Монарх и общество в Чешском государстве XII в. глазами хронистов

XII век в чешской истории, в особенности под углом рассмотрения отношений верховной власти и общества, хронологически ограничен двумя событиями: 1125 годом — переходом власти к Собеславу I и 1197 годом — получением королевской короны с правом ее наследственной передачи Пршемыслом Отакаром I. Эта дата, обозначившая поворот в чешской истории, начало ее нового периода, признается чертой, разделяющей раннее и зрелое чешское Средневековье, всеми историками, в том числе крупнейшими специалистами Й. Жем-личкой и его постоянным оппонентом В.Ваничеком, считающими концом «княжеского периода» именно 1197 г. XII век для Чехии — это завершение «княжеской эпохи», если пользоваться термином, устоявшимся в чешской историографии, переход к более высокому государственному статусу, что, безусловно, существенно изменило соотношение сил между верховной властью и чешским обществом, прежде всего знатью, дружиной и духовенством.

1

Pfehled dejin Ceskoslovenska. 1/1. Praha, 1980. S. 133—139, 187; Blahova M., FrolikJ., Profantova N. Velke dejiny zemi Koruny ceske. I: do roku 1197. Praha-Litomysl, 1999; Vanicek V. Velke dejiny zemi Kuruny ceske. II: 1197—1250. Praha; Litomysl, 2000. S. 15—-16; ZemlickaJ. Cechy v dobe knizeci (1034—1198). Praha, 2007.

Выбор первой даты — 1125 г. во многом обусловлен сменой главного исторического источника. Этим годом заканчивает свою «Чешскую хронику» Козьма Пражский. Этим же годом начинается фиксация событий другими хронистами, известными в науке под совокупным названием «продолжатели Козьмы». Именно они приводят те данные (факты и изредка комментарии), на основе которых мы можем не только реконструировать отношения в обществе, но и судить об интерпретации этих отношений самими хронистами, т. е. мы можем определить оптику хрониста как представителя той или иной социальной группы и даже политической группировки чешского общества. Корпус текстов продолжателей Козьмы Пражского является сложносоставным. Источниковедческий анализ этого источника сделан чешскими исследователями при публикации хроники в XIX в.[1] В отечественной науке он представлен в книге Л. П. Лаптевой. Суммарная характеристика специфики каждого текста и взглядов их авторов дана в фундаментальном труде чешских историков.

Все произведение принято разделять на две большие части — Первые продолжатели Козьмы и Вторые продолжатели Козьмы. В свою очередь Первые продолжатели состоят из двух частей: хроники Сазавского монаха и хроники Вышеградского каноника. Первая из них, написанная в Сазавском монастыре в 1177 г., непосредственно продолжает Козьму Пражского и доводит повествование до 1162 г. Сведения хроники надежны, изложение отличается объективностью и беспристрастностью, как отмечает Л. П. Лаптева. К этому необходимо добавить, как уже отмечали чешские историки, что именно Са-завский монах, говоря о борьбе Собеслава I с императором, формулирует идеологему чешского патриотизма, прямо связывая ее с моделью

политической власти в Чехии. В целом же сочинение имеет характер монастырской хроники, ограниченной кругом интересов своей обители. Вышеградский каноник излагает события с 1125 г., его повествование отличается по характеру освещения событий. Автор — хорошо образованный чех, свидетель и очевидец многих описываемых им событий, его хроника весьма достоверна, по своим политическим убеждениям он приверженец Собеслава I, которого и прославляет в своем сочинении[2]. Он также уделяет значительное внимание отношениям монарха и знати, приводит красочные рассказы о заговорах против князя и их последствиях, подчеркивает сакральный аспект чешского патриотизма, связанный со спецификой культа св. Вацлава. Эти особенности обусловлены тем, что хроника возникла в привилегированном монастыре, находившемся под особым покровительством чешских князей. Поэтому она отражает взгляды как светских патронов монастыря, так и определенных церковных кругов. Ф. Кут-нар и Я. Марек, анализируя взгляды хрониста, употребляют термин «феодальный патриотизм», показывая, что хронисту присуща «живая национальная остро антинемецкая направленность, реалистическое видение мира и жизни». Св. Вацлав предстает как «отец чешского народа, наследник чешской земли, а чехи — как его семья». Тем самым хронист, по сравнению с Козьмой Пражским, делает новый шаг в утверждении государственно-правовой функции святовацлавского культа и, что самое важное, «в рамках христианского мышления формулирует политическое понятие чешского народа и государства».

Вторые продолжатели Козьмы — это комплекс повествований, состоящий из нескольких частей, выделенных исследователями из единого текста, составленного и отредактированного в начале XIV в. В него входят:

  • 1. Выписки из хроник Винценция и Ярлоха начиная с 1154 г., а также выписки из «Пражских анналов».
  • 2. Чешские летописи с 1196 г. до 1278 г.
  • 3. История Вацлава I.

  • 4. История Пршемысла Отакара II.
  • 5. «О тяжких годах после смерти короля Отакара».
  • 6. Заключение составителя всего текста.

Изложение событий доведено до 1283 г. Источник характеризуется фрагментарностью и компилятивностью[3]. Как единое, цельное произведение (без вычленения составных частей) «Вторые продолжатели Козьмы», как и было задумано их редактором-составителем начала XIV в., впервые изданы М. Благовой и 3. Фиалой в 1974 г. в серии исторических источников, издаваемых крупнейшим чешским книгоиздательством «Свобода». Публикация восстанавливает целостность источника, однако, это не оригинальный латинский текст, а его перевод на современный чешский язык. Для нашей темы интересен первый из вышеуказанных текстов, относящийся к XII в., однако он очень лаконичен и сух, лишь яркий рассказ о доблести чешского войска под командованием Владислава II при взятии Милана императором Фридрихом Барбароссой нарушает монотонность хрониста.

Хроники пражских клириков Винценция и Ярлоха содержат мало материалов, интересных для нашей темы, но они важны своей интерпретацией событий, в особенности хроника Ярлоха, автор которой проявляет себя убежденным сторонником не только княжеской власти, но и единства — симфонии — светской и церковной властей, феноменальным образом осуществившегося, когда пражский епископ Индржих Бржетислав стал по воле императора чешским князем, то есть соединил в своих руках митру и корону. Сам хронист Ярлох был немцем (его настоящее имя — Герлах), членом ордена премонстратов, с 1177 г. он подвизался в Чехии. В дьяконы

его в 1184 г. рукоположил сам пражский епископ Индржих Брже-тислав. В этом факте, очевидно, и надо искать истоки прославления хронистом деяний епископа, ставшего князем. В 1187 г. двадцатипятилетний будущий хронист стал аббатом Милевского монастыря в Чехии. Свою хронику он написал в начале XIII в. В ней, как справедливо отметил Б. Н. Флоря, он постоянно осуждает чешскую знать за ее вероломство (perfidia) и одновременно одобряет вмешательство императора в чешские дела, поскольку оно поддерживает верховную власть князя и власть императора над Чехией как над любой другой страной Империи[4]. Вряд ли справедливо считать Ярлоха лишь сторонником церкви, критикующим чешских князей и положительно оценивающим стремление императора ослабить чешское государство. Хронист выступает как выразитель имперской позиции, для которой важно укрепление вертикали светской власти и ее союз с церковью в рамках Империи. Винценций, придворный хронист Владислава II (середина XII в.), также занимает позицию, осуждающую властолюбие чешской элиты. Ядром его повествования стало описание похода Фридриха Барбароссы в Италию в 1158 г., когда чешские войска Владислава II отличились при взятии Милана. Хронист был свидетелем этого события, что придало черты мемуарности его хронике, в целом представляющей внешнюю политику Владислава II.

Можно утверждать, основываясь на анализе текстов, что ни один из продолжателей Козьмы не выражает интересы чешской светской знати, наоборот, большинство хронистов явно стоит на стороне монарха, пражского князя, отстаивая его интересы прежде всего в не прекращавшейся весь XII в. борьбе между князьями из правящего рода Пршемыс-ловцев за пражский престол, тот стародавний каменный трон, который еще князь Борживой в IX в. поставил посередине Пражского Града, символизируя, как справедливо считал Д. Тршештик, переворот в общественном устройстве — переход не только к единству чешских племен, но и к доминированию пражского князя над остальными членами

рода[5]. Междоусобия князей-Пршемысловцев собственно и составляли главное содержание, наряду с военными походами в зарубежные страны, рассказов Продолжателей Козьмы. Также эти хроники выражают церковную точку зрения на происходящие события, формулируемую высшим клиром. Чешской знати, элите общества, как и остальным его слоям, они уделяют внимание лишь постольку, поскольку они принимали участие в междоусобной борьбе князей, сами по себе они, за редкими исключениями, не становились объектом внимания хронистов. Поэтому из хроник мы ничего не можем узнать об эволюции чешской знати, дружины, клира, крестьянства в XII в., об изменении экономической базы страны и трансформации самого социума. Источником для такого анализа служит актовый материал, великолепно исследованный чешскими историками, выяснившими существенные изменения, происходившие в экономическом и социально-политическом развитии чешского общества именно в XII в.

В чешской исторической науке XII столетие изучено весьма основательно. Кроме довольно схематичного и неполного в смысле изложения исторических событий XII в. анализа в коллективном обобщающем труде «Обзор чехословацкой истории» имеется целый ряд работ монографического характера, посвященных государству Прше-мысловцев. Все они базируются на фундаментальном труде классика чешской исторической науки Вацлава Новотного, создавшего в первой половине XX в. целостную картину чешской истории IX— XIII вв. Во второй половине XX в. с марксистиских позиций эпоху Пршемысловцев анализировал крупный знаток этой эпохи Зденек Фиала, которому оппонировал Ростислав Новый, не разделявший

теорию о феодальном закабалении крестьянства в раннем Средневековье[6]. В центре их внимания находилось государство и общество, характер их развития, центральноевропейская специфика, однако Чехия рассматривалась ими достаточно изолированно, без широкого европейского контекста. Работы Душана Тршештика 1980-х гг. произвели настоящий переворот в интерпретации чешской истории раннего Средневековья. Собственно XII в. он не уделял специального внимания, однако его общая концепция раннего Средневековья с его спецификой верховной власти князя и большим значением дружины как сообщества свободных людей, образующих «политическую нацию», оказала сильное влияние на историографию. Отражению идеологии общества в искусстве раннего Средневековья посвящено исследование «Романское искусство в Чехии и Моравии», написанное Д. Тршештиком и искусствоведом А. Мерхаутовой и ставшее образцом анализа идеологем в невербальных источниках. Из концепции Д. Тршештика исходит Йозеф Жемличка, многочисленные работы которого, от статей до солидных монографий, составляют основной корпус исследований о пршемысловском государстве. Его книги, издаваемые и переиздаваемые большими тиражами ведущими издательствами, очень популярны в современном чешском обществе, взгляды которого на раннее Средневековье они во многом и формируют. Й. Жемличка детально прослеживает эволюцию чешского общества, его различных слоев и, что самое главное, рассматривает чешскую историю в широком международном контексте, прежде

всего связи Чешского княжества с Империей и ее политикой. Далее мы остановимся на взглядах Й. Жемлички по ряду конкретных проблем, сейчас же отметим, что и в его капитальном труде «Чехия в княжеский период (1034—1197)» отношениям княжеской власти и того слоя, который позднее получит название шляхты, уделено не столько внимания, сколько эта тема заслуживает. Он также слишком скупо цитирует источники, оставляя вне своего текста некоторые любопытные детали и факты, приводимые хронистами. Это позволяет нам более подробно останавливаться на сообщениях хроник. Итогом исследований государства Пршемысловцев стала огромная по объему коллективная монография чешских авторов «Пршемысловцы. Создание чешского государства»[7]. Наряду с собственно чешскими историками пршемысловскую Чехию исследуют моравские историки. Вратислав Ваничек по многим позициям оппонирует Й. Жем-личке, в центр своего внимания он ставит структуру и эволюцию чешской и моравской шляхты. Моравские историки более молодого поколения заняли критическую позицию по отношению к чешским коллегам также в вопросе государственности. Они считают, что самостоятельность и специфичность государства Пршемысловцев — это скорее концепт чешской историографии XIX—XX вв., и предлагают рассматривать раннесредневековую историю страны в широком контексте имперской и восточноевропейской истории, что позволяет сделать вывод о глубокой интеграции Пршемысловцев и их владений в имперские структуры. Интересующий же нас аспект — рефлексия общественной мысли, выражаемая хронистами той эпохи, по пово

ду исторических событий и эволюции общества и власти в чешской историографии не стал предметом специальных исследований.

Чтобы понять, как общественные связи и их трансформация осмыслялись общественным сознанием, следует начать с характеристики перелома в положении знати в XII в., приведшего к изменению ее отношений с верховной властью.

Институция монарха не претерпевает каких-либо принципиальных изменений по сравнению с XI в. Пражский князь по-прежнему является главой дружины, верховным сувереном многочисленных удельных князей, связанных с ним родовыми узами, и воплощает в себе идею государства. Он эффективно осуществляет управление страной через систему крепостей, охватывающую всю территорию страны. Получение Владиславом II в 1158 г. королевского достоинства от императора Фридриха Барбароссы в сущности ничего не изменило ни в положении Чехии в системе Империи, где владыка Чехии занимал место после имперских князей, ни в отношениях чешского монарха и чешской знати. «Королевский эпизод», оказавшийся кратковременным, поскольку корона в силу ряда обстоятельств не перешла по наследству, лишь подчеркнул другую проблему — степень зависимости пражского князя от Империи. На протяжении всего XII в. императоры (или римские короли) предпринимали вмешательство в чешское престолонаследие, самолично назначая нового князя, что шло в разрез с традициями свободного избрания «всеми чехами» своего князя из рода Пршемысловцев. Нарушая прерогативу чехов, император ставил в прямую зависимость от себя их князя, поэтому повышение статуса последнего до королевского лишь акцентировало эту зависимость и, естественно, не могло приветствоваться чешской знатью. Многочисленные в XII в. «назначения» императорами чешских князей делают чешскую княжескую институцию все менее зависимой от избирательного волеизъявления чешской знати. Однако, привязанная к политике императора, она обретает увеличивающуюся самостоятельность во внутриполитической системе страны. С одной стороны, знать недовольна таким нарушением своих стародавних прав, дававших возможность влияния на внутреннюю политику, ограничением своих привилегий. С другой стороны, имперские «назначения» чешских князей влекли за собой более активное участие этих князей, а соответственно и всей дружины, в многочисленных, практически перманентных войнах, которые вели императоры в Германии и особенно в Италии. Тем самым дружина получала надежный источник дохода, обеспечивающий ее существование и функционирование. Участие в императорских походах также давало возможность дружинникам прославиться своими подвигами, т. е. влияло на упрочение категории рыцарской чести и доблести, игравшей одну из основных ролей в становлении идеологии чешского дворянства. Очевидно в силу приведенных соображений чешская знать в XII в. фактически не сопротивлялась (за исключением поддержки Собес-лава I, отстаивавшего право выборности от посягательств Лотаря III) «назначениям» своих князей, производимых императорами.

Таким образом, эмансипация княжеской власти от чешской знати шла за счет усиления ее зависимости от Империи. Балансируя на этом, чешские князья в некоторых случаях усиливали свою личную власть (Собеслав I, Конрад Ота), но в целом XII в. прошел под знаком ослабления верховной власти. Этому способствовали также очень частая смена князей на пражском престоле, постоянные княжеские усобицы, свержения князей знатью. Чехарда на Пражском Граде также не в последней мере была вызвана фактором резкого увеличения рода Пршемысловцев. «Слишком много князей», как выразился кто-то из историков. Почти каждый из них стремился к большей власти, что постоянно дестабилизировало внутреннюю обстановку. Наибольшую опасность для пражских князей представляли претензии их моравских родственников, что в итоге привело к обретению Моравией автономного политического статуса. Это самостоятельная и довольно сложная проблема, постоянно приводящая к конфронтации современных чешских и моравских историков, но не имеющая прямого отношения к нашей теме.

Значительно большую трансформацию, чем институт княжеской власти, в XII в. претерпел социальный слой, который несколько позднее получил наименование шляхты (чеш. slechta, ее представитель — slechtic). Формирование этого слоя шло на протяжении X—XII вв. Государство Пршемысловцев развивалось без старой, родовой аристократии. Главной не только военной, но и социальной силой была дружина, из рядов которой и формировалась шляхта[8]. Она полностью зависела от князя, что обеспечивало их союз и его относительную прочность. По отношению к этому слою источники употребляют разные термины: optimates, comites, primates, barones, maiores, princi-pes, nobiles. Современные чешские историки справедливо считают их синонимами, переводимыми на чешский язык одним термином — predaci, что соответствует древнерусским терминам «первые люди», «лучшие люди»; в современном русском языке predaci, как представляется, адекватны «лидерам». Весь социальный слой с некоторыми допущениями, учитывая будущее развитие, по-русски лучше называть шляхтой или дворянством. Знать, т. е. «лучшие люди» — лидеры составляли верхушку этого социального слоя, образуя особую социальную группу со своими интересами.

К рассматриваемому кругу терминов также необходимо отнести выражение «все чехи» (omnes Boemi) или просто «чехи». Это отнюдь не все племя чехов — свободных людей, установивших демократические порядки, как считала наука XIX в. Современная историография понимает под ним определенный социальный слой. Д. Тршештик дал ему новое определение: «все чехи» - это узкий слой лиц, формирующаяся шляхта, присвоившая себе «демократическую» идеологию родоплеменного строя. Исходя из этой дефиниции Й. Жемличка более подробно рассматривает проблему. Для него «чехи» («Cechove») не только племя (gens), не только этническая, но и прежде всего социально-политическая общность («narod») свободных мужей. Этот социальный слой в раннее Средневековье чрезвычайно широк, он объединяет людей очень разного положения от вельможи до княжеского крестьянина. Именно он в сфере идеологии, связанной со спецификой чешского религиозно-исторического сознания, образует «челядь святого Вацлава» как «военного правителя» «всех чехов». Слово «челядь», употребляемое современными историками (чеш. celed’), в латинских источниках фигурирует как familia, что лучше было бы переводить как «семья», поскольку

в семье имеются старшие и младшие (соответственно «оптиматы» и простые дружинники), термин же «челядь» их всех уравнивает, хотя и подчеркивает их подчиненно-родственное положение по отношению к святому патрону. К «чехам» также принадлежали клирики, особенно высшие, хотя непонятно, входили ли в число «чехов» клирики-немцы, не имевшие никаких чешских корней, вроде аббата-хрониста Ярлоха или пражского епископа Менхарта. И. Жемличка в своих трудах всегда ставит слово «чехи» в кавычки, подчеркивая тем самым, что это прежде всего политоним. Исследователь показывает, что именно этот слой участвовал в сеймах, избирал князя, являясь «политическим чешским народом»[9].

Постепенно из него выделяются лидеры — группа людей, влияющих на принятие государственных решений. Именно их и обозначают источники теми терминами, которые были приведены выше. Эта группа лидеров тесно связана, с одной стороны, с дружиной, с другой стороны, с князем, именно они занимают должности при дворе и на градах, толпятся у трона, имеют решающее влияние на выборах князя. Они — элита войска и ядро того слоя, который уже обозначается как «nobiles», «благородные». Их nobilitas детерминировалась «высокой» княжеской службой, верностью, мужеством и богатством. Именно они составляли высший слой дружины, называемый хронистами «milites primi ordinis» — «воинами первого ранга», а также «щитом страны». Князь считал себя обязанным им, искал их поддержки, раздавал им военную добычу (трибут) и бенефиции. Из этой элиты и формировались управители крепостей-градов и военачальники. Другая часть дружины, очевидно, количественно большая, называлась «milites secundi ordinis» — «воинами второго ряда». И. Жемличка отмечает пестроту этого слоя, в который входили рядовые дружинники, а также княжьи крестьяне и министериалы, часто привлекавшиеся в войско в качестве вспомогательной военной силы. В исторической перспективе, обозначившейся именно в XII в., расслоение «всех чехов» на первый и второй ранги вело к образованию двух дворянских сословий — панов и рыцарей, составлявших

вместе шляхту, т. е. собственно государственно-политическое общество[10].

В середине XII в., как считают все исследователи, начинаются серьезные изменения внутри слоя свободных чехов. Стартует колонизация, в процессе которой земля приобретает большую ценность, чем военная добыча. «Лучшие люди» начинают концентрировать в своих руках значительные земельные владения с подданными и кормиться с них. Именно эти приобретения вели к изменению общественных отношений: дворянство приобретает независимые от княжеской власти источники доходов и становится заинтересованным в освобождении этих владений от воздействия государственных институтов. У монарха и дворянства формируются разнонаправленные интересы. В XII в. знать еще живет доходами от государственных институтов, но по мере развертывания процесса колонизации становится все менее зависимой от центральной власти.

Со второй половины XII в. термин «чехи» стал относиться только к лидерам, обозначая элиту страны. Когда хронисты говорят о собрании «всех чехов», об участии «чехов» в политических и репрезентативных акциях, то ясно, что это лидеры, поскольку реальных «всех чехов» попросту не могли вместить в себя те пространства, в которых эти акции разыгрывались. Очень важно отметить, что, несмотря на выделение лидеров, они для обозначения своей группы продолжают использовать старую терминологию, относившуюся ко всем членам племени. Таким образом они становятся «солью народа», что позволяет им не только выступать от имени этого народа, но и манипулировать им в своих целях. В глазах своего князя и Империи они становятся репрезентантами всей страны и ее населения, что повышает их общественный престиж. Это обстоятельство особо подчеркивает В. Ваничек, говоря об интегративных процессах в генезисе шляхты. Он показал, что категории чести и знатности могли проявляться только в системе государства с его суверенитетом и целостностью территории. Эталон вассалитета как «постоянства в преданности» и «мудрости в советах» успешно работал не на уровне

реальных дел, а на уровне идеологии, обосновывая получение бенефициев наиболее именитыми, «благородными» дружинниками. В. Ваничек также отмечает расслоение дружины в XII в., называемое им феодализацией дружины, и, с середины XII в., превосходство высшей знати, выступающей как самостоятельный политический конструктивно действующий коллектив[11]. Наряду с дезинтеграционными устремлениями знати в XII в., акцентируемыми Й. Жем-личкой, В. Ваничек обращает внимание на центростремительные, интеграционные тенденции, поскольку именно служба князю являлась единственным путем к нобилитации. Отсюда следует заинтересованность шляхты в монархе. Однако надо отметить, что шляхта, безусловно будучи заинтересована в существовании самой институции монарха, отнюдь не стремилась к политической стабильности в стране. Частые смены персон на княжеском престоле приносили ей новые блага, бенефиции и привилегии от нового князя, заинтересованного в поддержке со стороны знати. Конечно, при этом отодвигалась от трона та часть знати, которая поддерживала предыдущего князя и вперед вырывалась новая, по возрасту более молодая часть знати, оттеснявшая старую. Так осуществлялась регенерация слоя в целом, поддерживавшая его жизнеспособность и дававшая силы к дальнейшему росту. Собственно говоря, шляхта была заинтересована в государственных переворотах до тех пор, пока она не создала себе крупных земельных владений, требовавших внутриполитической стабильности.

Генезис шляхты в XII в. сопровождался формированием ее идеологии, обстоятельно исследованной В.Ваничеком. Он подчеркивает, что знать осознавала себя сотворцом государства, его, наряду с монархом, воплощением. Так формировалось дуалистическое понимание государственной власти, оформившееся впоследствии в систему сословной монархии. Й. Жемличка не склонен считать шляхту государствообразующим элементом, настаивая на безусловном лидерстве монарха, воплощавшего именно в себе государственное начало,

поэтому он называет раннесредневековую Чехию не «чешским», а «пршемысловским» государством[12].

Шляхта вырабатывает свою идеологию, отражающую ее интересы. В конце XII в. она уже осознает свою избранность, привилегированность, передающуюся по наследству, «по крови». Так, богатейший вельможа конца XII в. по имени Благословенный Грозната подчеркивал, что благородство основывается не только на держании бенефициев или на патримониях, но и на принадлежности к избранному сообществу «primates» — «первых людей». В. Ваничек отмечает, что в середине XII в. меняется понимание категории преданности. Со всей дружины она переходит как некий «категорический императив» на небольшой круг лиц и родов, лично связанных с монархом. Проводится политика систематической придворной приязни, гарантировавшая князю гораздо большую дееспособность.

С 1180-х гг. в дружине уже явно доминируют «воины первого ранга», лучшие роды имеют свои гербы. Идет феодальная экспансия шляхты, задержанная, однако, обновлением сильной монархической власти Пршемыслом Отакаром I. На протяжении всего XII в. внешняя политика остается чрезвычайно активной. Это говорит о том, что шляхта продолжает быть кровно заинтересованной в трибуте, военной добыче, по-чешски — «корысти». Очевидно, несмотря на отмечаемый исследователями процесс «феодализации шляхты», все же не он определял позиции этого слоя в XII в., а старый, традиционный тип функционирования дружины. Иная ситуация, когда шляхта начнет сопротивляться походам короля, обозначится в XIII в., что будет связано с ее новыми, землевладельческими интересами.

Хронисты XII в. подробно не рассказывают об участии шляхты в походах, о подвигах, деяниях чешских рыцарей, что невыгодно отличает чешскую хронистику от западноевропейской. Есть лишь два исключения: рассказы Сазавского монаха и Вышеградского каноника о битве чехов против императора у Хлумца в 1126 г. и о доблести чехов при взятии Милана в 1158 г. Возникает вопрос, почему чешские

хронисты остались чужды жанру рыцарских деяний, ведь вряд ли их не было в действительности. С хронистикой контрастирует бытование в устной традиции жанра эпических песен. Так, в более поздней (начала XIV в.) так называемой Хронике Далимила рассказ о миланской победе и подвигах чехов дан намного ярче и подробнее, чем у Винценция, поскольку автор использовал популярные в тогдашней Европе сказания о доблести чехов, проявленной ими в составе армии императора Фридриха Барбароссы. Как уже отмечалось, политическая позиция всех хронистов была четко прокняжеской, поэтому им не было никакого резона воспевать подвиги «лучших людей», потенциально представлявших оппозицию центральной княжеской власти. Хронистики, связанной с дворами «лидеров чехов», в Чехии не существовало. В результате под пером хронистов возникал образ единой дружины, некоего боевого целого, никак внутренне не дифференцированного, всецело подчиненного инициативам князя-полководца. Тем самым фигура последнего приобретала еще большее значение благодаря ореолу единственного воителя, некоего совокупного тела чешских воинов.

Исследователи, подробно анализировавшие историю XII в., не ставили, как это ни покажется странным, вопроса о соотношении интересов и целей оппозиционной части шляхты и князей-Пршемысловцев, выступавших против пражского князя. Другими словами, остается невыясненным, кто кого использовал в своих целях. Становились ли князья-Пршемысловцы игрушкой, неким квазилегитимным щитом в руках шляхетской оппозиции против центральной власти, или же сами князья-Пршемысловцы использовали недовольных лидеров «чехов» для достижения своих политических целей, как правило для борьбы за пражский престол. Княжеские междоусобицы усугублялись тем, что в Чехии было «слишком много князей». Каждый стремился к увеличению своей власти и владений-уделов. В непрекращав-шейся внутридинастической борьбе шляхта должна была занимать и фактически занимала, как мы увидим, ключевое место, ибо от ее

1

FRB. III/1 Кар. XLVII. Об этом см.: Blahova М. Ceska rymovana kro-nika tak feceneho Dalimila // Kronuka tak feceneho Dalimila. Praha, 1977. S. 196.

поддержки зависела судьба того или иного претендента на трон. Но, рассматривая внутридинастические конфликты, можем ли мы считать их формой борьбы между элитой и центральной властью? Хро-нистика не дает нам какого-либо материала для решения этого вопроса. Представляется очевидным, что интересы князей-претендентов и оппозиционных лидеров шляхты часто могли совпадать, и эти две социально-политические силы нуждались во взаимной поддержке. Такое положение делало центральную княжескую власть весьма неустойчивой, что и демонстрирует история Чехии XII в.

Анализ текстов хроник позволяет достаточно полно выявить характер отношений между центральной властью - пражским князем и чешской знатью — формирующейся шляхтой, образующей дружину князя, а также с клиром. Таким образом мы также выявляем оптику хронистов, другими словами — общественную мысль, выражающую свою позицию по вопросу отношений власти и общества.

В 1125 г. князь Вратислав I, перед смертью помирившись со своим братом Собеславом, передал ему трон. Ясно, что передача прошла без традиционной процедуры избрания, но при четко выраженном одобрении знати. Сазавский монах зафиксировал, что Собеслав I был «возведен на престол отцовской славы при восторженных криках всех лучших людей»[13] и в стране наступила всеобщая радость. Попутно отметим, что хронист здесь описал старую чешскую традицию приветствовать избрание, интронизацию нового правителя громкими криками одобрения всех присутствующих, что подтверждало, легитимизировало само избрание. Это как бы голосовая печать на устном акте выборов. Интересно, что этот обычай, исчезнувший в XIII в. с превращением княжеской власти в королевскую, наследственную, был воскрешен Карлом IV в середине XIV в. в составленном им Уложении о коронации чешского короля, согласно которому при акте интронизации в соборе св. Вита «все присутствующие» т. е. элита общества, должны были по-чешски троекратно крикнуть «Radi, radi, radi!». Реконструкция древнего «демократического» обычая одобрения возгласами нового избранника для Карла IV являлась

частью обширной идеологической программы легитимации своей власти и того, что можно назвать ретроспективным патриотизмом, включавшим обновление символики и традиций былых времен. Но здесь нам важно другое, а именно то, что в понятие государственнопатриотической традиции прочно вошло представление о выборности монарха, причем «всеми чехами», под которыми уже совершенно очевидно понимались лишь «первые люди», лидеры, репрезентировавшие всю шляхту и выражавшие ее волю. Демократический имидж сохранялся при существенном, направленном в сторону элитарности, изменении состава электората.

Далее следует рассказ хрониста — Сазавского монаха о битве у Хлумца (1126 г.), в котором главным тезисом является отстаивание принципа выборности чешского князя. Хронист повествует о том, что моравский князь Ота, кстати старший на то время в роде Пршемыс-ловцев, обвинил Собеслава перед императором Лотарем III в узурпации пражского трона, который, как считал Ота, «по наследственному праву был определен ему и обещан присягой всех вельмож чешской земли»[14]. Как видно из этой формулировки, Ота ссылается не на акт избрания, а лишь на обещания знати, апеллируя главным образом к традиции перехода трона к старшему в роде. Далее в хронике приводятся фиктивные речи Лотаря III и Собеслава I, в которых четко излагается имперская и чешская позиции по вопросу выборности чешского князя. Начиная поход против Чехии император заявляет, что выборы чешского князя могут совершаться только с разрешения императора. Собеслав I отвечает ему, что традиционно выборы князя никогда не были в компетенции императора, но «всегда зависели от воли лидеров (principes) чешской земли», император лишь утверждает избранника, передавая ему Чешское княжество в ленное владение. Собственно говоря, сопоставляя тезисы Оты и Собеслава I, мы видим столкновение двух концепций престолонаследия: по старшинству в роде, и тогда функция избирателей сводится лишь к фиксации этого права, или по праву самого избрания, и в таком случае резко возрастает зависимость кандидата от воли электоров. Отстаивая вторую позицию, Со-

беслав I выступает, главным образом, защитником электорских прав «всех чехов». Это нужно ему прежде всего для консолидации шляхты в борьбе с агрессией Империи, которая в свою очередь укрепляет его внутриполитические позиции. Конечно, Собеслав I лукавит, ведь сам он получил трон не в результате выборов, а по воле Владислава I, поддержанной знатью. Выдуманная речь, очевидно, нужна хронисту для изложения четкой позиции Чехии в ее отношениях к Империи, а не для поддержки прав знати, так как при дальнейшем изложении он всегда будет на стороне монарха в его борьбе со знатью.

После битвы у Хлумца, в которой пал Ота и чуть не попал в плен Лотарь III, Собеслав I делает мудрый политический шаг, примирившись с императором и торжественно обставив акт получения в лен Чехии от императора. Князь добился своего: император был вынужден лишь подтвердить его избрание. Важно подчеркнуть, что хронист акцентирует согласие на всю эту процедуру, полученное Собес-лавом I от чешской знати, ибо акт принесения вассальной присяги происходит в присутствии «нескольких вельмож»[15].

Очень важен сакральный элемент в концепции власти, представленной в хрониках. Конечно, все хронисты исходят из убеждения в божественном происхождении власти чешского князя и поддержке ее Богом. Тем самым князь как властитель Dei gratia отделяется от остального общества. К божественному покровительству, общему топосу Средневековья, прибавляется покровительство земских святых патронов, прежде всего св. Вацлава, что значительно расширяет сферу сакрального заступничества с одного князя на «всех чехов» — «челядь святого Вацлава». Этот аспект способствует сплочению князя и шляхты на уровне, который можно обозначить как этно-социо-государственно-сакральный. Сазавский монах подчеркивает душевное спокойствие Собеслава I незадолго до битвы у Хлумца, вкладывая в его уста следующую фразу: «Я полагаюсь на милосердие Божие и на заслуги святых мучеников Христовых Вацлава и Войтеха в том, что земля наша не будет отдана в руки чужаков». Затем князь, «обратив мысли свои к Богу, посетил все храмы и взывал к Богу о помощи и охране против своих врагов».

Ротонда св. Георгия на горе Ржип.

Чехия. 1126 г., современное состояние после реставрации.

Зноймо. Ротонда св. Екатерины.

Роспись с изображением князей из династии Пршемысловцев.

Ок. 1134 г.

Динарии Собеслава I с изображениями дружины и ангела.

Чехия. 1125—1140 гг.

Динарии Владислава II: император Фридрих Барбаросса передает королевскую корону Владиславу II; два ангела держат крест.

Чехия. 1158—1172 гг.

Рельеф с изображением получения Владиславом II королевской короны. Прага. 1172 г.

Королевская печать Владислава II: св. Вацлав на троне.

Чехия 1169 г.

Королевская печать Владислава II: Владислав II на троне.

Чехия 1169 г.

Другой «продолжатель Козьмы», Вышеградский каноник, в рассказе о битве у Хлумца гораздо более сильно выделяет сакральный аспект, связанный с чешской святовацлавской историкопатриотической традицией[16]. Для него победа чехов — это знак небесного заступничества св. Вацлава как небесного патрона Чехии и «всех чехов», а также как ее «вечного правителя». Специфика культа св. Вацлава, его уникальность в средневековой Европе хорошо исследована. Здесь важно отметить, что хронист активно использует семантику святовацлавского культа для обоснования не только сопротивления Империи, но и для консолидации чешского общества. Св. Вацлав поддержал чехов, следовательно, моравский князь Ота выглядит как отпавший от «семьи святого Вацлава», как предатель, обратившийся за помощью к неприятелю. В рассказе Вышеградско-го каноника государственно-патриотическое и сакральное образуют органическое и нерасторжимое единство. Возникает вопрос, почему сакральная идеологема так слабо присутствует в рассказе Сазавско-го монаха, тоже, естественно, клирика. Объяснение этому видится в том, что Вышеградский каноник, очевидно, стоял гораздо ближе к князю, находясь в его резиденции в Вышеграде. Связь Вышеград-ского капитула с дворцовым окружением князя и с ним самим была гораздо более тесной, чем у Сазавского монастыря, переживавшего в XII в. период упадка и превратившегося в провинциальную обитель.

Добавляя в рассказ о битве элемент сакрализации Вишеградский каноник продолжал создавать государственную идеологему небесного покровительства чехам и их властителю. Хронист ничего не говорит об обмене мнениями по вопросу о выборности чешского князя, в то же время унижая Лотаря III, титулуя его «король Саксонский», хотя в 1125 г. он уже стал Римским королем. «Уменьшая» титул Лотаря III хронист четко дает понять, что тот не имел никаких прав на вмешательство в чешские дела, поэтому его поход выглядит как чистая агрессия, которая принесла немцам жестокое поражение. Очевидно, благодаря небесному заступничеству в битве у Хлумца «погибли только три славянина», а чехи вернулись «с великой честью и славой». Хронист употребляет выражение «вся семья (familia) святого Вацлава», к ней он относит «отцов, дедов и прадедов наших»[17]. Очевидно, здесь понимаются все чехи (gens) независимо от их социального статуса, поэтому вводится слово «вся» (семья), что вряд ли адекватно переводить на чешский и русский языки как «челядь». Мы можем констатировать, что хронист отнюдь не сужает этот термин до слоя чешской знати, он его использует в широком смысле.

Далее хронист красочно описывает видение капеллана Вита, державшего в войске чехов «копье святого Вацлава», как это обычно делалось. Он увидел над наконечником поднятого в небо перед битвой копья самого св. Вацлава, сидящего в белых одеждах на белом коне. Ради справедливости хронист тут же отмечает, что другие этого чуда не видели. Таким образом, в хронике дружина предстает как войско св. Вацлава, т. е. происходит ее сакрализация. При этом акцентируется этническое противопоставление саксонцев и чехов-славян. Этого не заметил Й. Жемличка, который после первой констатации того, что термин Bohemi/Boemi имеет еще и этнический характер, рассматривает его далее исключительно как синоним знати.

К святовацлавской традиции хронист добавляет святовойтех-скую. Перед битвой Собеслав I посылает своего капеллана в деревню

Врбчаны, где в костеле на стене висело знамя св. Войтеха. Тот его взял и повесил на копье св. Вацлава во время битвы с саксонцами[18]. Здесь интересны два обстоятельства. Во-первых, наличие каменного костела в какой-то деревне недалеко от Хлумца, где к тому же находилась святовойтехская реликвия — знамя. Это объясняется тем, что костел был построен еще в X—XI вв. на землях рода Славниковцев, к которому принадлежал св. Войтех, отсюда его особое почитание в этом костеле, хотя сам храм был посвящен св. Вацлаву. Исследователи отмечают невозможность отнести этот храм, судя по его плану (костел сохранился в сильное перестроенном виде), к какому-либо конкретному стилю. Если мы посмотрим на современную карту Чехии, то увидим, что Врбчаны находятся довольно далеко на юго-запад от Хлумца, что требовало несколько часов конной езды. Значит, за знаменем св. Войтеха Собеслав I послал специально, еще накануне битвы. Во-вторых, следует обратить внимание на сознательное объединение культов двух чешских небесных патронов в призыве их покровительства в решающей битве с саксонцами. Эти культы уже были объединены в храме св. Вацлава в Врбчанах, где хранилось знамя св. Войтеха. Соединяя их для победы дружины Собеслав 1 явно учитывал принцип дополнительности: главный святой князь-воин Вацлав получал поддержку пражского епископа Войтеха — светское, военно-дружинное начало получало церковное благословение. Очень характерно, что Вышеградский каноник специально подчеркивает, что саксонцев победил Бог, таким образом, по молитвам чехов их небесные патроны склонили высший промысел на сторону чехов. Так чешская дружина стала орудием Божьим. Черты сакрализации чешской дружины, здесь никак не отделяемой от ее князя-предводителя, земного заместителя св. Вацлава, находящегося на небе, значительно повышали престиж дружинников, придавая их статусу особую окраску, связанную с непреходящими христианскими ценностями.

Война превращалась из княжеского междоусобия в богоугодный отпор чужакам-агрессорам.

Для темы единства исторического, патриотического и христианского сознания чешского общества XII в. очень важно сообщение хрониста о следующем деянии Собеслава I после победы над Лота-рем III. То, что князь получил от него Чехию в лен, Вышеградский каноник умалчивает. Очевидно, после Божьей победы над войском императора такой акт представляется унизительным. Хронист лишь глухо говорит под 1127 годом, что Собеслава I «помирили» с немецким королем Лотарем. Зато сообщается о том, что Собеслав I обновил (заново построил) обветшавшую часовню на горе Ржип, а оломоуц-кий епископ Здик ее освятил[19].

Это был акт большой общественной значимости, которому хронист придал символическое значение. По сложившейся чешской исторической традиции, зафиксированной еще Козьмой Пражским, гора Ржип, находящаяся между Прагой и Судетами в Северной Чехии, считалась тем местом, где остановился со своим родом праотец Чех, пришедший на эти земли как в библейскую «землю обетованную». Уже в раннее Средневековье на вершине этой горы стояла часовня, сакрализировавшая «малую родину» чехов-язычников. Необходимо отметить особый рельеф этой местности, поражающий наблюдателей даже сейчас. Гора Ржип не выше других, соседних гор, определяющих характер широкой географической округи, но она имеет особые очертания (типа «седла» или «пупа земли»), сразу выделяющие ее. Поставленная почти на вершине Ржипа новая часовня стала видна очень далеко, на 10—15 км в ясную погоду. Таким образом она возобновила и даже повысила, благодаря епископскому освящению, свой статус «национальной святыни», акцентировавшей общность происхождения «всех чехов» в этническом, а не социальном понимании. Стоящая недалеко от границ с Саксонией, она стала овеществленным знаковым жестом патриотизма, указывавшим на единение чехов против агрессора-чужака. Й. Жемличка, придерживающийся

традиционной методологии, к сожалению, не придает большого идеологического значения этому акту[20]. Хотя сам акт освящения храма епископом, акцентированный хронистом, говорит об обратном.

Однако единение князя со знатью носило скорее характер официального идеологического имиджа, что и продиктовало обоим хронистам анализировавшееся выше освещение битвы у Хлумца, чем выражало реальные отношения. Уже через два года, в 1128 г., автократия Собеслава I вызвала сопротивление. Вышеградский каноник лаконично сообщает, что князь «многих чешских предводителей (principes)» арестовал и подверг заключению. В ИЗО г. князем Со-беславом был раскрыт заговор против своей особы. Сазавский монах сообщает об этом крайне скупо, акцентируя внимание на особо жестокой казни заговорщиков: им сначала отрубили конечности и язык, ослепили, лишь затем умертвили. Вышеградский каноник, наоборот, дает подробный рассказ обо всем заговоре, его раскрытии, публичном суде и казни, отмечая, что он сам был участником суда, т. е. очевидцем событий. Этот рассказ столь обширен, что составляет в структуре хроники ее центр, самостоятельную повесть, явно имеющую целью доказать правоту монарха и осудить и предостеречь центробежно настроенную шляхту. Само событие представлено как некое политическое действо, спектакль, рассчитанный на самый широкий общественный отклик. Вслед за Й. Жемличкой, посвятившим специальную статью этому событию, проследим ход событий, точнее, как именно их изображает близкий к князю клирик и какие мысли он вкладывает в свой рассказ.

Ясно, что заговор был связан с борьбой моравской ветви Прше-мысловцев с пражской, так как его нити сходились к Бржетиславу,

сыну умершего князя Бржетислава, за которым якобы стоял высший пражский клир во главе с епископом Менхартом. Заговор имел целью убийство Собеслава I, который отправился с войском в Моравию. Собеслав I уже давно заподозрил недоброе и внимательно следил за двумя своими оруженосцами. В один момент, причем без всякой мотивации, он их велел арестовать. При них нашли отравленное оружие. На допросе один из них признался, что был слугой некоего Мирослава, сына «предводителя чехов» Яна, второй — слугой его младшего брата Стржезимира. Перед нами явно заговор знати против князя. Характерно, что допрос проводился в «присутствии предводителя чехов». Сам Мирослав, послав слуг своей семьи убить Собеслава I, находился в его свите во время этого похода. Его с братом схватили и посадили в Вышеградскую крепость, т. е. в резиденцию Собеслава I[21]. Князь прервал поход в Моравию и вернулся в Прагу, народ его встретил с радостью. Вход в столицу Собеслав I произвел театрально: он шествовал пешком, босой и в нищенской одежде. Это было глубоко символично. Как показал К. Шрайнер, босые ноги — это атрибут публичного покаяния, в том числе церковного, входивший в ритуал покаяния государя: «Хождение босыми ногами оставалось важной частью церковного покаяния и тогда, когда последнее принимало отчетливый политический характер вследствие противоречий и конфликтов...».

Этот «добровольный жест смирения» можно считать ритуальной коммуникацией с целью восстановления внутригосударственного мира, поэтому в нем переплетались религиозные мотивы и политические цели. Как представляется в случае Собеслава I, монарх предстал перед народом в покаянном обличии, чтобы возбудить его недоумение и сочувствие: он сам кается в том, что его хотели убить за какую-то вину, о которой он сам не знает, поэтому ее надо выявить публично, на суде всего народа, как вскоре и произошло. Именно последующее поведение Собеслава I придает особое значение его покаянному имиджу при вступлении в Прагу, что свидетельствует о

глубоко продуманной им «режиссуре» этого политического спектакля, заставляя усомниться в реальных масштабах заговора, если даже не в самом его существовании. Для хрониста же такое поведение князя — лишнее доказательство преступности заговорщиков и определенный жест Собеслава I, апеллирующего к «толпе», т. е. простому народу, для поддержки своих позиций. Под пером хрониста возникает непосредственная связь монарха и народа, объединившихся против части знати, желающей погубить монарха из своекорыстных соображений. Народная поддержка, оказанная князю, единение народа вокруг его персоны в ситуации угрозы — главная идея хрониста в сцене последующего суда, нарисованной необычайно красочно по сравнению с другими страницами хроники, что позволяет считать ее эпицентром повествования.

Вступление в Прагу было началом большого представления, состоявшегося через день на Вышеграде. Накануне туда, узнав, что князь избавился от страшной опасности, съехались многие лидеры чехов. Хронист здесь не жалеет образности, чтобы показать преданность князю подавляющего большинства чешских лидеров: они «как пчелы к своей королеве и матери» слетелись на Вышеград и, найдя там князя, «радовались его спасению как мать радуется первенцу». Кстати, сравнение князя с первенцем наглядно подчеркивает его положение главного лидера чехов. Назавтра Собеслав I собрал во дворце «благородных и простых мужей» и каноников — почти 3 000 человек. Ясно, что под крышей дворца столько народа не могло уместиться. Отсюда следует, что или Вышеградский каноник резко преувеличил число участников этого собрания, или, что более вероятно, оно происходило на открытом пространстве, благо размеры Вы-шеградской крепости это позволяли. Чрезвычайно важно, что этому суду был придан характер общего народного собрания с участием всех слоев населения: знати, простонародья (скорее всего незнатных дружинников) и клириков. Собеслав I, стоя посреди них со слезами

1

Иного мнения придерживается В. Ваничек, верящий в реальность заговора и называющий его спонтанным событием: Vanicek V., Sobeslav I. S. 218—219.

на глазах, «как сын, просящий прощения у отца за все свои непослушания», сказал трогательную речь.

Относительно речи Собсслава I ясно, что это художественная стилизация хрониста. Но поскольку он сам там был, что он с гордостью отмечает, мы не можем сомневаться в аутентичности смыслового содержания этой речи и даже ее театрализованной формы. Князь начал с обращения к знати: «Предводители чешские и щиты земли чешской!». Такая адресация ориентирована исключительно на знать, именно с ней князь вступает в диалог, незнатные же и клирики лишь составляют фон, являются свидетелями сведения счетов князя со знатью, чтобы в случае необходимости оказать ему поддержку. Само выражение «щиты земли чешской» в XII в. стало уже клише, под которым понимались «воины первого ранга». Далее Собеслав I заявил, что он не завоевывал чешского княжества, а получил его «выбором своего брата еще при его жизни и выбором, сделанным всеми вами». Здесь князь явно имеет в виду не процедуру его выборов, которых не было, а те крики одобрения его преемственности, о которых говорилось выше. Собеслав I подчеркивает свою легитимность и тут же переходит к обвинениям: «Некоторые из высокопоставленных людей этой земли» хотели меня погубить, «как их предки убили брата моего Бржетислава». Это очень интересное заявление, поскольку кроме обвинения в предательстве и боязни самому быть убитому, оно содержит указание на Бржетислава II, сын которого, тоже Бржетислав, стоял у истоков заговора, о чем читатель узнает в дальнейшем. Как кажется, Собеслав I здесь намекает на непостоянство той знати, которая сейчас поддерживает того, чьего отца она убила. Далее следуют обвинения всей знати в ее неблагодарности: «Не знаю, почему вы также хотели расправиться со мной, пекущемся о благе родины и о вашей чести. Те, кому я наиболее давал дары своей милости и кого я выше других почитал с большой любовью и склонностью и кому я предоставлял почетное место рядом с собой, те пытались в своей злобе уничтожить меня». Изображая жертву, князь явно указывает на трибут и бенефиции и одновременно выставляет себя «главным патриотом» и радетелем о

1

Pokracovatele... S. 46—47.

благе чешской знати. Тем самым он подчеркивает ее зависимость от него. В речи Собеслава I хронист акцентирует моменты, которые можно считать частью идеальной модели отношений между монархом и знатью. Подчеркивается забота монарха не только о «благе родины», но и о «чести» «всех чехов». Честь в данном контексте означает дары и благодеяния монарха: он «чтит» знать, уделяет ей «честное место» подле себя; за это знать обязана быть ему «верной». Возникает картина взаимных обязательств, которые хронист полагает основой социального мира. Это характерные черты традиционной системы представлений, хорошо известных еще со времен «Чешской хроники» Козьмы Пражского.

Чтобы суд над заговорщиками не выглядел как расправа по воле князя, ему придаются черты всенародного судилища. Привлекая к осуждению заговорщиков большинство знати, князь фактически вновь требует своей легитимации и подтверждения верности, поддержки своего правления. На суде оруженосцы подтвердили свои показания. Допрос Мирослава, что характерно, вел один из «предводителей чехов», а не князь. Он спросил его, сам ли он замыслил убийство или по чьему-либо наущению и кто был вождем заговора. Явно, что заговор не мог созреть в семье Мирослава, выступавшего лишь посредником между заказчиком и убийцами. Мирослав называет Бржетислава, сына Бржетислава II, племянника Собеслава I. Однако далее этот Бржетислав предстает лишь игрушкой в руках церкви, точнее пражского епископа Менхарта. Именно тот послал к Мирославу некоего капеллана Собеслава I Блажика из знатного чешского рода с предложением вступить в заговор и найти людей, из простых, которые бы убили монарха. Мотивация привлечения Мирослава проста: его отец Ян был в числе первейших людей, а теперь Мирослава считают за последнего, к тому же посажен его брат. Причина для личного недовольства, вызванного, по-видимому, деградацией сыновей Яна, очевидна. Очень интересна формулировка цели заговора: Блажик говорит Мирославу, что убив Собеслава, следует посадить на престол такого князя, «от которого мы сможем иметь все, чего пожелаем». Итак, перед собранием обнажилось стремление иметь слабого, послушного знати князя, высказанное вступившими в коалицию тремя силами: князем-претендентом, частью знати и церковной иерархии. Кажется, что испуг Собеслава I и жалобная просьба о поддержке «всех чехов» вполне оправданны.

Из дальнейших показаний Мирослава ясно, что истинным инициатором заговора он считает епископа Менхарта, с которым беседовал лично. Тот сулил ему за организацию убийства большую награду, предоставляя на выбор должности управителя различных градов, ко-морника, стольника, конюшего. Из этого перечня, как верно отметил Й. Жемличка[22], видны те основные должности, за которые боролись представители знати.

Приговор суда, точнее, решение чешских лидеров, несколько удивляет, так же как последующая реакция Собеслава I. С отмечавшейся и Сазавским монахом жестокостью, невиданной в Чехии (Вы-шеградский каноник добавляет еще колесование) были казнены Мирослав с братом и некий лекарь. Последний, очевидно, дал яду для оружия, которым должен был быть убит Собеслав I. Других, не названных, участников заговора обезглавили, а Бржетислава ослепили. Сразу после этого, в 1131 г, Собеслав I строит две новые крепости. Этим князь усилил свое присутствие в стране. Однако непонятно, почему избежали наказания клирики, да и были ли они замешаны в заговоре? Зачем пражскому епископу Менхарту, иностранцу, немцу, не связанному с чешской знатью, организовывать убийство князя? Конечно, между ним и Собеславом I уже возникли трения, о чем свидетельствует упоминавшееся освящение храма на горе Ржип не главой чешской церкви, а епископом Оломоуцким Здиком, родом из чешской знати. Но все же этого недостаточно для заговора с целью убийства князя. Верил ли сам Собеслав I в эти обвинения, или же он использовал их, чтобы прочно подчинить себе чешскую церковную организацию? Последнее, как будет ясно из дальнейшего, очевидно. Тогда закономерно возникает вопрос: кто был инициатором навета на епископа? Примечательно, что хронист говорит о присутствии на суде среди толпы того самого Блажика, отказываясь объяснить его

поведение, явно показывающее, что он тут ни при чем[23]. Сам Менхарт срузу же пожелал очиститься от обвинений, причем перед судом князя и всех предводителей. Но именно такой суд и не состоялся, будучи заменен очищением от обвинений, сделанным церковными иерархами, т. е. казус не вышел за пределы церковной юрисдикции. Хронист пишет, что в 1131 г. «28 сентября епископ Бамбергский и епископ Оломоуцкий с семью аббатами чешскими в присутствии князя Со-беслава и народа и духовенства очистили Менхарта, епископа святого храма Пражского, от всякой вины, перед тем на него возведенной, провозгласив, что епископ Менхарт не замышлял никакого зла против князя Собеслава, но лишь пытался помочь тому, чтобы Брже-тислав был освобожден от пут заключения». После этого собрания, называемого хронистом «синодом», что подчеркивает его церковный характер, Менхарт уехал на церковный собор за границу. Из этого сообщения ясно видно, что Менхарт все же поддерживал оппозицию, но не до такой степени, чтобы возглавить заговор. Следовательно, его в определенной мере оклеветали. Кому это было нужно, не вполне ясно. Знать, объявляя епископа своим сторонником, показывала, что на ее стороне высший чешский прелат, поэтому с ней надо считаться, а Собеслав I ставил Мейхарта в положение оправдывающегося, причем все время.

Повторно ему пришлось очищаться в 1133 г. Клирики костела св. Вита потребовали его отставки, обвинив в ряде прегрешений, каких, не сказано, и он был вызван папой в Рим. Следовательно, обвинения были внутрицерковного, а не светского характера. Однако Менхарт поехал не в Рим, а к своему непосредственному начальнику архиепископу Майнцкому. Там на соборе епископов он оправдался и простил клевету своим обидчикам.

Мнение о поддержке Менхартом оппозиции прочно сохранялось в чешском обществе. Хронист рисует слезливую сцену прощания Собеслава I с умирающим епископом и говорит об их взаимной любви, но, описывая погребение Менхарта в Праге, приводит речь еписко-

па Оломоуцкого, явно стилизованную самим хронистом, из которой ясно, что Менхарт действительно был замешан в делах оппозиционной части знати[24].

Создается впечатление, что очернив пражского епископа, князь все же не решился открыто с ним враждовать, но все время держал под подозрением. Первый раз Менхарт «очищался» в сентябре 1131 г., второй раз в 1133 г., а в 1134 г. он умирает. Может быть переживания, связанные с обвинением в заговоре, стали причиной его быстрой смерти. Сам Менхарт тоже не желал, по вполне понятным причинам, окончательно ссориться с князем. Интересно, что хронист, близкий к Собеславу I, сохраняя все намеки на виновность Менхарта, все же называет его «мужем праведной жизни» и легитимизирует его «очищения». Кажется, что двойственное отношение князя выразил именно хронист, оставивший открытым вопрос о причастности верховного церковного иерарха к заговору шляхетской оппозиции. Такая оптика хрониста соответствовала его положению: будучи сам высокопоставленным клириком, он одновременно являлся приближенным Собеслава I и выразителем «великокняжеской» концепции власти.

Нет полной ясности и по основному вопросу: использовала ли оппозиция князя Бржетислава в своих целях, или же он привлек ее к своим честолюбивым планам. Выяснение этого вопроса было бы для нас весьма важно, чтобы понять, являлись ли события 1130 г. междоусобием внутри правящей династии или конфликтом между монархом и частью недовольной знати. Скорее всего, в реальности переплетались оба мотива. О существовании недовольства среди шляхты, особенно ее молодого поколения, мы знаем из сообщения хрониста о том, что в 1133 г. некий молодой шляхтич Владислав, сын очень хорошего отца, бежал в Баварию, причем не один, а вместе со многими знатными юношами чешской земли.

Смерть Менхарта Собеслав I использовал в целях усиления власти своей и власти знати. В день св. Вацлава (дата выбрана явно символически) в 1134 г. он созвал в Праге собрание для избрания

нового епископа, на котором были представлены «все лучшие чехи» и духовенство. Был избран явный ставленник князя Ян, пробст Вишеградского костела[25]. Исследователи давно отметили, что право избрания (назначения) епископа Пражского было присвоено чешским сеймом и монархом, но так явно, с большой помпой оно давно не реализовывалось. Доминация «лучших» мирян над церковной иерархией была продемонстрирована всему католическому миру, прежде всего Империи. С новым пражским назначением быстро согласились император и архиепископ Майнцкий. Первым деянием нового пражского епископа — «человека князя» было «освящение костела одного из предводителей чешских». Этот символический акт новой церковной власти должен был означать укрепление союза монарха и знати, осуществляемого через церковно-сакральную сферу. Хронист подчеркивает «всенародную поддержку» нового епископа-чеха, ставленника князя, говоря о торжественной встрече его при въезде в Прагу. Таким образом в хронике вновь возникает идея сплочения народа вокруг монарха и его политики при явной поддержке церкви. Хронист рисует идеальную картину единения всех составляющих частей чешского социума — монарха, знати, «народа» (шляхты и простонародья) и церкви на основе патриотической парадигмы: избрание Пражским епископом чеха самими чехами без вмешательства Империи и Рима предстает как еще одна победа над иноземцами.

О продолжавшихся конфликтах среди Пршемысловцев, а также о способе содержания дружины, мы можем узнать из следующего сообщения хрониста под 1136 г. По просьбе Лотаря III Собеслав I собрал войско, поставив во главе его своего племянника Владислава, будущего Владислава II, «недавно приведенного из изгнания». Когда князь решил выплатить воинам деньги, то передал Владиславу 900 гривен динаров, сумму, очевидно, очень большую; тот же, приняв деньги, тайно бежал вместе со своими друзьями. Войско осталось без денег, что срывало планы Собеслава I, осложняя его

отношения и с императором, и с дружиной. Хронист, зная будущее развитие истории, уже заранее сознательно бросает довольно густую тень на будущего чешского князя, занявшего престол не по воле Собеслава I.

Далее хронист сосредоточивается на проблеме передачи трона. При избрании императором Конрада в 1138 г. в обмен на свою поддержку Собеслав I получил от него заверения в том, что сын Собеслава I Владислав унаследует чешский трон. Тем самым Собеслав I нарушал дважды зафиксированную хронистом (в 1126 и ИЗО гг.) его же собственную легитимизацию выборности князя. Чтобы как-то смягчить противоречие и одновременно частично легитимизировать форму передачи трона от отца к сыну через одобрение императора, но не совсем устраняя знать, Собеслав I дважды потребовал поддержки его предложения от «всех чешских предводителей». Сначала они присягнули в этом перед императором на святых мощах, потом в резиденции Собеслава I в Садской, километрах в 60 от Праги. Это была сильно укрепленная крепость на высоком холме, возвышающемся над широкой округой, позволявшая контролировать важную часть Средней Чехи. Туда он созвал «воинов первого и второго рангов», вынудив их присягнуть на верность своему сыну[26]. Из этого сообщения видно, что князь остро нуждался в поддержке не только элиты дружины, но и всего войска в деле изменения формы престолонаследия, выражавшегося во введении примогенитуры. Избегая конфликта с князем, дружинники согласились с его требованием.

Однако это согласие ничего не стоило. Как только Собеслав I в 1140 г. серьезно заболел, пошли всякие слухи, взволновавшие чешских лидеров. Они съехались на Вышеград, день и ночь совещались, выдвигая разных кандидатов на трон. Из этих слов хрониста ясно, что о передаче трона сыну Собеслава I уже не было речи. Самой влиятельной фигурой этого собрания был вельможа Начерат. На него все взирали, чтобы единогласно выбрать того, кому он окажет протекцию. «Лучшие мужи» вновь ощутили власть в своих руках, ведь важнейший вопрос зависел от решения их лидера. Казус Начерата

позволяет говорить о том, что вновь, как в случае со Славниковца-ми и Вршовцами, кстати, владевшими в разное время Либицей, находящейся всего в десятке километров от Садской, из среды знати выделяется явный лидер, берущий на себя роль руководителя или активного деятеля на политическом поприще. Конец его был столь же плачевен, как и двух упомянутых родов (он был убит при осаде Праги в 1442 г., находясь в войске мораван, выступивших против преемника Собеслава I), что подтверждает общую тенденцию роста центральной княжеской власти, идущего с отступлениями, иногда с явным регрессом, но в большом историческом времени осуществляющимся по восходящей линии.

Собеслав I умирает 14 февраля 1140 г. Вышеградский каноник пишет траурный панегирик покойному, называя его «отцом» и «охранителем», который «так любил родину, что, заботясь обо всех, всегда был готов умереть за свободу и честь своих подданных»[27]. Здесь подо «всеми» (omnes) понимаются все подданные князя, т. е. общество в целом, а не только шляхта-дружинники. Среди «национальных приоритетов» хронист указывает свободу и честь, понимая под первой независимость Чехии (конечно, в рамках Империи) и достоинство ее рыцарей. Под словом «честь» здесь, как и ранее, в речи Собеслава I на суде над заговорщиками в ИЗО г., где говорилось о «благе родины» и о «чести», следует понимать как имущество, владения, данные монархом его подданным, которые он обязуется охранять от внешних посягательств в обмен на верность. Престиж государства и его элиты — важнейшие ценности для правителя. Так под пером хрониста образ Собеслава I принимает черты идеального правителя. Указанное соответствие понятий в разных местах хроники говорит о продуманной концепции центральной власти. Конечно, не Вышеградский каноник был ее автором, скорее всего он зафиксировал в письменном тексте идеологему, выработанную самим Со-беславом I.

Хронист, будучи поклонником Собеслава I, крайне невнятно сообщает о том, что «после него вступил Владислав», получивший от ко

роля Конрада утверждение[28]. Читатель не понимает, что этот Владислав не сын Собеслава I, а его племянник, тезка, с которым покойный князь долго враждовал. Мы также не узнаем, почему знать избрала Владислава, сына Владислава, а не Владислава, сына Собеслава, а тем более о том, что процедура избрания князя по настоянию шляхты вернулась к первоначальной форме. Был избран сын старшего из покойных братьев-Пршемысловцев. Гарантом возврата к традиции выступила шляхта, нарушившая свои обещания поддержать новый принцип примогенитуры. Хронист дезинформирует читателя, не желая разрушить свою концепцию гармоничных отношений между монархом и обществом.

Однако поддержка нового князя Владислава II не была единодушной: часть шляхты, очевидно, встала на сторону Владислава, сына Собеслава. Именно так можно понимать повествование хрониста, связывая два события, произошедшие в один 1141 г. Сначала Владислав, сын Собеслава, бежит к венгерскому королю Беле II, а затем Владислав II расправляется с недовольными. По всей стране, сообщает хронист, в тот год много людей было повешено на виселицах, некоторые же спаслись и бежали. Можно заключить, что интронизация Владислава II вызвала довольно широкий протест, очевидно со стороны знати, приверженной Собеславу I и желавшей сохранить свое положение при его юном сыне.

Далее, в 1142 г., конфликт внутри шляхты усугубился. Как пишет Вишеградский каноник, точнее его продолжатель, «между чехами началась сумасшедшая распря». «Лучшая и благороднейшая часть» перешла к моравскому князю Конраду, а «низшая и младшая» осталась при Владиславе II. Очевидно, произошла смена элиты: молодое поколение, рвущееся к доходам, поддержало нового князя. Это поколение не было тесно связано с уже утвердившимися родами, оно не было столь «благородно», как они. Низшая часть дружины прорывалась вперед, что говорит о незавершившемся процессе складывания шляхты как социального слоя. Конечно, в таком

распределении сторонников, представленном хронистом, мы видим желание автора всячески умалить Владислава II, но все же вряд ли можно сомневаться в объективности самого расслоения шляхты и ее внутренней конфронтации. Интересно, что ранее упоминавшийся нами вельможа Начерат, которому Владислав II был обязан своим избранием, перешел в стан его противников, став одним из «главных вождей войны»[29], затем погибшим. Тем самым хронист акцентирует несправедливость поведения князя, оттолкнувшего от себя «лучших мужей». Сазавский монах также сообщает о том, что в Чехии против Владислава II поднялись «предводитель Начерат и другие первые мужи чешские», объединившиеся с мораванами, а Винценций, также писавший примерно через 30 лет после событий, в своем пространном рассказе использует явно вымышленные детали и библейские аллюзии, соответствующие его концепции оправдания и возвеличивания Владислава II, возглавившего молодую и лучшую часть дружины, получившего поддержку мудрого епископа Индржиха Здика и оказавшегося фактическим и моральным победителем, опровергнув обвинения ставшей к нему в оппозицию знати в неумении управлять государством, которые и стали причиной конфликта, как считает хронист. Диаметрально противоположная интерпретация событий Вышеградским каноником и Винценцием создает впечатление конфронтации, возникшей в среде чешской элиты по вопросу о характере правления. Стремлению «старой знати» иметь покладистого князя противостоит строго монархическая концепция, приводящая затем к идее сильной королевской власти, руководимой божественной силой, концепции, которую Винценций будет далее развивать в своей хронике. Говоря же о событиях 1142 г., известных ему лишь из враждебно ориентированного чужого текста, он стремится подать их так, чтобы сделать из них пролог будущей славы короля.

После ряда военных столкновений и походов не без поддержки императора Конрада III, на сводной сестре которого женился Владислав II, превратившийся из буйного юноши в опытного политика,

наступило новое упрочение центральной княжеской власти. Однако она попала в сильнейшую зависимость от Империи, которая стала решающим фактором в чешской внутренней политике.

Следующим важным явлением, привлекшим пристальное внимание хронистов, стало участие чехов в итальянском походе императора Фридриха Барбароссы в 1158 г. и получение Владиславом II от него королевской короны. В своем очень пространном рассказе об осаде Милана хронист Винценций (его текст повторил т. н. Второй продолжатель Козьмы[30]) сообщает о том, что «император украсил Владислава, князя чешского, королевской короной и сделал его из князя королем». Хронист подробно и ярко описывает доблесть чешских воинов, проявленную ими при взятии Милана, говорит об огромной добыче, взятой ими. Из его повествования ясно видно, что дружина была чрезвычайно заинтересована в завоевательных походах, приносивших трибут. А. Кернбах, подробно анализируя текст Винценция, пришла к выводу о том, что «дискурсивная стратегия Винценция направлена к единственной цели — к прославлению Владислава II как идеального христианского монарха». Поэтому хронист стилизует поведение чешского монарха и изложение событий в духе библейской модели презентации истории. К типичной для Средневековья идеологеме богоизбранности монарха хронист добавляет идеал мужественного и благородного рыцаря («strenuous et illustris miles»), что соответствует социальному и литературному топосу эпохи расцвета рыцарской культуры. Главная цель Винценция — создание образа идеального правителя — обусловливает его историческую оптику: хронист соответствующим образом интерпретирует события и их участников, опуская, игнорируя то, что не годится для его концепции. Винценций не скрывает того, что королевский титул Владислава II не был принят чешской знатью с восторгом, так как угрожал ее правам на избрание монарха. Поэтому Владислав II был вынужден рассматривать свое королевское достоинство как личную награду.

Другой автор — Сазавский монах очень подробно и ярко рассказывает о наделении Владислава II королевской короной и подчеркивает позитивное отношение к этому населения страны — скорее простых людей, чем дружинников (вернувшись домой, новый король встретил «огромную радость своих людей»[31]).

Несколько по-иному оценивает ситуацию Й. Жемличка. Он сомневается в легитимности королевского титула Владислава II, ибо не ясно, был ли над ним совершен обряд помазания. Коронация не повысила статус Чехии в Империи, но подняла личный престиж Владислава II внутри страны. В то же время возник раскол среди элиты: одна ее часть поддержала введение примогенитуры, другая была недовольна внутренней политикой короля, ущемлявшего интересы отдельных вельмож. Так, с его согласия был убит знатнейший вельможа Войслав, что вызвало осуждение хрониста Ярлоха. По проблеме королевского титула Владислава II существует значительное количество научных трудов, авторы которых дают различные интерпретации этого факта. А.Кернбах указывает на то, что Винценций уделяет значительное внимание отношениям между Владиславом II и Фридрихом Барбароссой. В своем чешском владении Владислав II равен императору, он безусловный суверен и ведет себя как идеальный правитель. По отношению же к империи он выступает как одна из ее опор, представляя собой «honor imperii». Таким образом хронист Винценций совмещает в своей социо-исторической концепции осуждение чешской знати и ее политических интересов и прославление идеального чешского государя, который охраняет свою страну от вмешательства императора, но в то же время поддерживает его внешнюю политику в Европе. Сконструированная автором гармоническая модель оказалась весьма далекой от действительности.

Как представляется, внутренние раздоры среди элиты не ослабили позиции этого социального слоя в целом, они лишь усугубили нестабильность центральной власти. Не имея возможности вдаваться в подробности политических перепетий второй половины XII в., при-

ведем лишь сжатый перечень событий, попавших на страницы хроник и отражающих взаимоотношения княжеской власти и общества. В 1161 г. Собеслав, сын Собеслава I, будущий Собеслав II, бежал из заточения, взял город Оломоуц, примирился с королем, но был вновь посажен в заточение. В 1173 г. Владислав II отрекся от престола в пользу своего сына Бедржиха, попытавшись осуществить на деле, опираясь на обещания Фридриха Барбароссы, принцип примогене-туры. Однако император переменил свое решение. О чешской королевской короне речь уже не шла, а на княжеский престол император предложил не Бедржиха, а Олдржиха, сына Собеслава I. После его отказа трон перешел к Собеславу II, его брату. Однако в 1178 г. Барбаросса вновь делает ставку на Бедржиха, передав ему Чехию в лен, который он, однако, сам должен был отвоевать для себя. Шляхта, до этого находившаяся в оппозиции к Собеславу II, перешла на сторону Бедржиха. Собеслав II бежал за границу, где и умер. Нов 1182 г. был изгнан и Бедржих. Вновь состоялись выборы князя, престол занял зноемский князь Конрад Ота. Вмешательство Барбароссы разделило государство: Бедржих остался князем Чехии, а Конрад Ота получил в лен свою же Моравию, но уже как маркграфство, подчиненное только Империи. Борьба князей разрешилась в 1185 г. после битвы у Лоде-ниц: проигравший сражение Конрад Ота признал верховенство Бедржиха и зависимость Моравии от Чехии и был объявлен преемником пражского князя. Власть он получил в 1189 г. после смерти Бедржиха. Однако в 1191 г. он умирает в Италии. С октября по декабрь 1191 г. князем был сын Собеслава I Вацлав, которого свергла шляхта, избравшая в 1192 г. сына Владислава II Пршемысла Отакара I. Но в следующем 1193 г. император Генрих VI за участие в заговоре против него лишил того трона, передав его пражскому епископу Индржиху Бржетиславу. Необходимо при этом учитывать, что с 1187 г. пражский епископ являлся князем Империи и в светских делах не подчинялся чешскому князю. Объединение в одной персоне светской и церковной власти в Чехии объективно усиливало страну. Князь-епископ встретил поддержку со стороны шляхты и стал воевать против сыновей Владислава II Пршемысла Отакара I и маркграфа Моравии Владислава, но в 1197 г. умер. Шляхта избирает князем Владислава, но тот передает власть Пршемыслу Отакару I. С этого момента начинается укрепление центральной власти, что открывало новый период чешской истории.

Весь период 1173—1197 гг. (от отречения Владислава II до повторного избрания Пршемысла Отакара I) можно обозначить как перманентный династический кризис. В его ходе, как отмечалось выше, при значительном ослаблении центральной княжеской власти резко усиливается роль двух противоположных сил — императора и чешской шляхты, борьба между которыми, по сути, и составляет главное содержание истории этого периода. Борьба ведется с переменным успехом, ее колебания еще более дестабилизируют положение в стране. Решительные вмешательства императора в чешские дела происходят очень часто при Фридрихе Барбароссе (1173, 1178, 1182 гг.) и в 1193 г. при Генрихе VI. Императорская власть считает, что именно ей принадлежит право назначать чешских князей, хотя само право «чехов» на избрание князя не отрицается. Барбаросса, теоретически признавая эту старую традицию, на деле ее отвергает. В этом смысле очень показательна сцена передачи власти от Бедржиха другим князьям. Барбаросса лишает Бедржиха престола на основании того, что «он принял его лишь от отца без соизволения чехов и не из рук императора»[32], и передает знамя, символизирующее чешский лен, Олдржиху, который тоже не был избран чехами. Тот же прямо на месте отдал знамя Собеславу (II) как старшему брату, т. е. акт окончательной передачи власти вновь обошелся без выборов. Без них состоялась и обратная передача власти императором от Собеслава II Бедржиху. Чешская знать вновь проявляет пассивность, поддерживая очередное решение императора.

Краткое правление Собеслава II (1173—1178) весьма примечательно тем, что на страницы хроник проникает «безмолствующее большинство» (термин А. Я. Гуревича), до этого присутствовавшее лишь в виде толпы, радостно встречающей торжественные въезды князей. Именно его, в противовес дружинной элите, и хотел сделать своей опорой Собеслав II, что, естественно, вызвало ее резкое недовольство. Хронист Ярлох называет этот слой по-разному. Говоря о

князе, он пишет, что тот защищал «бедных» (pauperes) против «властных» (potentes), поэтому его называли «князем крестьян» (princeps rusticorum)[33]. Вряд ли это «бедное крестьянство», как считал 3. Фиала, ибо оно не могло служить гарантом власти князя. Р. Новый и И. Жемличка полагают, что это свободное, лишь от князя зависимое население, неблагородное, выполнявшее воинскую службу. Сюда же относились княжеские крестьяне. Все вместе они составляли «populus», обладавший политическими правами, в том числе правом избрания князя. Именно в силу такого социально-юридического положения этого слоя Собеслав II хотел на него опереться. Заметим от себя, что если бы Собеслав II защищал действительно нищих и обездоленных, то он бы считался наследником святовацлавской традиции и должен был изображаться в иных тонах. Что заставило князя искать поддержки populus’а? Будучи ставленником императора, Собеслав II вызвал к себе оппозицию со стороны элиты, поэтому он искал поддержки у широкого слоя зависимых от себя людей, настраивая их против «властных». Создалась довольно оригинальная ситуация, когда в борьбе с элитой князь опирался на столь разные силы, как император и «народ», что, очевидно, и обусловило его падение.

Вновь политику «защиты бедных» возобновил другой прямой ставленник императора князь-епископ Индржих Бржетислав, за что вызвал к себе «ненависть первых людей земли», как пишет Ярлох. Вторичная попытка ограничить элиту также не увенчалась успехом, шляхта взяла реванш при выборах следующего князя. Поэтому можно заключить, что стремление императорской власти подчинить себе чешские дела через назначение своих ставленников на чешский трон нельзя считать успешным. Шляхта при любой возможности отстаивала свои права и традиции.

Хронист Ярлох считал, что чешская шляха отличалась непостоянством, вероломством, нарушением своих обязательств[34]. Для ее негативной характеристики Ярлох не жалеет слов. Позиция шляхты выражала ее стремление использовать каждую представившуюся возможность, в том числе внутридинастические распри, чтобы закрепить за собой и восстановить свои политические прерогативы. Элита ищет максимального влияния, поэтому постоянно меняет свои ориентиры, поддерживая то одного, то другого Пршемысловца, иногда по нескольку раз изменяя свое отношение к одному и тому же князю. С другой стороны, ни один Пршемысловец не может реально обойтись без поддержки элиты, как показал печальный опыт Собеслава II.

Сам хронист Ярлох интерпретирует исторические события в ином ключе, чем Винценций. Б. Н. Флоря говорил об определяющем влиянии на его сознание одной из разновидностей космополитической идеологии средневековья. Новейшая исследовательница А. Кернбах внесла много существенных уточнений. Она убедительно доказывает, что хроника Ярлоха — не история чешского народа или государства. Винценций, рисуя идеальный образ монарха (Владислава II), развивал идею чешской государственности, но отречение короля обессмыслило подобного рода глорификацию. Поэтому хроника Винценция не получила распространения и дошла до нас только потому, что ее основной материал включил в свою хронику Ярлох, имевший, однако, совсем иные цели. Если Винценций ориентировался на читателя-«государственника», то Ярлох — на церковнохристианского, ибо сам хронист — член ордена премонстратов. А. Кернбах считает, что для Ярлоха характерно «понимание мира в рамках библейской модели презентации истории», что придает его сочинению универсальный масштаб. Тем самым история Чехии и ее государей включены в запланированную Богом программу спасения, ориентированную эсхатологически. Ярлох выстраивает «единую литературную концепцию» своего труда, в которой прославление Владислава II связывается с началом новой эпохи развития христи

анства в Чехии (приход премонстратов и основание нескольких монастырей). Воплощением этой эпохи стал премонстратский аббат Готшалк — человек святой жизни, уподобляемый по своему значению библейскому Моисею, чье житие (Vita Godescalci) композиционно и по объему составляет основную часть труда Ярлоха, являясь ключевым звеном концепции «истории спасения»[35]. Другой аспект универсалистско-провиденциальной концепции хрониста — сопряжение чешской истории с имперской в главном для нее, с его точки зрения, аспекте — участии в крестовом походе. Поэтому рассказ так называемого Ансберта о походе Фридриха Барбароссы Ярлох включил в свою хронику, сделав ряд дополнений, связанных с Чехией. Можно определить характер хроники Ярлоха как теологически-историософский. Хотелось бы также обратить внимание на идею симфонии церкви и государства, явно содержащуюся в рассказе о похоронах Готшалка. Ярлох пишет, что на погребение святого человека собралось невиданное количество благородных и неблагородных мужей и жен, стояли рыдания, каких он никогда не слышал, а тело покойного несли на своих плечах не только четыре аббата и пражский епископ Индржих, но и князь Депольт.

Роль элиты особенно важна, когда она свергает князя и проводит новые выборы. Хронист акцентирует внимание на том, что Собеслав II «был чехами свержен с престола». Шляхта как решающая сила выступает на выборах князя в 1182, 1192 и 1197 гг. Пршемысловец Вацлав, который авантюрным образом сел на трон, по сути ни на кого не опираясь, просидел на нем лишь три месяца, его просто «прогнали с престола». Конраду Оте благодаря гибкой политике удалось снискать глубокое уважение современников. Хронист называет его «достойным славы», а по поводу его смерти выражает свою горесть в специальной стихотворной вставке в свою хронику. Конрад Ота поддерживал политику императора (он умер в Риме, куда сопрово

ждал поехавшего на коронацию Генриха VI) и в то же время значительно укрепил чешское государство. Он разработал свод законов, названных в его честь «Конрадовыми статутами». Характерно, что процедура их принятия предусматривала одобрение элиты: в крепости Садска — военно-административном центре Пршемысловцев во всей центральной и восточной Чехии — они были зачитаны на собрании «лучших людей» и, очевидно, не встретили возражений. Статуты предусматривали упорядочение судопроизводства, ограничение княжеского права мертвой руки и, что самое главное, гарантировали шляхте полученные ею земельные владения, не вдаваясь в выяснение их генезиса. Этим князь «построил мост взаимопонимания со шляхтой и дал твердые основания для феодального владения землей»[36]. И. Жемличка считает, что законодательная деятельность Конрада Оты встретила всеобщее одобрение, которое хорошо продемонстрировало заинтересованность феодализировавшихся дружинников в защите их земельной собственности верховной властью, которая для этого должна обладать силой и стабильностью. Поэтому на выборах 1192 г. шляхта поддержала Пршемысла Отакара I, а затем, в 1197 г., смирилась с передачей ему трона. Несколько по-иному оценивает «Конрадовы статуты» В.Ваничек: шляхта добилась признания своих земельных владений и захватов, но в определенной мере была ограничена, так как ей теперь отводилась роль «чиновничества», т. е. «служилых людей», поэтому в статутах она не фигурирует как самостоятельный субъект, нет даже намека на ее право вооруженного сопротивления монарху. Выборы 1197 г. можно считать последним триумфом «чехов». Уже не император, а они, возобновив старую традицию выборов, решали, кто будет князем. Избранный ими Владислав провел инвеституру пражского епископа, показав, кто на деле является господином в стране. Последующий мирный характер передачи им власти старшему в роде Пршемыслу Отакару I особо поразил современников своим благородством. Важно, что этот добровольный акт состоялся, как отмечает хронист, «после совета с друзьями

и вельможами»[37]. Следовательно, «лучшие люди», поддерживавшие Владислава, уже не были заинтересованы в возобновлении внутри-династических распрей. Как справедливо отметил Й. Жемличка, из династической борьбы конца XII в. главным победителем вышла шляхта, уже «новая», опиравшаяся на свои земельные владения, своих клиентов-вассалов и групповую солидарность.

Рефлексия общественной мысли, выражаемой хронистами, по поводу всех этих событий сводится к осуждению решающей роли знати в политических делах и поддержке тех князей, которые стремились укрепить центральную власть, привести в систему законодательство страны (Конрад Ота) и найти гармоничное сосуществование с церковными властями.

  • [1] Fontes rerum Bohemicarum. D. II: Kosmuv Letopis cesky s pokracovateli / Ed. J.Emler. Praha, 1876 (далее FRB). 2 Лаптева Л. П. Письменные источники по истории Чехии периода феодализма. М., 1985. С. 52—56. 3 Kutnar Е, Marek J. Pfehledne dejiny ceskeho a slovenskeho dejepisectvi. Praha, 2009. S. 28—30. 4 Лаптева Л. П. Указ. соч. 5 Kutnar F, Marek J. Op. cit. S. 28.
  • [2] Лаптева Л. П. Указ. соч. С. 54. 2 Kutnar Е, Marek J. Op. cit. S. 28.
  • [3] Лаптева Л. П. Указ. соч. С. 54. 2 Pokracovatele Kosmovi. Praha, 1974; см. также: Bldhova М. Druhe pokracovani Kosmovo // Sbomik historicky. Praha, 1974. T. 21. S. 17. 3 См. новейшее исследование: Kernbach A. Vincenciova a Jarlochova kro-nika v kontextu sveho vzniku. Brno, 2010. Автор уделяет значительное внимание античным и ветхозаветным реминисценциям хронистов, связанным с прославлением власти чешских правителей, с созданием ими образа идеального монарха.
  • [4] Флоря Б. Н. Об этнических взглядах хрониста Ярлоха И Folia Historica Bofemica. 12. Praha, 1988. S. 109—122. 2 Kutnar F., Marek J. Op. cit. S. 29. 3 Ibid.
  • [5] TrestikD. Pocatky Pfemyslovcu. Vstup Cechu do dejin (530—935). Praha, 1997; Тржештик Д. Великая Моравия и возникновение государства Пршемысловцев (Святополк и Борживой) И Великая Моравия, ее историческое и культурное значение. М., 1985. С. 171—172. 2 Pfehled.... S. 133—147. 3 Novotny V. Ceske dejiny. I. 1. Od nejstarsich dob do smrti knizete Oldricha. I. 2. Od Bfetislava I. do Pfemysla I. a Vaclava I. I. 4. Rozmach ceske moci za Premysla Otakara II. Praha, 1912—1937. 4 Fiala Z. Premyslovske Cechy. Cesky stat a spolecnost v letech 995—1310. Praha, 1975.
  • [6] Novy R. Premyslovsky stat 11. а 12. stoleti. Praha, 1972. 2 Trestik D. Pocatky Premyslovcu...; Idem. Kosmova kronika. Studie k pocatkum ceskeho dejepisectvi a politickeho mysleni. Praha, 1968; Idem. Mir a dobry rok. Statni ideologic raneho pfemyslovskeho statu mezi kfest’anstvim a «pohanstvim» // Folia Historica Bohemica. 12. Praha, 1988. S. 23—45. 3 Merchautovd A., Trestik D. Romanske umeni v Cechach a na Morave. Praha, 1983. 4 Основные работы: Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. Praha, 1997; Idem. Pocatky Cech kralovskych. Praha, 2002; Idem. Stoleti poslednich Premyslovcu. Praha, 1998; Idem. Premyslovci. Jak zili, vladli, umirali. Praha, 2005; Idem. «Omnes Bohemi»: Od svatovaclavske celedi ke stfedoveke slechte // Monumenta Historica Bohemica. Praha, 1993. T. 3. S. Ill—133.
  • [7] Sommer Р, TrestikD., ZemlickaJ. (editors). Pfemyslovci. Budovani ceskeho statu. Praha, 2009. 2 Vanicek V. Slechta a cesky stat za vlady Pfemyslovch. (K formovani ideologic ceske slechty od 11. do pocatku 14. stoleti) // Folia Historica Bohemica. 12. Praha, 1988. S. 65—107; Idem. Sobeslav I. Pfemyslovci v kontextu evropskych dejin v letech 1092—1140. Praha; Litomysl, 2007. 3 Wihoda M. Nostra terra tua est camera. Ceske zeme v historickych pocatcich stredovychodni Evropy // Wihoda M., Reitinger L. a kolektiv. Promena stfedovychodni Evropy raneho a vrcholneho stfedoveku. Mocenske souvislosti a paralely. Brno, 2010. S. 11—33.
  • [8] Pfehled... S. 123. 2 TrestikD. Mir a dobry rok... S. 35. 3 Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 388. 4 Ibid. S. 336.
  • [9] Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 336.
  • [10] ZemlickaJ. Cechy v dobe knizeci. S. 200, 337. 2 Ibid. S. 337.
  • [11] Vanicek V. Slechta a cesky stat... S. 104. 2 Ibid. S. 65. 3 Ibid.
  • [12] Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 401—404 2 Codex diplomaticus et epistolaris regni Bohemiae. Prague, 1904—1907. T. I. S. 323. 3 Vanicek V. Slechta a cesky stat... S. 103.
  • [13] Pokracovatele... S. 11. 2 Karel IV. Literami dilo. Praha, 2000. S. 93.
  • [14] Pokracovatele... S. 11. 2 Ibid. S. 11—12.
  • [15] Pokracovatele... S. 13. 2 Ibid... S. 12.
  • [16] Непонятно, почему Р. Антонин, справедливо указывая на настойчивое повторение темы божественного покровительства чешскому князю у чешских хронистов, не говорит о том, что это общепринятый средневековый топос. Также непонятно, почему автор выделяет сакральный аспект в битве у Хлумца только у Сазавского монаха и ничего не говорит об этом же у Вы-шеградского каноника, в хронике которого он представлен намного ярче и объемней. См.: Antonin R. Panovnik ve svete ceskych legend a kronik 10.—13. stoleti // Promena stredovychodni Evropy... S 492—493. 2 Укажу лишь на новейшее издание: Svaty Vaclav. Na pamatku 1100. vyrocl narozeni knizete Vaclava Svateho / Ed. by P. Kubin. Praha, 2010.
  • [17] Pokracovatele... S. 39. 2 О копье св. Вацлава см.: Novy R. Symboly ceske statnosti v 10.—12. staled // Folia Historica Bofemica. 12. Praha, 1988. S. 51. 3 Pokracovatele... S. 39. 4 Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 336.
  • [18] Pokracovatele... S. 40. 2 Merchautova A., TrestikD. Op. cit. S. 43, 44, 351. 3 Pokracovatele... S. 40. 4 Zemlicka J. Svaty Vaclav jako vecny knize «Cechu» // Svaty Vaclav... S. 211—220.
  • [19] Pokracovatele... S. 40. 2 Kosmova Kxonika ceska. Praha, 1972. S. 12—13. 3 Merchautovd A., TrestikD. Op. cit. S. 90, 110.
  • [20] Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 398. 2 Pokracovatele... S. 41. 3 Ibid. S. 14. 4 Zemlicka J. Vysehrad 1130: soud, nebo inscenace? // Husitstvi - reformace — renesance. Sbornik k 60. narozeninam F. Smahela. Praha, 1994. S. 47— 68. См. также: Мельников Г П. Политический спектакль ИЗО г.: чешский клир и заговор против Собеслава I // Славяне и их соседи. XXIV конференция. Церковь в общественной жизни славянских народов в эпоху Средневековья и раннего Нового времени. М., 2008. С. 64—65.
  • [21] Pokracovatele... S. 45—46. 2 Шрайнер К. Nudis pedibus. Шествие босиком как ритуал религиозный и политический // Казус. 2006. М., 2007. С. 15—70.
  • [22] Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 225. 2 Pokracovatele... S. 48—49. 3 Блажик был всего лишь посажен в крепость, затем удален от двора князя: Ibid. S. 48.
  • [23] Pokracovatele... S. 48. 2 Ibid. S. 50. 3 Ibid. S. 52—53.
  • [24] Pokracovatele... S. 55. 2 Ibid. S. 53. 3 Ibid.
  • [25] Pokracovatele.... S. 56. 2 Ibid. S. 59. 3 Ibid. 4 Ibid. S. 61.
  • [26] Pokracovatele... S. 65. 2 Ibid. S. 67—68.
  • [27] Pokracovatele... S. 68. 2 Ibid. S. 48.
  • [28] Pokracovatele... S. 69. 2 Ibid. S. 72. 3 Ibid.
  • [29] Pokracovatele... S. 72. 2 FRB. II. S. 261, 410—413. Анализ текстов источников см.: Kernbach А. Op. cit. S. 94—118; Antonin R. Op. cit. S. 500—502.
  • [30] Bldhovd М. Pokracovatele Kosmovi // Ibid. S. 207. 2 Ibid. S. 82—87. 3 Kernbach A. Op. cit. S. 155. 4 FRB. II. S. 430. 5 Kernbach A. Op. cit. S. 134, 214.
  • [31] Pokracovatele... S. 25. 2 Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 257—263. 3 Библиографию вопроса см.: Kernbach A. Op. cit. S. 138. 4 Kernbach A. Op. cit. S. 141.
  • [32] FRB. II. S. 465—466. 2 Zemlicka J. techy v dobe knizeci. S. 264.
  • [33] FRB. II. S. 468. 2 Fiala Z. Princeps rusticorum // Zapisky katedry ceskoslovenskych dejin a archivniho studia. 5. Praha, 1961. S. 31—42. 3 Novy R. Pfemyslovsky stat 11. a 12. stoleti. Praha, 1972. S. 59—60; Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 314, 548. 4 Prehled... S. 138. 5 FRB. II. S. 468.
  • [34] Анализ взглядов Ярлоха см.: Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 115—121. 2 FRB. II. S. 464, 473,481. 3 Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 120. 4 Kernbach A. Op. cit. S. 211—218.
  • [35] Kernhach A. Op. cit. S. 166, 203, 209—211, 218. 2 Ibid. S. 157—166. 3 FRB. II. S. 505. 4 Pokracovatele... S. 89. 5 Ibid. S. 91. 6 Ibid.
  • [36] Pfehled... S. 139. 2 Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 324. 3 Vanicek V. Slechta... S. 75.
  • [37] FRB. И. S. 514. 2 Zemlicka J. Cechy v dobe knizeci. S. 376—377.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ