О месте когнитивной лингвистики среди других наук когнитивного цикла и о ее роли в исследовании процессов категоризации и концептуализации мира

На современном этапе развития науки наблюдается изменение отношения к когнитивной науке (далее — КН) — она получает официальное признание. Ведь факт государственной поддержки означает не только открытие новых центров по когнитивным исследованиям в крупнейших университетах и вузах страны. В известной мере он кладет запрет на отрицание ее значимости для общества в целом — во всяком случае, на публичных мероприятиях. Но гораздо важнее оказывается тот факт, что внимание общественности должно быть привлечено и к развитию КН, и популяризации ее задач, и к подготовке новых научных кадров. Все это, конечно, очень радует тех ученых, которые, борясь со скептическим отношением к КН вообще и когнитивной лингвистике в частности, посвятили свою деятельность делу ее продвижения и разъяснения, по крайней мере, в течение двух последних десятилетий. Мы просто должны продолжить эту работу и всячески содействовать ее совершенствованию.

Вместе с тем возрастает роль непосредственно когнитивной лингвистики (далее — КЛ) среди других наук когнитивного цикла, происходит утверждение мнения о ней как едва ли не системообразующей дисциплине — наряду с психологией — а значит, и разъяснение ее особого места в когнитивной парадигме научного знания в целом. Это объясняется спецификой роли КЛ абсолютно во всех процессах категоризации и концептуализации мира, осуществляемых людьми — притом как в обыденной их жизни, так и, естественно, в деятельности научной. Никакое обобщение человеческого опыта было бы невозможно вне языка, без языка: от одного человека к другому, а главное, от одного поколения к другому, была бы невозможна передача и знаний, и умений, и всего накопленного опыта по взаимодействию людей с миром; лишь существуя в виде системы знаков, язык и совершает свою главную задачу. Он объективирует всю информацию, поступающую к человеку извне с помощью материальных знаков, обеспечивает все виды деятельности с информацией, либо давая обозначения ее отдельным фрагментам, либо служа их аналитическим дескрипциям и их описанию.

В принципе можно с полным на то основанием утверждать, что вся деятельность по категоризации мира, то есть по распределению по особым группировкам, классам и т. п. — по категориям, носит всегда в конечном счете языковой характер. Не будучи воплощенной в языковые единицы, языковые формы, комбинации этих единиц и этих форм в дискурсе, ни сама эта деятельность, ни подведение ее итогов, просто не могли бы существовать. Никакие науки, никакие отрасли знания, никакие теоретические и практические виды деятельности невозможны без создания терминологических систем, без оформления научного (языкового) аппарата их представления. Но то же относится и к простому обмену мнениями между людьми, а следовательно, и созданию средств их выражения. Обо всем этом и следует напомнить еще раз не только для констатации в качестве главной функции языка, ее ориентирующей функции, как мы об этом неоднократно писали и ранее, и не только для того, чтобы подчеркнуть значимость языка в создании любых терминологических систем. Главное — отметить всю важность теоретической лингвистики как таковой, занимающейся разработкой относящихся сюда проблем, и, конечно, ответственность лингвистов, особенно лингвистов-когнитологов, впервые поставивших в пределах своей КН вопросы о конструировании мира (the construal of the world) при его «портретировании», а точнее, при его интерпретации и «преломлении» в языке. Мне кажется, что само введение этого термина в КН явилось следствием отказа от мысли о том, что язык отражает мир и что вообще онтологически существующая вне нас реальность может быть, так сказать, в готовом виде представлена в языке, как в зеркале. Эту метафору — об отражении мира в языке — следует, на наш взгляд, трактовать антропоцентрически, то есть в том смысле, что в языке окружающая нас действительность предстает в том виде, в котором она воспринята — увидена, осмыслена, понята человеком.

Мир расчленен человеком и представлен в разных языках по-разному именно потому, что в каждом естественном языке он выступал исключительно в виде итогов по-разному протекавших в соответствующих языках процессах категоризации и концептуализации мира. Приходится в этой связи указать и на то, что эти процессы осуществлялись как экологически, так и чисто исторически в неодинаковых условиях и что они проявляли вследствие этого обусловленность множеством факторов, среди которых и эволюционные факторы, и погруженность людей в разные типы и разные структуры их практической деятельности были далеко не тождественны. А раз так, то нетождественными и вариативными оказывались не только сами формируемые в указанных процессах категории, но и их внутренняя организация, их строение, их иерархия, и даже их типы.

К сожалению, приходится констатировать, что в материалах, присланных к нашему Круглому столу, эти темы почти полностью отсутствуют, и мне придется, вернувшись к истокам когнитивизма, заново рассмотреть его исходные установки. Отсутствие историографических данных о действительном положении дел в КН — при том как за рубежом, так и особенно у нас в стране, а также отсутствие адекватных учебников по КН и КЛ делает мою задачу достаточно сложной (уже в силу ограничений на объем выступления), но отнюдь не лишает ее актуальности.

Так, например, важно вспомнить и то, что становление КН было связано с осознанием того факта, что перед научным сообществом второй половины прошлого века встал целый ряд сложнейших проблем, касающихся человека и планирования его поведения, решение которых было явно не под силу отдельным наукам и возникающим в их недрах прикладным задачам. Все это и побуждало необходимость междисциплинарных исследований. Вспоминая впоследствии о Симпозиуме по теории информации 1956 г., один из создателей КН, психолог Дж. Миллер, писал уже 1979 г.: «...я покинул симпозиум с глубоким убеждением в том, что экспериментальная психология, теоретическая лингвистика и симуляция когнитивных процессов на компьютере — все это части какого-то большего целого и что будущее увидит его прогресс, дальнейшее его развитие и их координацию. Я работал над его достижением около двадцати лет еще до того, как понял, как назвать его»

([Miller 1979], цит. по: [The Making... 1988]). К указанному им времени и были сформулированы главные установки когнитивизма с его ориентацией на познание человеческого разума и интеллекта и на тщательный анализ их составляющих — восприятия, внимания, воображения, памяти и способностей решать встающие перед нами проблемы.

Центральными топиками КН становились когниция и язык, а поскольку изучающей его областью знания являлось в то время трансформационная грамматика, первый этап становления когнитивизма испытал на себе мощное влияние Н. Хомского. И хотя в экспериментах тогдашних психологов гипотеза Хомского о порождении речи и роли в них неких ядерных трансформаций подтверждения не получила, и именно это способствовало разрыву КН с генерати-визмом примерно к началу 80-х гг. прошлого столетия, КН унаследовала от учения Хомского и интерес к ментальным репрезентациям языка, и определение когниции как процесса осмысления мира человеком в актах его повседневного столкновения и взаимодействия с ним (в отличие от научного познания действительности) и, наконец, стремление изучить языковую способность в ее связи с получением знаний. Таким образом, волею судеб у истоков КН оказались два таких великих мыслителя, как психолог Дж. Миллер и лингвист Н. Хомский. Небезынтересно отметить поэтому, что революционный переворот в науке той поры именуется либо как Chomskian turn, либо как cognitive turn. Мы же считаем, что подлинной революцией в лингвистике был сам переход от генеративизма к когнитивизму и обращение этого последнего к новым проблемам анализа структур знания в их соотнесенности с языком, а следовательно, непосредственно к исследованию особенностей категоризации и концептуализации мира. По сути дела, это и ознаменовало возникновение когнитивной лингвистики как отдельной теоретической дисциплины и закрепило ее статус как одной из ведущих отраслей знания в науках когнитивного цикла. Ее официальное признание в 1986 г. в Дуйсбурге (Германия) уже было фактически подготовлено трудами Т. Телми, Дж. Лакоффа, М. Джонсона, с одной стороны, и работами Ж. Фоконье, М. Тернера, А. Гольдберг и Ив Суитсер — с другой, которые, прокладывая новые пути в понимании языка и задач лингвистики, выступали уже как ярые противники генеративизма.

В упомянутых трудах (а также в работах такого замечательного концептуалиста, как Р. Джекендофф) уже содержались важнейшие положения о разных аспектах концептуализации и категоризации мира и уже были намечены некоторые рубрики в типологии и содержании категорий. И хотя наибольшие достижения когнитивной семантики можно, на наш взгляд, связать с разработкой идей пространственной концептуализации, с анализом метафор и метонимий, с мыслями о механизмах концептуальной интеграции и процессах самого blending ’а (слияния разных ментальных пространств) ит. п., успехи КЛ на этом втором этапе ее развития уже касаются не только достижений зарубежной науки. В 1995 г. в отечественной науке появляются первые обзоры по структурам знания и в тандеме Москвы и Тамбова начинают проводиться специальные конференции и встречи, посвященные разным аспектам КЛ. Эта же деятельность находит свое отражение в Круглых столах, проводимых в ИЯ РАН, и здесь активно разрабатываются вопросы категоризации и концептуализации окружающей нас действительности и подробно освещаются проблемы, связанные со статусом и организацией грамматических, лексических и словообразовательных категорий. В этом свете становится понятным, почему обращение к перечисленным выше категориям на нашем Круглом столе далеко не случайно. Ведь несмотря на длительную историю изучения указанных процессов, в них остаются не до конца решенными следующие вопросы:

  • — о возможности выявить черты отличия процесса категоризации от классификации и можно ли считать, что категоризация является особой ее разновидностью;
  • — каков порядок введения в действие процессов категоризации и концептуализации и что оказывается в этом порядке опережающим фактором (то есть что чему предшествует: создание такого ментального конструкта, как концепт, или, напротив, объединение каких-то сущностей в единое целое, получающее в языке обозначение и признание последнего именем концепта);
  • — какие противопоставления должны включаться в типологию категорий.

Думается, что среди противопоставлений, включенных в типологию категорий, должны быть включены следующие:

  • • основанные на объединяющих их кластеры признаках (это позволяет выделить, с одной стороны, классические категории, характеризующиеся полным повторением набора признаков vs. категории, с другой — в которых такие кластеры варьируются);
  • • среди категорий, охватывающих единицы с разными наборами признаков, следует различать противопоставленные по числу кластеров, организующих категорию в некое единство (это позволяет противопоставить однофокусные, двухфокусные и многофокусные);
  • • базирующиеся на различиях в варьировании признаков внутри выделяемых кластеров (это позволяет противопоставить категории, построенные по прототипическим признакам, то есть с равнением на лучший образец самого кластерного объединения, с одной стороны, и выделяя — с другой, категории, организованные по принципам фамильного сходства, где переход от одного кластера к другому сопряжен в изменением главного признака этого кластера).

С когнитивной точки зрения следует учесть также различия признаков в кластере по их содержанию: в то время как одни категории включают единицы с одними перцептивными характеристиками, другие содержат лишь неперцептивные, абстрактные признаки. И, наконец, третьи охватывают смешанные свойства (ср. противопоставления, обнаруживаемые у предметных имен в отличие от абстрактных).

Наконец, с семиотической точки зрения можно, на наш взгляд, учесть оппозиции категорий по свойствам их референции, т. е. по наличию или же отсутствию у единиц референта, обладающего или нет референта (денотата) с остенсивно определяемыми качествами.

Можно, конечно, и даже нужно принимать во внимание и собственно лингвистические свойства категории, которые мы усматриваем в специфике соотношения формы в соответствующей категории с фиксируемым ею содержанием, а также противопоставить категории с разными (альтернативными) формами их выражения или же учесть и другие средства оппозиции форм. В докладе будут, конечно, приведены примеры на все эти противопоставления и предусмотрены возможности строить типологию категорий и на этих основаниях. Но уже, по всей видимости, и сказанного выше достаточно, чтобы подчеркнуть его итог: вряд ли возможно построить типологию категорий на каком-то едином принципе или даже предвидеть сведение реального многообразия категорий к их конечному списку.

Языки мира являют собой примеры членения мира не только на разных основаниях, но и зависимость этих оснований от особенностей самих языков, разных от условий их возникновения и формирования в нетождественных исторических, географических или же экологических условиях, уже не говоря об условиях социологических и культурологических. Каждый отдельный естественный язык к тому же репрезентируется своей неповторимой, воистину уникальной системой знаков, и именно это его свойство позволяет выйти в описание мира за пределы непосредственно наблюдаемых объектов, процессов и явлений, а следовательно, с помощью чисто семиотических операций («знак за знак») не только конструировать вымышленные, воображаемые и нередко фантазийные сущности, но и строить, таким образом, иные возможные миры. Язык позволяет тем самым расширить и развить границы сознания человека, предписанных ему биологически первоначально, по природе и познавать не только окружающую его реальность, но и всю вселенную.

Литература

The Making of Cognitive Science / Hirst W. (ed.). Cambridge Univ. Press, 1988.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >