. Князь нарушает принятые нормы обращения с братьями, обращения с подданными, и за это архиепископ объявляет его «врагом христианской веры». Архиепископ выступает подобно святому Станиславу, как борец с несправедливостью, защитник несправедливо обиженных «младших» князей, «воинов», поддержавших их справедливое дело, страдающих от бедствий войны женщин. Очевидно, что перед нами круг идей, весьма близких взглядам Кадлубка.

В этой связи заслуживает внимания заключительный эпизод рассказа «Великопольской хроники», где говорится, что Владислав не поднял руки на епископа, и поэтому его потомки смогли в дальнейшем унаследовать часть владений своего отца. Связь этого сообщения с рассказом Кадлубка о св. Станиславе очевидна.

Эти наблюдения позволяют предполагать, что данный фрагмент «Великопольской хроники» следует рассматривать, как утраченную в русле главной рукописной традиции часть первоначального повествования Кадлубка. В Малой Польше, где прежде всего сохранялась

и переписывалась Хроника, не были заинтересованы в сохранении памяти о деяниях гнезненского архиепископа, запись о которых сохранилась лишь в том экземпляре Хроники, который попал на земли Великой Польши. Стоит отметить также, что в Хронике Кадлубка все выступления церковных иерархов — заметные события в общественной жизни, и беглое упоминание архиепископа Якуба было бы единственным непонятным исключением.

Намеченная в этих рассказах линия получает развитие и завершение в заключительной, IV книге Хроники. В иной связи уже говорилось о важной роли, которую сыграл в событиях, связанных с низложением Мешко III, краковский епископ Гедко. Здесь важно отметить, что, согласно Кадлубку, именно епископ публично выступил против злоупотреблений приближенных князя, нарушавших установленные нормы, в защиту паствы, ставшей добычей хищных волков. «Не мог ведь милостивый пастырь, ставя под угрозу вечное спасение, отнестись с пренебрежением или обойти молчанием столь острое притеснение своей паствы» (IV, 2). Это смелое выступление навлекло на епископа гнев князя, который решил отправить его в ссылку, но, как отмечает Кадлубек, узнав об угрозах со стороны князя, мудрый епископ «и сам избег его козней и других научил, как могут их избежать» (IV, 3).

После низложения Мешко III имел место ряд столкновений между ним и новым краковским князем Казимиром, и после одного из таких столкновений в плен к Казимиру попали сын Мешко III Болеслав и его воины (IV, 16). Конец конфликту, согласно повествованию Кадлубка, положило вмешательство гнезненского архиепископа Петра, убедившего Казимира и его советников освободить пленных. В его уста хронист вкладывает речь, полную примеров из античной и библейской истории, свидетельствующих о том, что на благоволение Бога, пославшего Казимиру победу, следует ответить добрыми деяниями, а не безбожной кровавой местью (IV, 17). Казимир освобождает пленных, и это приводит к установлению долгожданного мира.

Анализ рассмотренных текстов показывает, что церковные иерархи предпринимают общественно значимые действия, которые неизменно получают самую высокую положительную оценку хрониста. Церковная иерархия выступает в текстах Кадлубка, как сила, препятствующая обострению конфликтов в обществе, указывающая правильный путь их разрешения. Вместе с тем церковь выступает и как сила, защищающая общество от несправедливых действий власти, добивающаяся восстановления норм права, нарушенных этой властью. В защиту же каких-то собственных прав церкви епископы у Кадлубка ни разу не выступают. Пропаганда в Хронике Кадлубка именно такого взгляда на роль церкви в общественной жизни сложилась в условиях характерной для рубежа XII—XIII вв. расстановки социальных сил в польском обществе. К этому времени, как уже отмечалось, сложился союз церковных и светских землевладельцев, добивавшихся ослабления позиций раннесредневековой монархии в обществе, превращения ее из господствующей силы в партнера формирующейся социальной элиты. Эта общая заинтересованность прочно объединяла церковную и светскую элиту общества в их противостоянии государственной власти. Неудивительно потому, что у Кадлубка церковная иерархия последовательно выступала как защитник общих интересов этих социальных слоев перед лицом государственной власти.

При рассмотрении вопроса о роли церкви в общественной жизни заслуживает внимания один важный идеологический аспект наметившегося противостояния. Авторитет государственной власти в обществе опирался на традиционные нормы «княжого права». Поэтому для достижения стоявших перед социальной элитой целей необходимо было эти нормы дезавуировать, показать возможность их замены другими, более совершенными. Отсюда интерес Кадлубка (очевидно, присущий не только ему одному) к идеям Иоанна Сольсберийского о различии между несовершенными «leges civiles» и вечно неизменным и совершенным «божественным правом». Несовершенные «leges civiles» нуждались в изменениях, чтобы приблизиться к нормам, если не «божественного», то хотя бы «естественного» права, сохранявшего в себе отблески этого высшего начала. Своими примерами Кадлубек, как представляется, стремился доказать, что борьба за достижение этой цели может быть успешной лишь под руководством церкви, обладающей знанием норм «божественного права» и готовой возглавить борьбу за изменение несовершенного светского законодательства. Так Кадлубек обосновывал ведущую роль церковной иерархии в складывавшемся союзе духовной и светской знати Малой Польши.

Еще в период раннего средневековья защита страны была одной из главных обязанностей правителя, и оценка его деятельности зависела от того, насколько успешно он справлялся с исполнением этой обязанности.

Кадлубек в этом отношении всецело следует за своими предшественниками. В его иерархии ценностей воинские доблести как правителя, так и простого воина, занимают видное место. Воину, бежавшему с поля битвы, вручают в подарок кудель, веретено и заячьи шкурки, и он вешается, не вынеся позора (III, 26). Одновременно с большим одобрением Кадлубек пишет о поступке воина, отдавшего в битве Болеславу III своего коня. За это князь возвысил его, обогатил и включил в ряды своих «рыцарей» (III, 26).

Характеризуя «дурного правителя» Помпилия (Помпея), запятнавшего себя убийством родственников, Кадлубек пишет, что он предавался удовольствиям в обществе женщин, был первым в бегстве, последним в сражении (I, 19). Его печальная судьба, его гибель не случайна. В доказательство этого Кадлубек приводит рассказ о Сарда-напале, проводившем свое время в обществе женщин и разделявшем их занятия, которому подданные отказали в повиновении (I, 20).

Однако подобный «дурной правитель» фигурирует лишь в повествовании Кадлубка о древнейшем периоде польской истории. Правители династии Пястов выступают на страницах его труда не только как умелые полководцы, но и как храбрые воины, несущие гибель неприятелю, врываясь в его ряды (примером могут служить рассказы о военных подвигах Болеслава III /III, 26/; о славных деяниях Казимира II /IV, 14/). Даже о старом и больном Владиславе Германе хронист записал, что, несмотря на свой преклонный возраст, он постоянно давал отпор врагам, нападавшим на Польшу (II, 22); маленького Лешко Белого хронист одобряет за его желание участвовать в военном походе, хотя он еще не может сражаться (IV, 24).

В основной части повествования Кадлубка княжеская власть выступает как сила, успешно защищающая страну от нападений врага, и такие ее действия постоянно получают высокую оценку. Примером может служить рассказ о войне Болеслава III и его воеводы

Скарбимира с нападавшими на Польшу поморянами. Описав их подвиги в войне с врагом, Кадлубек устами одного из епископов, участников диалога, констатирует, что эти подвиги совершались из любви к отечеству, и, приводя примеры подобных подвигов, совершенных героями античных времен, констатирует, что добродетель состоит в том, чтобы ценой собственного вреда положить конец общественным бедствиям (II, 26—27).

Чтобы создать у читателя впечатление об успешном выполнении правителями этой своей функции, Кадлубек умалчивает о фактах, которые такой оценке противоречат. Так, по его описанию, поход, предпринятый Фридрихом Барбароссой против польского князя Болеслава Кудрявого, закончился полной неудачей, когда немецкое войско было блокировано и оказалось перед угрозой голодной смерти (III, 30). В действительности поход завершился тем, что Болеслав Кудрявый принес ленную присягу императору[26].

В этой сфере отношений Кадлубек подчеркивает единодушие подданных и правителя. Описывая борьбу против войск напавшего на Польшу в 1109 г. императора Генриха V, он специально обращает внимание на то, что вместе с войском Болеслава III на немецких воинов нападали жители города Глогова, мужественно выдержавшие долгую осаду вражеской армии (III, 18).

Характеризуя эту сторону взглядов Кадлубка, следует отметить его убеждение в том, что враждебные и коварные соседи заслуживают сурового возмездия. Описания такого возмездия в Хронике встречаются неоднократно. Наиболее яркую характеристику таких действий обнаруживаем в рассказе о походе воинов Болеслава III на Галицкую землю. Воины сжигают города и села и убивают всех, кто попадается им навстречу, не щадя даже беременных женщин (III, 24). В другом разделе Хроники можно прочесть, как польское войско разоряет поселения прусов и сжигает находящиеся в них запасы хлеба (IV, 19).

В освещении всех этих вопросов Кадлубек выступает как продолжатель более ранних традиций польской общественной мысли, как апологет княжеской власти в еще большей мере, чем хронист начала

XII в. Галл Аноним, не скрывавший от читателя, что Польшу «топтали враги», когда по старости и болезни Владислав Герман был не в состоянии командовать войском (Галл. II, 10, 20).

Черты нового во взглядах Кадлубка проявляются в том, что в его повествовании князь-правитель уже не выступает как единственный защитник страны от нападений врага. В этой роли выступают в его Хронике также плоцкие епископы Симон и Александр, защищающие Мазовию от нападений прусов и поморян. Если Симон собирает воинов и побуждает их вступить в битву с грабителями-поморянами, то Александр сам становится во главе войска, являясь одновременно и епископом, и воином, за что, по оценке Кадлубка, он «заслуживает наивысшего восхищения» (III, 8).

Отношение к низам общества, к простым людям оказывается у Кадлубка разным в разных частях его труда. Забота о бедных, внимание к ним очевидно в I книге его Хроники. Появление института княжеской власти он связывает с появлением закона и установлением справедливости. Если ранее, пишет он, справедливо было то, что приносило пользу наиболее сильному и богатому, то с появлением законов власть должна больше заботиться о том, кто меньше может (I, 5). В этой же ранней части труда неоднократно говорится о том, что в древности Польшей правили люди «низкого и неясного происхождения», которые, однако, сумели дать отпор войскам Александра Македонского и Цезаря (I, 9,11). Рассказ о возвышении первого представителя династии Пястов, Земовита, сына простого крестьянина, хронист сопроводил рассуждением, что «благородное великодушие не всегда живет в городах, украшенных башнями, оно не пренебрегает и домами убогих» (II, 4). В соответствии со своим рассуждением о том, что такое справедливость, хронист записал о Болеславе Храбром, что тот «в делах людей притесняемых выступал не как судья, а как защитник» (II, 10).

Хотя Кадлубек признавал, что среди простых людей могут появиться личности, выдающиеся по своим достоинствам, он считал это явлением редким: «Чем является добродетель у человека низкого

1

На важность этих высказываний справедливо обратила внимание Б. Кюрбис // Mistrza Wincentego kronika polska... S. 41.

происхождения, — писал он, — солнцем у антиподов» (I, 12). Как целое простой народ неопытен и легко может стать добычей предприимчивого самозванца. Сообщение о самозванце Маславе, захватившем власть в Мазовии в 30-х гг. XI в., Кадлубек сопроводил историей о ремесленнике Гипандре, ставшем правителем македонцев. Он обещал понизить налоги, «и не подвела его наивность легковерной толпы» (II, 15).

Обращение к основной части повествования Кадлубка показывает, что положение простых людей, их судьба не входили в круг интересов магистра Винцента. XII век в истории Польши ознаменовался целым рядом войн между членами княжеского рода. Кадлубек порицает такие войны, в которых свои убивают своих (IV, 23), но, в отличие от древнерусских летописцев, он ни разу не упоминает об участи простых людей, прежде всего страдавших от таких войн. Когда Кадлубек обличает злоупотребления приближенных Мешко III, как пострадавшее лицо в его рассказе выступает знатный землевладелец. Когда он хвалит князя Казимира II за то, что тот одни налоги уменьшил, а другие совсем отменил (IV, 8), то явно одобряет меры, предпринятые в интересах землевладельцев, свергших Мешко III.

Можно отметить лишь одно исключение. Это комментарий Кадлубка к установлению запрета отбирать у крестьян коней, хлеб и солому при поездках вельмож по стране. В этой связи Кадлубек не только говорит о «бедных людях», страдающих от таких злоупотреблений. У него читаем, что эти злоупотребления давали «немалую причину для разбоев, а иногда и для убийств» (IV, 9). Здесь мы видим определенное понимание того, что злоупотребления могут создать угрозу общественному порядку. Однако следует иметь в виду, что для труда Кадлубка — это буквально единичное, уникальное высказывание.

В связи с отношением Кадлубка к социальным низам следует под иным углом зрения коснуться помещенного в его Хронике рассказа о восстании невольников во время отсутствия в стране Болеслава II. Хотя речь идет явно о сюжете литературного происхождения, как уже отмечалось выше, все же следует рассмотреть, как его описывает и оценивает Кадлубек. По его словам, «невольники» (servi), пользуясь отсутствием «воинов», склонили к сожительству с собой их жен и дочерей, а когда воины вернулись, они оказали им сопротивление. За это вернувшиеся подвергли «невольников» жестоким казням. Такую кару Кадлубек считает справедливой, а поступок жен называет ужасным и неслыханным преступлением, которое нельзя сравнить ни с каким другим поступком (II, 18). Очевидно, в восприятии Кадлубка их преступление было большим, чем преступление «невольников»[27]. Так резко осуждает хронист отступление от главных, основных норм общественного порядка.

Разумеется, следует быть осторожным в суждениях, имея дело с литературным сюжетом, привлеченным к тому же для того, чтобы показать особую роль церкви в обществе, но все же следует отметить, что в мировоззрении Кадлубка социальные низы (или какая-то их часть) могут восприниматься как враждебная сила, способная при благоприятной ситуации нарушить существующий общественный порядок.

Следует обратить внимание на одну важную особенность в повествовании Кадлубка. «Невольники» (servi) его рассказа далее в речи Болеслава II выступают как «plebs», без существования которого не может существовать и правитель, т.е. это понятие обозначает у Кадлубка собственно не рабов, а всю массу подданных низкого общественного положения. В этой связи заслуживает внимания замечание о возможной социальной функции такого использования «античной» терминологии. В заострении им в духе античных представлений оппозиции «servi» — «liberi», когда термин «servi» распространяется на все социальные низы, усматривают отражение стремлений польских землевладельцев второй половины XII в. усилить свою власть над зависимым населением.

Монарх и общество в Чешском государстве XII в.

  • [1] Bieniak J. Glos w dyskusji И Studia zrodloznawcze. T. XX. Poznan, 1976. S. 123—124. 2 Balzer O. Studyum о Kadlubku // Balzer O. Pisma posmiertne. T. I—II. Lwow, 1934—1935.
  • [2] См. об этом во вводной статье Б. Кюрбис в издании: Mistrza Wincentego kronika polska. Warszawa, 1974. S. 62—63, 65, 67. 2 Kodeks dyplomatyczny katedry krakowskiej sw. Waclawa. T. I. Krakow, 1874. №4. S. 8 in. 3 Об этом этапе в биографии Кадлубка см.: Grodecki R. Mistrz Wincenty Kadhibek biskup krakowski. Krakow, 1923. S. 18—28.
  • [3] Используется здесь по изданию: Magistri Vincentii Chronicon Polono-rum // Monumenta Poloniae Historicae. T. II. Lwow, 1872. 2 Balzer O. Pisma posmiertne. T. II. S. 75—86. 3 Cm. Bogucki A. Terminologia polityczna w Kronice polskiej Wincenta Kadhibka // Studia zrodloznawcze. T. XX. Poznan, 1976.
  • [4] См. в статье Б. Кюрбис в издании: Mistrza Wincentego kronika polska... S. 24. 2 BieniakJ. Polska elita polityczna XII w. (cz. III. D) 11 Spoleczenstwo Polski sredniowiecznej. T. IX. Warszawa, 2001. S. 48—51; Idem. Mistrz Wincenty о wspolczesnych mu Piastach // Europa srodkowa i wschodnia w polityce Piastow. Torun, 1997. 3 BieniakJ. Mistrz Wincenty w zyciu politycznym Polski przelomu XII—XIII ww. // Mistrz Wincenty Kadhibek (1150—1223). Czlowiek, dzielo, posmiertny kult i legenda. Krakow, 2001. 4 Smolka S. Mieszko Stary i jego wiek. Warszawa, 1959 (репр. издание 1881 г.). S. 290—302.
  • [5] Smolka S. Mieszko Stary i jego wiek. S. 658—660. 2 О несостоятельности предпринятых позднее попыток предложить иное толкование свидетельству Кадлубка см.: Флоря Б. Н. «Хроника» Винцента Кадлубка о переломе в жизни польского общества на переходе от раннего к развитому средневековью // Средние века. Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени. Вып. 68 (4). М., 2007. С. 93—96.
  • [6] Grodecki R. Dzieje zydow w Polsce do konca XIV w. // Grodecki R. Polska piastowska. Warszawa, 1969. S. 630—637. 2 Ibid. S. 619. 3 См. ст. XII. 1—-3 «Польской правды» XIII в. (Греков Б. Д. Избранные труды. Т. 1. М„ 1957. С. 422—423).
  • [7] Smolka S. Mieszko Stary... S. 300—301. 2 Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci (1034—1198). Praha, 1999. S. 283— 284.
  • [8] Smolka S. Mieszko Stary... S. 298—299.
  • [9] См. подробнее об этом: Флоря Б. Н. Два портрета идеальных правителей на страницах Хроники Галла Анонима // Анфологион: Власть, общество, культура в славянском мире в Средние века. К 70-летию Б. Н. Флори. М., 2008. С. 22—24. 2 Adamus J. О monarchii Gallowej. Warszawa, 1952. S. 97—105.
  • [10] См. комментарий Б. Кюрбис к польскому переводу Хроники // Mistrza Wincentego kronika polska... S. 185. 2 Boczar M. Czlowiek i wspolnota. Filozofia moralna, spoleczna i polityczna Jana z Salisbury. Warszawa, 1974. S. 155—156.
  • [11] См. комментарий Б. Кюрбис к польскому переводу Хроники // Mistrza Wincentego kronika polska... S. 88. 2 Сопоставление текстов см. Michalowski R. Ideologia monarchiczna Pi-astow wczesniejszego okresu // Imagines potestatis. Rytualy, symbole i konteksty fabulame wladzy zwierzchniej Polska X—XV w. Warszawa, 1994. S. 185—187.
  • [12] Bogucki A. Terminologia polityczna... S. 61.
  • [13] О такой роли «римской» терминологии у Кадлубка см.: Smolka S. Mieszko Stary... S. 362; Zientara В. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa, 1975. S. 100—101. 2 См. подробнее об этом в статье Б. Кюрбис // Mistrza Wincentego kronika polska... S. 41,45.
  • [14] Grodecki R. Zjazd Iqczycki 1180 г. II Grodecki R. Polska piastowska... S. 102 in.
  • [15] Russocki S. Poslugi komunikacyjne // Slownik starozytnosci slowianskich. Wroclaw etc., 1972. T. IV. S. 247 i n.
  • [16] Smolka S. Mieszko Stary... S. 363 i n.; Grodecki R. Dzieje wcwnqtrznc Pol-ski XIII w. // Grodecki R. Polska piastowska... S. 129—130.
  • [17] Grodecki R. Dzieje wewnQtrzne ... S. 179—180.
  • [18] Smolka S. Mieszko Stary... S. 369, 371; Zientara В. Henryk Brodaty... S. 100.
  • [19] Zientara В. Henryk Brodaty... S. 120.
  • [20] Boczar М. Czlowiek i wspolnota... S. 134, 137.
  • [21] Boczar М. Czlowiek i wspolnota... S. 35—36. 2 Ibid. S. 39. 3 Ibid. S. 135—136. 4 См. также: Lowmianski H. Religia slowian i jej upadek. Warszawa, 1979. S. 337—339.
  • [22] Boczar М. Czlowiek i wspolnota... S. 43, 46 i n. 2 См., например, заключение T. Грудзиньского, что для истории конфликта рассказ Кадлубка «nie ma wartosci zrddlowej i historyk musi ja eliminowac» (Grudzinski T. Boleslaw Smialy—Szczodry i biskup Stanislaw. Dzieje konfliktu. Warszawa, 1982. S. 155—156).
  • [23] Grudzinski Т Op. cit. S. 148—149. 2 Козьма Пражский. Хроника чехов. I, 10, 12, 13. 3 Plezia М. Retoryka mistrza Wincentego // Studia zrodloznawcze. T. XX. Warszawa, 1976. S. 93.
  • [24] О иерархии различных правовых систем у Иоанна Сольсберийского см.: Boczar М. Czlowiek i wspolnota... S. 39—43. 2 Ibid. S. 39. 3 Borawska D. Z dziejow jednej legendy. W sprawie genezy kultu sw. Stanislawa w Polsce. Warszawa, 1950. S. 20—25. 4 Мотив восходит, по—видимому, к Passio sancti Adalberti. См.: Флоря Б. Н. Христианство в Древнепольском и Древнечешском государстве во второй половине X — первой половине XI в. // Христианство в странах Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы на пороге второго тысячелетия. М., 2002. С. 231.
  • [25] Pomniki dziejowe Polski. Ser. 2. T. 8. Kronika wielkopolska. Warszawa, 1970. S. 85. 2 Цит. no: Smolka S. Mieszko Stary... S. 459. 3 Характерно, что в рассказе о войне магистр Винцент несколько раз упоминал о наборе Владиславом «иноземных» войск (III, 28), никак не комментируя этот факт.
  • [26] Grodecki R. Dzieje Polski sredniowiecznej. T. I. Krakow, 1926. S. 152 i n.
  • [27] Trawkowski S. Monarcha wobec ludu w swietle “Kroniki” Mistrza Win-centego // Czlowiek w spoleczenstwie sredniowiecznym. Warszawa, 1997. S. 371. 2 Ibid. S. 377—378.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >