Р.И.Соколова Антропологическое измерение российского государства: теория и практика

1. Антропологическое измерение российского государства как императив современности

Эта тема при всей ее широте высвечивает в то же время основную суть политической философии, которая как бы вращается между двумя полюсами. Один полюс - объективная реальность государства и власти, которые представляют самостоятельную ценность и не могут быть отменены по человеческому произволу. Другой - человек с его индивидуальностью, свободой воли и выбора, собственной ценностной системой. Трагическое размежевание философии и политики в нашем обществе привело к тому, что проблематика человека, являющаяся в сущности ключевой для обеих, почти полностью выпала из поля зрения творцов политики, ее практических исполнителей, что ведет к одностороннему подходу в научных исследованиях. В определенной мере это обусловлено затянувшимся кризисом российского государства, тем, что исторический выбор активными политическими силами, и прежде всего государством, все еще не сделан. Политическая элита продолжает по инерции ориентироваться в основном на догмы экономического мировоззрения и не принимает во внимание другие - не менее, а может быть, более существенные факторы. В результате российское государство хотя и выбралось из очень неблагоприятной ситуации на рубеже тысячелетий, по-прежнему стоит на распутье. И не в последнюю очередь потому, что до сих пор нет удовлетворительного объяснения, как и почему наша страна, практически мгновенно поднявшаяся до статуса сверхдержавы, также мгновенно деградировала и распалась.

В таких условиях философия должна находить адекватные сложившейся ситуации способы исследования. Потребность в этом с каждым годом ощущается все острее и настоятельнее. Определенным шагом в данном направлении является антропологический подход, без которого сегодня невозможно понять суть происходящих процессов, как в мире, так и в российском государстве. «И если мы не ставим принципиально, в широком философском разрезе проблему человеческого основания бытия, - отмечает О.В.Доброчеев, - мы никогда не выйдем из этих тупиков поверхностного экзистенциального бытия»1. Антропологический подход все более актуализируется не только как определенное философское направление, но и как особый метод и способ мышления. Он проявляется в попытке через феномен человека осмыслить острые теоретические и политические вопросы, связанные, прежде всего, с ситуацией кризиса, охватившего все человечество. Это тем более актуально, что российский кризис как часть кризиса человечества имеет, по словам С.Хоружего, антропологическую природу, он определяется тем, как человеческие существа воспринимают себя самих и как они позиционируют себя в мире и по отношению друг к другу2. В России общее противоречие человека и общества проявилось в самой острой, всеобщей форме. Поэтому она может быть охарактеризована как своего рода узловая точка мировых социально-антропологических катаклизмов. Академик РАН В.А.Лекторский считает, что проблема человека - «это сегодня острейшая мировоззренческая и практическая проблема, ибо речь идет о судьбе человека и нашей цивилизации»3. Сегодня вырвались наружу такие демонические силы злобы и ненависти, подспудно всегда пребывающие в сознании человека, которые могут в одночасье покончить с человеком и со всем живым на земле. Именно эта открывшаяся перед человечеством перспектива полного его уничтожения и вызвала обостренный интерес к человеку, антропологический поворот в философии в целом как попытку найти рецепты спасения человека в самом человеке, в тайнах его души и разума.

В общетеоретическом смысле антропологический подход является реакцией на утрату безграничной веры в непогрешимость естественнонаучного познавательного идеала и всеобщего господства формального рационализма, ставшего обязательным и уни версальным принципом не только для наук о природе, но и для наук об обществе. Универсальность этого принципа отрицает в человеке собственно человеческое, т.е. его способность добавлять к миру свои акты сознания. Собственные внутренние движения человека остаются недооцененными, а часто и нераскрытыми потому, что человек в лучшем случае рассматривается как объект «воспитания», а в худшем - манипулирования.

Советское обществоведение и было выражением крайнего рационализма, покоящегося на вере в возможность рационализировать человеческую жизнь и подчинить ее определенным установлениям. Оно основывалось на представлениях К.Маркса о формационном развитии общества как естественно-историческом процессе, в рамках которого человек представлен как «личный элемент производительных сил». Марксистское понимание общественной сущности человека - это всего лишь исходный пункт решения проблемы человека, означавший, что вне связи с общественной средой, общественными условиями невозможно исследовать ни человека, ни перспективы его развития. Однако в силу догматического усвоения марксизма, которое было обусловлено историческими условиями его восприятия (схематичное и ускоренное его изучение на основе так называемых стандартов, желание быстрее получить марксистские кадры), произошла однозначная и жесткая подмена человека экономической категорией.

Тем не менее в целом марксизм (и построенный на его основе коммунизм), наследуя просветительский взгляд на человека как продукт обстоятельств и воспитания и определяя его сущность как ансамбль социальных отношений, оставался в рамках социоцентризма. Последний склонен к масштабному социальному проектированию и жестким социальным технологиям, подчиняющим интересы личности логике проекта и превращающим человека в «колесико и винтик государственной машины», ценность которого целиком зависела от эффективности его социального функционирования. И хотя деятельностный подход4, реализованный в 1960-70-е гг. в понятии общественной практики, пытался смягчить жесткость социоцентризма, марксизм и коммунизм все же явно тяготеют к нему. В связи с этим современный исследователь А.Е.Молотков пишет: «Так, если попытаться определить одним словом главную “религиозную ошибку” коммунизма, то этой ошибкой оказывается человек, точнее, полное игнорирование его внутреннего духовно-онтологического существа. При всей правде внешней социально-экономической схемы коммунизма в нем не было никакого реального антропологического содержания»5. И далее: «Коммунизм - это идеальная схема. И если она не наполнена живой реальностью, то она “не работает”. А живая реальность -это человек во всем многообразии и глубине его иррациональных духовно-психологических проявлений»6. Следствием установки на социоцентризм явилось то, что различные социальные институты приобрели более высокую ценность, чем человек.

Но и антропоцентризм - альтернативный социоцентризму взгляд на соотношение человека и общества и основанный на убеждении, что мир имеет цель развития, которая тесно связана с судьбой человека, - несет в себе не меньше, а скорее даже больше проблем. Антропоцентристский подход трактует человека как абсолютную ценность и меру всех вещей, как существо, чья субъективность абсолютна, а сущность независима от общества, автономна. Антропоцентризм исходит из признания приоритета интересов личности перед любыми формами социальных сообществ и неотчуждаемости ее естественных прав, неподопеч-ности индивида как субъекта свободного выбора, он равнодушен к судьбе государства. Такой подход приводил к определенному дисбалансу в объяснении природы человеческого бытия, к искусственно усиленной роли в жизни человека его актуального опыта и переживаний в пространстве «здесь» и сейчас», недооценке прошлого и будущего. Методологически антропоцентризм противостоит натуралистическому детерминизму и историцизму, означая приоритет целеполагающей человеческой деятельности перед социальными структурами и «законами исторической необходимости». Антропоцентризм - ренессансная «эмансипация человека от Бога» - представляет именно европейскую модель мироощущения, которая на разных этапах истории приобретала разные формы, разное содержание и обоснование.

Наиболее радикально он проявил себя в политическом либерализме, концептуальное ядро которого составляет ряд установок, отчетливо выражающих его формальный рационализм и гипертрофированный индивидуализм как эгоистический принцип служения самому себе. Эти установки выражают фундаментальные антропоцентристские интенции либерализма: 1) отдельный человек «первичнее» и «реальнее», чем государство и его институты; индивидуальные потребности и права «естественнее», «главнее» любых коллективных, обобщенных прав и интересов; 2) отличие и обособленность каждого человека от других людей безусловны и первичны, а связь и сходство с другими - условны и вторичны; 3) все законы и ценности (в том числе моральные и политические) человек создает сам, поэтому нет оснований приписывать им статус объективной истины или абсолютного добра; 4) сознающий все это человек индивидуально свободен и ответствен перед своей свободой, и существует зримая материальная гарантия личной свободы и ответственности - неотчуждаемая частная собственность7. Человек, таким образом, является самодостаточной высшей ценностью, не имея при этом никакой другой цели, кроме собственного благополучия.

Такой безграничный индивидуализм не мог не вызвать соответствующей социальной реакции. Как показал А.Е.Молотков, «индивидуализм может быть безграничным лишь в духовном измерении - но никак не в социальном. Поэтому появление на арене истории социализма можно понимать как здоровую социальную реакцию общества на волну гипертрофированного индивидуализма либерального сознания, воплотившегося в формах капитализма»8. Либерализм с его принципом индивидуализма не ставит вопрос о том, что представляет собой этот человек модерна с его оторванностью от целей общества и лозунгом «Предела нет». В конечном счете, либерализм оборачивается атомизацией общества, распадом основ самой цивилизации, духовности, деградацией человека, «войной всех против всех».

Как показала историческая практика в России и в мире, в XX в. оказались равнозначными две тенденции: «попытка обосновать все знание и весь мир, исходя из человека, и попытка преодолеть антропологию, “антропологическое безумие”, “антропологический сон” и прийти к объективному знанию, к некоей очищенной от человека онтологии, к подлинному бытию. Спор этих двух тенденций не закончен по сей день»9. Оба эти направления - и социоцентризм, и антропоцентризм - продемонстрировали свою несостоятельность в теоретическом и практическом отношении. В научном плане предпринимались попытки снятия этой дилем мы. Так, например, в современной социологии это пытались сделать с помощью понятия габитуса10 как инкорпорированной социальности (П.Бурдье). Однако в отличие от традиционных обществ габитус современного человека не может считаться социальным инвариантом, поскольку он вовлечен во множество изменчивых личных и анонимных социальных связей. А концепция габитуса не может претендовать на окончательное снятие дилеммы антропоцентризма и социоцентризма.

В практическо-политическом плане дилемма социоцентризма и антропоцентризма давала возможность сводить все сложные противоречия современного мира к противоречию между «свободой» и «несвободой», между «демократией» и «тоталитаризмом». К чему это привело, хорошо известно. Несмотря на огромное различие своих позиций и идейных источников, и социоцентризм, и антропоцентризм в конце концов создали единую платформу для общих антисоциалистических выводов.

К сожалению, крайний рационализм, отсутствие антропологического измерения и поныне остается определяющим в решении политических и социальных вопросов, а когда при таком подходе ожидаемого эффекта не наступает, то это обычно объясняют не-продуманностью принятых решений. Конечно, непродуманность в рамках принятых логических схем вполне возможна и часто действительно имеет место. Но дело, видимо, в другом: модернизируемые рациональные схемы, создаваемые на базе все тех же познавательных принципов, не в состоянии охватить как существование разнокачественных состояний государства и общества, так и действие многих различных индивидуальных сил. Об этом писал еще Платон: «Ведь несходство, существующее между людьми и между делами людей, а также и то, что ничто человеческое никогда не находится в покое, - все это не допускает однозначного проявления какого бы то ни было искусства в отношениях всех людей и на все времена». К этому следует добавить, что политическая сфера жизни государства, как никакая другая, отличается чрезвычайной активностью и многообразием субъективного фактора.

На уровне философской рефлексии поиск антропологических оснований тех или иных сфер бытия уже стал характерной приметой современности. Но в отношении государства и политики антропологический подход пока не является преобладающим, а человеческий фактор остается неучтенным элементом общественной жизни и социальных институтов. В результате, как отмечает С.Кара-Мурза, у нас нет культурно-антропологической карты наших людей. Что это за люди? Нет ни доброго русского мужичка, на которого некоторые уповают, ни советского человека. В связи с этим чрезвычайно актуальной становится задача проведения научно обоснованной гуманитарной экспертизы. «Такая экспертиза, - подчеркивает член-корреспондент РАН Б.Юдин, - могла бы стать эффективным инструментом стратегической и тактической корректировки всей социальной и культурной политики государства, а также определения ее жизненно важных направлений»11. Проведение подобной экспертизы предполагает понимание глубокого онтологического единства человека и государства.

Однако это единство недостаточно осознано не только на уровне обыденного сознания, но и на уровне общественных наук. Нет ясного представления о том, что государственные институты, оформляющие народ в осознающую себя целостность, обретают особую ценность - уже не социальную, а антропологическую. Недостаточно также осознано, что человек и государство - разные уровни эмпирического бытия, осмыслить взаимодействие которых можно лишь в рамках более широкого методологического и теоретического подхода, а именно: антропологического измерения, предполагающего не только обращение ко всему комплексу антропологических наук, изучающих сущность человека, но и его связи с другими людьми. Необходимость пересмотра всей системы отношений человека и государства становится первостепенной задачей XXI в. Своеобразное сосредоточение в России основных общемировых коллизий взаимоотношения человека и государства объясняет, почему именно здесь антропологическое измерение государства может быть наиболее востребовано. Антропологическое измерение - это одновременно, по существу, прояснение проблем и схем деятельности государства, как в теоретической, так и в практической плоскости. Антропологическое измерение придает новое качество государству и открывает для него новые возможности.

Таким образом, если традиционный научный подход во многом дегуманизирует политику и человека, видя в нем объект исследования и манипулирования, то антропологическое измерение восстанавливает значимость человека как субъекта действия, объединяя «человека экономического», «социологического» и «психологического», оказывающего влияние на развитие и функционирование государства. В связи с этим важнейшей задачей становится преодоление поверхностного, одностороннего истолкования человека, забвение того, что он соединяет в себе две реальности: духовную и материальную. Изучение человека требует методологического синтеза гуманитарных, естественных и технических наук.

Какие бы рационалистические схемы, теории, парадигмы не предлагались со стороны влиятельных интеллектуальных и политических сил, которые, конечно, могут оказать заметное воздействие на развитие государства и общества, все же само это развитие зависит от глубоких тектонических процессов в народной жизни, в ее национально-культурных основах, в конечном счете, от того, что происходит с человеком и что он представляет собой. Антропологический подход не сам по себе, а в тесной увязке с этатистским подходом образует новый синтез, который может наполнить позитивным смыслом исследование острейших социальных проблем. Поэтому антропологическое измерение государства должно стать ведущим методологическим принципом, устанавливающим необходимый баланс между теорией и практикой. Кроме того, оно может способствовать снятию дилеммы социоцентризма и антропоцентризма, выравниванию тех перекосов, к которым последние вели. Антропологическое измерение государства как теория, подкрепленная всеми необходимыми деталями обязательной аргументации, еще не сформировалась. Пока недостаточно глубоко осознаны контуры пройденного пути, что ведет к пестрой разноголосице интерпретаций, которая становится настоящей стратегией ухода от главного. На данном этапе едва ли можно говорить об антропологическом измерении государства как новом целостном направлении политической философии. Скорее, речь идет о временных теоретических конструкциях, созданных специально для исследования государства в его различных измерениях. В ракурсе антропологического измерения следует рассматривать и оценивать все решения государства и все процессы, происходящие на государственном уровне, утверждать синергизм человека и государства вместо позиций социоцентризма и антропоцентризма.

Недооценка и игнорирование антропологического измерения ведет к извращению социальных реформ, а в конечном счете - приводит к противоположным результатам. Так, материальное стимулирование деторождения часто оборачивается бурным размножением социальных «низов» - алкоголиков, наркоманов и т.д. Реформа ЖКХ упирается в коррупционность чиновников, развитую систему их неформальных связей, утрату чувства ответственности, долга, совести. Невнятность национально-культурной идентичности государства оборачивается утратой идентичности человека, формированием его «кочевого» сознания.

Антропологическое измерение государства возможно лишь в рамках той теоретической конструкции, которая объединяет в себе одновременно общую теорию целостности человека и синтетическую концепцию государства. Это означает, что концепция человека и концепция государства должны рассматриваться как две модификации единой общей теории социального бытия. В таком случае, концепция государства раскрывает тайну формирования социальной и духовной сущности человека. А концепция человека, включающая всю полноту его экзистенциальных проявлений, учитывающая богатство связей и сцеплений человека и государства, способствует решению как проблем отдельного человека, так и общегосударственных проблем. Иными словами, антропологическое измерение государства нацелено на раскрытие связи и взаимовлияния внутреннего духовного мира человека с внешним по отношению к нему миром объективированных отношений, институтов, учреждений.

Вместе с тем, рассуждая об антропологическом измерении государства, необходимо сделать некоторые уточнения относительно самого понятия государства. Дело в том, что в литературе встречается, с одной стороны, понимание государства в узком, институциональном смысле - как аппарата управления, механизма поддержания установленного порядка в обществе, как института политической практики. С другой стороны, имеет место понимание государства в широком смысле (и это в основном российская традиция) - когда помимо сугубо организационных параметров управления в нем видится продукт определенного исторического развития, органическая целостность, нравственная задача и проект постоянного преобразования и совершенствования12. Традиционное российское понимание государства наполняет его безусловным правом выступать от имени народа - одного из самых государственнических народов в мире.

Чтобы еще более акцентировать это различие, некоторые авторы вводят понятия «государство» и «метагосударство»13. Согласно такому различению, просто государство - это ориентированный преимущественно на расширенное воспроизводство себя самого и своих составных частей и элементов социум, в котором произошла и осознанно поддерживается на институциональном уровне дифференциация множества социальных объектов всех иерархических уровней, входящих в данный социум. Так понимаемое государство неспособно к осознанному, гармоническому управлению социальной эволюцией.

Метагосударство - это ориентированный преимущественно на развитие себя самого как целого и своих составных частей и элементов социум, в котором власть ответственна за прогнозирование социальной эволюции, разработку политической стратегии, проектирование и селекцию политических решений всех видов (государственных программ, планов, законопроектов и т.д.). Кроме того, институционально закрепляется и непрерывно углубляется дифференциация централизованной политической власти на инновационную, репродуктивную (воспроизводственную) и иммунную ветви. То есть это целостная, органическая, развивающаяся система.

Метагосударство - качественно более высокий тип государственности, при котором осуществляется осознанное управление социальной эволюцией, позволяющее ставить сверхдолгосрочные цели эволюционного характера и планомерно достигать их в конечные исторические сроки, выявлять и преодолевать созревающие экзистенциальные противоречия уже на латентной фазе развития. Иначе говоря, метагосударство обладает специфическим потенциалом управления эволюционными механизмами. В данном случае именно индивиды, а не институты играют активную роль побудителей изменений.

Такой подход предполагает учет личностных, экзистенциальных парадигм и уровней самосознания человека. Личность и общество рассматриваются как онтологически единые. Задача государства в данном случае состоит в том, чтобы в стратегических решениях, принимаемых на уровне государства, актуализировать это единство14. При этом должно учитываться важное обстоятельство, а именно: в историческом процессе выявляются две взаимосвязанные причинно-следственные цепочки: 1) государство формирует человека и оказывает воздействие на его личность; 2) новая личность человека в свою очередь создает импульсы для формирования нового образа государства. То есть здесь имеет место синтез развитого личного начала со зрелой социальностью.

Необходимость различения типов государства скорее всего родилась из-за предпринимаемых сегодня некоторыми политиками и теоретиками попыток свести сущность государства к минимальным, узким, служебным, утилитарным функциям, из-за непонимания его более высокой миссии, устремленности в историческую даль. Такие попытки далеко не новы. Еще в начале века Н.Бердяев в работе «Философия неравенства (Письма к недругам по социальной философии)» на основе всестороннего анализа государства, имеющего, по его мнению, сверхвременную и сверхэмпирическую природу, дал оценку подобным устремлениям: «Вы превращаете государство в организацию интересов и хотели бы свести его к коммерческому хозяйственному учреждению, превратить его в торгово-промышленную контору. И вы разлагаете государство как самостоятельную реальность и ценность. Государство не может быть оправдано интересами. Оно ограничивает интересы всякого живущего поколения и подчиняет их великому прошлому и великому будущему. В нем действуют не только ныне живущие, но также умершие предки и не родившиеся еще потомки. Все ваши либеральные, демократические и социалистические учения о государстве идут мимо природы государства. Учения ваши не улавливают сущности государства, но они выпускают энергии, разлагающие это существо»15.

Что касается узкого, институционального состава государства, то человеческий фактор если и оказывает на него влияние, то в более длительной исторической перспективе, а в актуальной своей фазе государство обнаруживает большее воздействие на человека, чем наоборот. Иначе обстоит дело, когда речь идет о государстве в широком смысле (как этическом или метагосударстве): здесь человеческий фактор действует очень динамично, оказывая свое активное, формирующее влияние на государство.

НО

О российском государстве в целом можно сказать, что оно исторически сложилось как государство в широком смысле со всеми присущими ему ведущими доминантами. Государство понималось как единый живой организм: географический, стратегический, религиозный, языковой, культурный, правовой и государственный, хозяйственный и антропологический (И.Ильин). Одна из миссий государства, имеющая особую значимость в данном контексте, состоит в том, что именно в государстве человек может получить определенную автономию своего существования, ибо «государство как объективное начало не утверждает, что ему целиком принадлежит человек, оно претендует лишь на часть человека. Общество же человеческое, произвольно создаваемое людьми, не знает границ своим притязаниям, оно готово забрать человека целиком. Государство спасает человека от коллективизма, поглощающего личность»16. Кроме того, «реальность государства и реальность личности находятся во взаимодействии, они воздействуют друг на друга и нуждаются друг в друге»17. Человек, находящийся в единстве с государством, становится условием и началом одновременной и взаимообусловленной эволюции себя и государства.

В таком контексте практически и теоретически значимой сегодня оказывается выяснение степени и характера воплощенности человеческих качеств в социальном материале, соответствии или несоответствии форм человеческой деятельности формам бытия социальных объектов и систем. То есть речь идет о проблеме взаимодействия человека во всей полноте его качеств со сложными социальными системами современного российского государства. Это вынуждает рассматривать позицию человека как требующую постоянной корректировки, учета логики отношений, в которые человек включает себя своей деятельностью. В результате проведенных исследований18 была выявлена сущность родового человека как материально-идеально-духовного образования. Поскольку первая часть этой триады чаще всего попадала в поле зрения исследователей19, сосредоточим внимание на двух последних, обладающих по меньшей мере пятью основными аспектами проявления человеческой сущности, которые в то же время оказываются социально значимыми: эмоционально-иррациональный, духовный, ценностный, прогностический, обусловленность национальнокультурной идентичностью. Кроме того, в условиях соврсменности важным детерминирующим человека фактором является глобализация. Представляется необходимым (в кратком виде) сделать акцент на тех качествах человека, которые составляют сферу идеального и духовного.

Эмоционально-иррациональный аспект. В истории человечества роль эмоционально-иррационального фактора чрезвычайно велика. Так, многие национально-освободительные войны велись на основе таинственного чувства любви к отечеству, способного опрокинуть многие самые продуманные рациональные решения и ожидания. Войны и в прошлом, и в настоящем ведутся, как правило, под знаменем некоей сверхценной идеи, имеющей глубокие психоэмоциональные корни и оказывающей сильное воздействие на сознание людей.

Большую роль эмоционально-иррациональный аспект играет в русской нации. Глубина и тонкость чувства дают возможность проникать глубоко в суть вещей и активизировать волевые устремления русского человека. На этот факт обращал внимание И.А.Ильин, который писал, что русский понимает, чего он страстно хочет, отличается быстрым умом, строгостью и ясностью суждений. Но его воля и мышление побуждаются чувством и сохраняют чувственную окраску; он должен любить, чтобы по-настоящему хотеть20. В эмоциональной сфере, на которую государство чаще всего не обращает внимание, и подготавливаются те землетрясения и взрывы, которые нельзя объяснить, если смотреть на внешнюю поверхность. Отличительной чертой русского сознания является и тяга к иррациональному. Б.П.Вышеславцев так его характеризует: «Мы и сами себя не вполне понимаем, и, пожалуй, даже непонятность, иррациональность поступков и решений составляют некоторую черту нашего характера»21. Иррациональное образует самое существо свободы человека, фиксирует его творческую природу, способность выходить за наличные пределы. На роль эмоционального фактора русских указывают и современные исследователи, изучающие особенности характера русского народа (К.Касьянова, В.Владимиров и др.). Особое «страстное» состояние нашего народа определяло и подвижничество 30-40 гг. XX в. В отличие же от русского европеец сугубо рационален. Европейское сознание выражает так называемый «квадрат Наполеона» - это воля и успех, страх и расчет.

Тем не менее недостаточное внимание к этим особенностям человека и господство однолинейного подхода в науке, имевшее место в советское время (в 1950-х гг. было отменено преподавание психологии в средней школе), продолжается и поныне. В результате в России в 33 раза меньше ученых-психологов, чем в США. В отличие от Японии, ФРГ и некоторых других стран, где активно используются особенности национального характера, в России они полностью игнорируются и не используются для развития и совершенствования государства. Роль народно-психологических аспектов российской государственности ясно осознавал, в частности, И.Солоневич. «Каждая государственность мира, и в особенности каждая великая государственность мира, - писал он, - отражает в себе основные психологические черты нации-строительницы. Ни климат, ни география здесь не играют никакой роли»22. И еще: «Решающим фактором всякого государственного строительства является психология, “дух” народа - строителя»23.

В общественно-политической жизни государства необходимо учитывать проявления неких иррациональных начал, которые -хотим мы того или нет - время от времени дают о себе знать в каких-либо акциях, в годы великих потрясений и войн. Когда в первые же недели Великой Отечественной войны немцы разгромили всю советскую индустриализацию, понадобилась новая мобилизация русского духа, его глубоких иррациональных начал, всеохватывающего чувства любви к Родине. Приказ «Ни шагу назад» сыграл роль некоего детонатора этих начал, когда все опомнились, и армия перестала отступать, стала держаться за каждую пядь земли. То есть изменилось нечто, связанное с глубинным психоэмоциональным состоянием народа, которое в сложных ситуациях проявляет и обусловливает мобилизационную суть России. Влияние этого элемента наглядно проявилось и во время выборов президента России. Победа Б.Ельцина, В.Путина была предопределена рядом объективных обстоятельств, а также их личными качествами. Конечно, этому феномену можно найти и рациональное обоснование, но оно все-таки будет оставаться неполным. Несомненно, что вера в возможность чудесного избавления от захлестнувших государство проблем, вера в особые свойства личности содержала в себе иррациональный момент, который во многом и обеспечил такой результат.

В ситуации беспрецедентного кризиса, разразившегося в российском государстве, истоки которого не могут быть объяснены какой-либо одной причиной, эмоционально-иррациональный элемент особенно велик. Некоторые аналитики даже отмечают, что одна из главных причин кризиса, поразившего российское государство, коренится в дефиците любви к нему.

Духовность. Ввиду важности экономических факторов для развития государства и общества чрезвычайно велик соблазн принимать их за единственную первооснову всех изменений в общественной жизни. Но такой подход явно недостаточен и не соответствует ни современным научным представлениям, ни современной социально-экономической практике, т.к. не охватывает всю личность человека. Становится все очевиднее, что рыночные механизмы присущи лишь тому роду человеческой деятельности, в которой человек предстает как «экономический индивид». Еще С.Булгаков писал: «Позволительно думать, что человеческая личность хотя и зависит от еды, экономической обстановки, вообще условий своей материальной жизни, но есть прежде всего то, во что она верит, чем живет, чего хочет, что чтит»24.

Поэтому более разумна политика государства, которая ориентирована на баланс различных определяющих ее действенность факторов, чем та, которая жестко фиксирована на одном из них. Речь идет о тех сферах человеческой жизни, которые нельзя измерить мерками экономической эффективности. Американский психолог А.Маслоу впервые проанализировал потребности человека в виде некоей иерархической пирамиды. Рассмотрев низшие физиологические потребности, потребность к самосохранению и потребность к продолжению рода, Маслоу переходит на следующий уровень и обнаруживает у человека труднообъяснимые стремления, совершенно не характерные для животного мира. Их природу и происхождение ему не удалось объяснить.

Особенно большая заслуга в выработке представления о человеческой личности принадлежит Фромму и нашему соотечественнику - психологу А.Г.Данилину. Э.Фромм назвал непонятные стремления «экзистенциальными потребностями», Данилин - «метафизической потребностью», что более соответствует особенностям национального характера. Когда метафизическая потребность не удовлетворяется, находится под запретом, то возникает

«метафизический голод» - неутомимая острая потребность в представлениях о духовной реальности. Этот голод утоляется самыми разными, порой весьма причудливыми путями. Появление огромного числа экзотических сект и культов в России является ярким тому подтверждением.

То, что проблема духовности-бездуховности человека и общества долгое время не стояла в центре зарубежных и отечественных научных исследований, было связано главным образом с установившимся в последние два столетия доминированием естественнонаучного подхода. При таком подходе признается преимущественно природно-социальная сущность человека и отрицается его духовная сущность. Окончание эры господства классического рационализма, а также крах сугубо рационалистической методологии привели к другой крайности - иррационализму, оккультизму, мистике - т.е. суррогатам духовности. Следует заметить, что новая антропологическая традиция выступает против абсолютизации рационального начала и исходит из признания духовной сущности человека.

Духовностью называется способность совершать осмысленные действия, направленные на удовлетворение метафизической потребности. Духовность - проявление устремленности человека к совершенному, идеальному, направленность его сознания на поиск смысла жизни и своего места в ней, на определение критериев добра и зла для оценки событий, людей и руководства к действию. Духовность поднимает человека над эгоистическим, утилитарным расчетом повседневной жизни, над чисто практическим бытием человека. Только высшие, духовно осмысленные идеалы способны подвигнуть его к реальному историческому действию.

Человек, безусловно, испытывает потребность в некоем сокровенном источнике духовной жизни. Особенно велика потребность в духовных основах сегодня, когда человек полностью дезориентирован в результате массированной и циничной «идеологической обработки». Без духовности современному кризисному состоянию российского государства не помогут никакие новации, никакие реформы. Рассматривая, в частности, проблему кризиса духовности в образовании как составного элемента общегосударственного кризиса, академик РАО А.А.Корольков вводит в оборот понятие духовной антропологии. Духовная антропология не может быть исключительно персоналистической, ибо духовное здоровье нации, семьи в равной степени входит в круг проблем духовной антропологии. Более того, единичное и всеобщее здесь взаимозависимы25. Актуальность и своевременность такого подхода несомненны. Этот подход служит напоминанием о том, что Россия создавалась духовностью, которая притягивала многие народы. Этим погружением в духовность она и была интересна другим народам.

Ценностный аспект. Сущность и судьба российского государства зависят от того, какие цели преследует человек и какими ценностями он руководствуется в своей деятельности в природном и социальном мире. Особенно ярко это проявляется в политике, где действует человек, который ведет себя в соответствии со своим складом ума, ценностными представлениями. Так что никакая политическая сила не может быть исключительно материальной. Своим участием в политике человек пытается изменить нечто в государстве по-своему. Он выдвигает те или иные требования, т.к. считает что-то справедливым или, наоборот, несправедливым.

В то же время на формирование ценностей отдельного человека большое влияние оказывает государство. Однако дело не в том, что главное, что на что влияет. Важно понять социальное в широком смысле слова, с одной стороны, и идеальное, то, что происходит в головах людей - с другой, в их внутреннем взаимодействии, в их слитности и противоречивости; важно понять самый механизм этого исторического феномена, ибо нет таких экономических, социальных, политических и других материально оформленных структур, которые не несли бы на себе отпечаток человеческого сознания, человеческих представлений, индивидуальных и коллективных.

С социологической точки зрения ценности выполняют функцию обоснования культуры, а значит, делают возможной полнокровную общественную и политическую жизнь. Абсолютное же безразличие к поискам ценностей означает доведенный до крайности плюрализм, и следовательно, распад государства и общества. Тогда даже вербальное признание некоторых ценностей (например, ценность семьи) совершенно теряет свой смысл, что и наблюдается сегодня в нашем многострадальном государстве, не имеющем ни прочной стабильности, ни личной, ни коллективной безопасности. И лишь когда духовные и нравственные ценности определяют жизнедеятельность человека, смысл его существова ния, тогда они являются не только предметом сознания, но и необходимым условием самой жизни. Речь идет фактически о ценностном отношении к жизни, когда сознание нравственности способствует становлению нравственного сознания как предпосылки формирования метагосударства.

Из этого следует необходимость формирования в подрастающем поколении определенной системы взглядов на мир и общество, которая должна базироваться на традиционных для России духовно-нравственных ценностях, среди них одной из важнейших является служение своему Отечеству. Основа и предпосылки для формирования такой системы пока еще имеются - это показало достаточно интересное экспертное исследование «Фонда имени Питирима Сорокина» на тему «Ценности в современной России». Его результаты оказались неожиданными - у молодежи обнаружилась четкая потребность в базовых традиционных ценностях, таких как патриотизм, семейственность, вера в Бога, понятия долга и чести. Как оказалось, молодежная аудитория выражает более острый запрос на коррекцию ценностного состояния общества, нежели среднее и старшее поколение.

Прогностический аспект. На ценностные нормативы культуры, закрепленные в коллективной памяти, опирается и устремленность человека в будущее. Ориентация на будущее как осознание неких идеальных целей и смыслов, дающих вдохновляющее чувство новых перспектив, обладает притягательной, завораживающей силой. Однако с точки зрения политической философии для развития человека и государства принципиально важным являются деятельность и устремления, прежде всего, человека политического, главным мотивом которого является стремление реализовать свои представления о должном на государственном уровне.

Существенной стороной деятельности политического человека, которая не вмещается в жесткие рамки рациональных схем, является политическое предвидение. Предвосхищения и ожидания относительно будущего играют в политике незаменимую роль, ибо политика всегда ориентирована на будущее. Собственное поле напряжения в политической жизни как раз и состоит в противоборстве между двумя характерными тенденциями - к сохранению существующего статус-кво и преобразованию государства и общества. Преобладающей из них чаще всего оказывается вторая тен денция, берущая начало в творческой активности и свободной воле человека; одновременно она расширяет область неопределенности как для человека, так и государства, ориентируя его на достижение чего-то нового.

Когда политика государства лишена устремленности в будущее, тогда политические действия ориентируются только на достижение немедленного политического успеха и имеют лишь конъюнктурное значение. А это - питательная почва для быстрого усиления политической поляризации между различными группировками, до предела расширяющей спектр левых и правых позиций в политической жизни общества. Отсутствие ориентации на будущее может привести к тому, что в государстве и обществе все больше будет увеличиваться разрыв между прагматическим и гуманистическим, ценностным подходами. В эпоху глобализации смысл будущего, предвидения его основных контуров становится актуальнейшей проблемой.

Ориентация на будущее - плод взаимодействия двух миров, объективного и субъективного. Наметившийся сейчас поворот к субъективному миру, к пониманию его вклада в многомерность развития государства начинает менять наши взгляды и на характер целостности этих двух миров, и на способы политического предвидения. Прогнозы и стратегии - два ключевых элемента осмысления реальности, в которой мы живем и принимаем решения. Сегодня предвидение возможных вероятных и достижимых версий будущего становится крайне актуальным. Это понимают многие политики, пытаясь сместить акцент наблюдения за настоящим именно в будущее. Как отмечает Г.Бехман, «было бы верно констатировать тот факт, что в чрезмерно разросшейся системе рисков человек занимает новое положение по отношению к собственному будущему. Всем очевидно, что будущее зависит от решений, которые должны быть приняты в настоящем. Причем ни положительные, ни отрицательные последствия невозможно ни охватить, ни тем более как-то управлять ими»26.

Можно наблюдать, как различные политические и неполитические организации энергично стремятся овладеть функцией политического прогноза. За этим стоят фундаментальные потребности государства, мучительно выбирающего пути своего развития, форму будущего социального устройства. Однако методологиче ская база этих поисков остается во многом эмпиричной, нередко смутной и противоречивой, что связано не в последнюю очередь и с кризисным состоянием традиционных форм философии, методологии и мировоззрения.

Идентичность человека приобретает особую значимость в современном российском государстве. Она характеризуется как отношение человека к самому себе, как сознавание единства своего сознания в разное время и в разных местах, как сохранение постоянного или продолжающегося единства деятельности в ходе изменения деятельности или поведения. Именно набор твердых и неизменных характеристик человеческого «я» имеет важное значение, поскольку делает данного индивида уникальным. Все же остальное - сфера его деятельности на данный момент, социальное положение и даже его конкретные интересы - составляет социальный уровень его идентичности, который тесно взаимосвязан с индивидуальным уровнем идентичности27. Сам по себе человек не способен обнаружить свою личную идентичность. Она открывается ему благодаря участию в жизни государства и общества, а также принятию всех их установок и конвенций.

Психоаналитик и психоисторик Э.Эриксон рассматривал идентичность28 как центральное качество личности, в котором проявлялась неразрывная связь человека с окружающим социальным миром. Он отмечал также неразрывную связь индивидуальных кризисов идентичности человека с историческими и социальными кризисами, происходящими в обществе.

Термин «кризис идентичности», разработанный Эриксоном главным образом применительно к одному, преходящему этапу развития личности, получил широкое распространение в качестве общей характеристики современной эпохи, сопоставимой с метафорами «бездомности» (М.Бубер), «экзистенциональный вакуум» (В.Франкл) и т.п. Но самый глубокий и безысходный кризис идентичности человека наступает, как отмечает В.Хесле, когда человек теряет веру в наличие каких-либо моральных норм и ценностей вообще, т.е. когда имеет место и кризис коллективной идентичности29.

Кроме того, растущая социальная сложность и углубление дифференциации функциональных областей в обществе ведет к преобразованию механизма идентификации - освобождению от давления образцов поведения локальных групп, к самоидентифи кации и повороту к абстрактным ценностным ориентациям, которые могут быть какими-угодно, вплоть до криминальных. Такая трансформация достаточно опасна и требует организованной защиты государства.

В современную эпоху, как показывают зарубежные и отечественные исследования, в среднем около 80 % человечества (и российский социум здесь не исключение) равнодушны к утрате своего «я» и своей идентичности. Для них собственная индивидуальная идентичность - тяжкое бремя. Человека этой категории английский психиатр Р.Дэнг назвал «онтологически неуверенным». Такой человек испытывает постоянную потребность в своем «метапрограммировании» со стороны окружающих, связанную с тем, что он не в состоянии выработать собственную стратегию взаимодействия с жизненной реальностью. Подобные люди будут блуждать в потемках, верить разного рода «гуру» и легко отзываться на демагогические акции различных манипуляторов сознания. В эпоху глобализации эта проблема приобретает особую остроту.

Человек в условиях глобализации. Наибольшую опасность для идентичности человека несет глобализация, которая сопровождается деформацией ценностей человека, разложением духовности, деконструкцией гуманистической морали, мощным наступлением на человека. Очень актуально наблюдение С.Н.Булгакова о том, что в современном человечестве не только у нас, но и на Западе произошел какой-то выход из себя во вне, упразднение внутреннего человека, преобладание в жизни личности внешних впечатлений и внешних событий, главным образом политических и социальных. Отсюда такая потребность суеты, внешних впечатлений. Современный человек стремиться жить, как бы не бывая дома наедине с собою: сознание заполнено, но достаточно приостановиться этому калейдоскопу внешних впечатлений, и можно видеть, как бедна или пуста его жизнь собственным содержанием.

В духовной жизни страны воцарилась антикультура, которая как черная дыра поглощает силу, энергию, надежды человека. День ото дня, год от года антикультура пестует в человеке регрессивное сознание. Удар по нормам и надругательство над традицией вызвали шок и оцепенение, от которых до сих не оправились миллионы людей.

Большую деструктивную роль играют телевидение, радио, редакции газет и журналов, книжные издательства, театры, кино, музеи - вся «культурная мегамашина» российского государства, которая сегодня почти в открытую работает против прошлого, настоящего и будущего человека и государства. Она разрушает традиционную систему ценностей отечественной культуры - квинтэссенцию вековой мудрости, которая служила, возможно, не совсем безупречно, но все же эффективно. Вторгается в запретные зоны национального сознания, стирая все человеческое, возбуждая темные животные страсти. Что в этих условиях происходит с человеком? Все выглядит так, будто человек шагнул в сторону с твердой почвы и увяз как в трясине в новой системе стандартов и нравов, тянущих его ко дну.

Культурная «реформа» началась с последовательной атаки на советскую культуру вместе с ее нормативностью и табу. И в этом направлении было сделано очень много. Однако любой непредвзято мыслящий человек не может не признать, что основной вектор «новой демократической культуры», предъявляемый российскому человеку, сводится к все более грубому и настойчивому сдиранию той самой ницшевской «культурной кожуры» со звериного в человеке.

В литературе неоднократно отмечалось, что многие явления современной жизни, кажущиеся хаотичными и абсурдными, обретают логику в контексте глобализма. Проект создания всемирного государства предполагает не только отмену границ и единое экономическое и информационное пространство, но и отрыв людей от национально-культурной почвы, традиционной морали, традиционных норм поведения30. В результате массированного давления антикультуры мы склонны к самой негативной самооценке. В структуре мотиваций ПО млн людей, населяющих нашу страну, очень много всевозможного негатива: и геополитического, и внутриполитического, и бытового. Негативен и взгляд в будущее. А это в корне и ошибочно и опасно. По мнению некоторых ученых, информация о будущем - это абсолютное оружие. В списке рисков и угроз национальной безопасности России, составленным Советом по национальной стратегии РФ, «моральнопсихологический кризис нации» поставлен на последнее место. Однако, по мнению ряда крупных экспертов, доля экономических факторов в кризисе нации составляет лишь 30 %. Остальные

70 % - духовное неблагополучие, дефицит позитивных эмоций, утрата нравственных ориентиров. Какой вывод напрашивается из всего этого? Судя по всему, если внешнее окружение натовскими базами - это внешнее направление борьбы против российского государства, а в конечном счете - против человека, то антикультура - внутреннее, ведущееся преимущественно против человека, а в конечном счете, против государства.

Несмотря на то, что период президентства В.В.Путина ознаменовался рядом успехов по сравнению с 1990-ми гг., все же ситуация остается тревожной, и она принципиально не только не изменилась, но к этому добавился еще глобальный экономический и финансовый кризис. Есть только определенные шансы для преодоления данной ситуации, не более того. Однако без ответа на коренные вопросы - кто мы, куда и зачем идем, что происходит с человеком и государством, не будет понимания того, что делать дальше. В рамках деградирующего, несправедливого государства, безразличного к судьбе человека, найти ответы на такие вопросы практически невозможно. Это непонимание парализует волю и истощает энергию власти и народа.

Без собственных корней, без истории, без традиций своего народа человеку невозможно обрести свою идентичность. Возвращение же человеку его истории, традиции и культуры позволяет сделать полноценного человека практически из любого. По мнению С.Капицы, именно принадлежность к нации и определяет самосознание, самоидентификацию человека как социальной единицы.

2. Национально-культурная идентичность государства как условие идентичности человека

Идентичность человека возможна в конечном счете лишь в рамках государства, обладающего идентичностью. Однако целенаправленное разрушение национальной культурной традиции в эпоху глобализации, преднамеренное перечеркивание исторического опыта, подрыв общественной сплоченности и деградация социальности породили острый кризис как личной идентичности, так и коллективной - на уровне государства, что несет большую угрозу его существованию.

Идентичность - важный конституирующий и консолидирующий элемент государства и, можно сказать, его основа. Без него государство просто распадается. Поэтому в любом суверенном государстве имеется тот или иной вид идентичности.

Идентичность советского государства достигалась в основном идеологическими и политическими средствами на базе коммунистической идеологии. Она нашла свое практическое воплощение в виде новой исторической общности - «советский народ». При этом коммунистическая идеология была именно той регулятивной социальной сверхидеей, которая помогала цементировать нацию, обеспечивать подлинный прорыв в новую реальность. Она стимулировала разработку технологий, социальных проектов, реализационных решений, формулировку специфической идеологической системы ценностей, жизненно важных для советского государства. Однако для сохранения временной длительности и исторической перспективы ей недоставало некоторых существенных компонентов. Отсутствовала, например, преемственность между прошлым, настоящим и будущем, включающая в себя всю совокупность духовно-культурных основ жизнеустройства человека и государства. «Большая идея» (коммунистическая идеология) имелась, но не была сформирована срединная культура, дающая объяснение смысла жизни огромному большинству народа, оторванного от своих национальных и культурных корней. «Большая идея» не имела глубоких корней в сознании, культуре человека и народа в целом. Поэтому советская идентичность исчезла одновременно с исчезновением коммунистической идеологии и социалистического строя.

Можно сказать, своего рода идеологическая идентичность имеет место и в США, которым свойственно специфическое понимание национальной идентичности как особой идеологии, включающей приверженность демократии, свободе, равным возможностям и т.д. Иными словами, национальная идентичность в таком ключе рассматривается не как приверженность определенной нации, (например, Франции для французов, Германии для немцев и т.д.), а в терминах идеологии, подобно приверженности социализму со стороны социалистов.

Но уже в Европе идеологическое толкование идентичности сталкивается с определенными трудностями. Так, итоги референдума в Ирландии по Лиссабонскому соглашению (2008 г.) могут серьезно замедлить дальнейшие интеграционные процессы в Евросоюзе. В основе данного волеизъявления лежит прежде всего неприятие самой концепции «европейской и региональной идентичности», которая сориентирована на устранение исторически сложившейся национальной идентичности в каждом из государств ЕС.

Если говорить о происхождении и истоках общероссийской идентичности в историческом контексте, то следует отметить, что она имела ярко выраженное идеократическое (т.е. имела в своей основе идею) происхождение. Первая отчетливая национальная концепция в виде идеи «Москва - Третий Рим» была сформулирована в конце XV в. и воплощала преемственность власти и веры, унаследованных Россией от Византийской империи. Она давала представления о смысложизненных ценностях, о духовно-нравственном содержании бытия, которые помогали структурировать социальное пространство, интегрировать страты, порождая то, что обычно называют национально-культурной идентичностью. Эта идея помогла укреплению статуса и престижа Московского государства.

Вторая разрабатывалась уже в Новое время при Александре I группой реформаторов, но только при Николае I в 1833 г. она была окончательно постулирована тогдашним министром народного просвещения графом С.С.Уваровым в известных словах «православие, самодержавие, народность». Не вдаваясь в оценку этой идеи, следует отметить, что для своего времени она сыграла положительную, цементирующую общественную роль. Доминирование самодержавия по отношению как к православию, так и к другим конфессиям обеспечило отсутствие в русской культуре «этнического национализма». Кроме того, представляется важным, что благодаря этому обстоятельству институт имперской монархии стал важнейшим инструментом не только интеграции евразийского геополитического пространства, но и сохранения его целостности.

Третья национальная концепция «Коммунизм - светлое будущее всего человечества» появилась после Октябрьской революции 1917 г. Исходя из противоположной православию идеологической доктрины, данная идея, тем не менее, благодаря свой цельности и ортодоксальности выполнила ту же историческую миссию, а именно: служила основой воссоединения разрушенного революцией и гражданской войной государства.

В постсоветское время также предпринимались пока не увенчавшиеся успехом попытки дать формулировку идеи, отвечающую современным российским реалиям. Дальше намерений и некоторых предложений дело не сдвинулось. Возможно потому, что государство и общество пока не готовы к новому мировоззренческому синтезу как нового фундаментально обоснованного единства национального самосознания.

Однако угроза цивилизационного срыва и национальной катастрофы настойчиво подталкивают к активизации работы в этом направлении. Национальная идея в определенной мере программирует поведение общества не только сегодня, но и завтра. Она обращена к каждому человеку, к каждому члену общества. Такая идея может стать жизнеспособной, если сконцентрирует в себе наиболее значимые морально-нравственные общественные и государственные цели.

Отсюда напрашивается вывод о необходимости восстанавливать жизнь государства с оснований, при этом не имитировать и пародировать какие-то фрагменты дореволюционной или советской России, всегда неплодотворные, а искать ту генетическую идеологическую (в широком смысле слова) природу, которая задавала и должна задавать нормы нашей жизни. Следует отметить, что идеологический подход в понимании идентичности является традиционным и органичным для исторического российского государства как государства идеократического, в котором идея всегда стояла на первом месте.

Серьезным тормозом в решении этой важнейшей социально-политической проблемы является отсутствие в обществе единства в понимании сути национально-культурной идентичности и ее огромной роли в сохранении жизнеспособности и безопасности государства. Это кажется весьма странным, учитывая, что базовыми элементами национальной культуры являются согласие, соборность, доверие, любовь, общее дело. Национально-культурная идентичность государства представляется сегодня, в век научно-технического прогресса, информатизации и компьютеризации, чем-то внерациональным и архаичным. Такое же отношение было и в советскую эпоху - в периоды индустриализации, технизации жизни и наличия определенных успехов социально-экономического развития национально-культурная идентичность, казалось, не имела решающего значения и потому не принималась в расчет.

Но самое главное - данное обстоятельство обусловлено тем, что вопрос о национально-культурной идентичности российского государства, особенно в последние два десятилетия, не являлся приоритетным ни для политических деятелей, ни для многих исследователей, что было связано с их идеологическими предпочтениями, а также господствующей установкой на вхождение российского государства в западную цивилизацию. В связи с этим все делалось для того, чтобы роль и значение национальнокультурной идентичности всячески минимизировать, поскольку в ней усматривалось чуть ли не главное препятствие, мешающее такому вхождению. С этой целью предпринимались и продолжаются предприниматься, по крайней мере со стороны так называемых реформаторов, довольно энергичные усилия, направленные на разрушение национально-культурной идентичности. Их действия беспрецедентны, не имеют аналогов в истории и серьезным образом сказались на моральном, культурном, психологическом здоровье человека и государства.

В условиях стремительно развивающейся глобализиции в России, как и во всем мире, наметились процессы, характеризующиеся повышенным интересом народов к своей традиционной культуре, стремлением сохранить свою самобытность, подчеркнутую собственную уникальность, всплеском у многих миллионов людей сознания этнической идентичности, поскольку общество испытывает вполне обоснованные опасения за сохранение своего культурно-исторического места. С точки зрения понимания динамики социокультурных функций смысл всплеска подобного интереса состоит в том, чтобы ориентироваться в окружающем мире; задавать общие жизненные ценности; способствовать выживанию «большой устойчивой социальной группы». Эти интенции на современном научном языке укладываются в рамки цивилизационного подхода.

В настоящее время в российской научной среде предпочтение отдается цивилизационному подходу, который практически не подвергается сомнению, но, по мнению, например, В.Б.Павленко, вызывает ряд вопросов. Дело в том, что признание доминирующей роли цивилизационного типа идентификации ставит перед исследователем как минимум три вопроса. Первый обусловлен необходимостью понять, как соотносится цивилизационный подход с классовым, определяющим содержание официальной российской общественно-политической мысли на протяжении целого столетия. Второй связан с выяснением того, что представляла (и представляет) собой Россия - единую цивилизацию или совокупность нескольких. Третий касается особенностей ее взаимоотношений с другими цивилизациями, прежде всего с Западом31.

Что касается первого вопроса, то причина снижения актуальности классового, идеологического подхода, как уже отмечалось, состоит в том, что классовый подход, в основе которого находится принцип экономического детерминизма, заложенный Марксом, Энгельсом и Лениным, не учитывал всей совокупности существующих в обществе связей, всех срезов его дифференциации и, прежде всего, духовно-культурных, национальных и религиозных особенностей, т.е. отсутствовало антропологическое измерение. Но в процессе развития СССР, а тем более его разрушения, цивилизационная трактовка процессов, прямо или косвенно включающая антропологическую составляющую, становится доминирующей.

Теоретически значимым и политически острым представляется второй вопрос: является ли Россия единой цивилизацией или совокупностью нескольких. Ряд исследователей склонны считать, что события 1990-х гг. в России узаконили соседство на одной территории славянско-православной и тюрко-мусульманской цивилизаций. Признание этого ставит под вопрос научную обоснованность попыток представить основой культурно-исторической идентичности народов Российской Федерации единую «российскую цивилизацию», которой никогда не существовало. Поэтому Павленко, солидаризируясь с мнением других исследователей, в качестве одного из промежуточных выводов склонен говорить о наличии доминирующего культурно-исторического типа - русской православной цивилизации, которая во взаимодействии с представителями других цивилизаций, прежде всего исламской, образует все многообразие российского суперэтноса»32.

Таким образом, основой цивилизационной идентичности33 России является идея сотрудничества русской православной цивилизации как исторического стержня российской государственности с цивилизациями других традиционных конфессий, прежде всего с исламом. Речь идет о взаимодействии народов России в рамках особого типа культурно-исторической общности, образуе мой объединением вокруг русского народа и созданной им православной цивилизации, ценности которой в целом идентичны другим этноконфессиональным группам.

Цивилизационная структура российского государства и общества отражает многовековое взаимодействие различных культурноисторических типов, каждый из которых внес определенный вклад в строительство общей государственности. Среди них выделяется доминирующий тип - русская цивилизация, которая является одной из древнейших духовных цивилизаций мира. Опираясь на ценности своей цивилизации, русский народ сумел создать величайшее в мировой истории государство, объединить другие народы и создать великую культуру. Русская цивилизация всегда была ядром, становым хребтом российской государственности и выполняла функцию интегрирующего стержня, сохраняющего российский суперэтнос и задающего вектор его дальнейшего развития. В 2001 г. социологи провели большой опрос с целью узнать, «что граждане РФ думают о русском народе, о его роли в мире. Ответы удивили тем, что одинаково думают и молодые и старые. Народ-освободитель - 78,9 %. Создатель великой культуры - 78,2 %, защитник народов - 63,9 %»34.

Понятие «ядро» не является метафорой или простым дополнением к таким понятиям, как государство, нация, цивилизация, оно задает перспективу рассмотрения данной проблематики. Это понятие занимает центральное, основополагающее место в новейшей теории систем, оно отражает структурные и функциональные качества самоорганизующейся, успешно действующей системы. Укрепление ядра - главный фактор устойчивости любой системы, в том числе системы межнациональных отношений в российском государстве. Историческим и научным фактом является то, что государства национальны в своем происхождении и в своем ядре. «Даже те государства, — пишет С.Н.Булгаков, - которые в своем окончательном виде состоят из многих племен и народностей, возникли в результате государствообразующей деятельности одного народа, который и является в этом смысле “господствующим” или державным. Можно идти как угодно далеко в признании политического равенства разных наций, - их исторической равноценности в государстве это все же не установит. В этом смысле Россия, конечно, остается и останется русским государством при всей своей многоплеменности даже при проведении самого широкого национального равноправия»35.

Однако законный статус русской нации как ядра в системе государственно-политических, экономических и социальных отношений в начале 1990-х гг. не признавался, что мешало российскому государству встать на путь успешного развития, гармоничного равновесия в сфере социальных, межнациональных отношений. И только в концепции, изложенной в документах «Об основах государственной национальной политики Российской Федерации»; «Коррективы для концепции государственной и национальной политики Российской Федерации», которая в 1966 г. была утверждена Указом Президента, подчеркивается, что русский народ является опорой российской государственности. В этой концепции содержится также важный пункт о том, что русский народ является государствообразующим, отмечается его консолидирующая роль в государственном строительстве. Существенным моментом, на который обращает внимание В.А.Никонов, является то, что «после 1991 г. Россия перестала быть многонациональной страной. Россия - одно из самых мононациональных государств мира. 85 процентов населения русские - такого у нас не было никогда. В Российской империи до 1917 г. русских было 43 процента населения. В Советском Союзе — тоже меньшинство. Сейчас в России русских больше, чем французов во Франции. Это предпосылки для создания государства-нации, которого у нас никогда не было»36.

Третий вопрос касается понимания основной проблемы и сути взаимоотношений с Западом. Здесь необходимо прежде всего учитывать принципиальную разницу между русской и западной цивилизациями. Об этом писали многие русские мыслители. И.Солоневич, например, видел эту разницу в том, что наша история показывает, как человеческий дух покоряет материю, американская - как материя подавляет дух. Духовные, нравственнорелигиозные факторы играли в русской истории очень важную роль, демонстрируя господство духа над голым, корыстным интересом. Уникальную роль при этом играла Русская православная церковь, на протяжении веков она являлась главным хранителем нравственных идеалов и духовных святынь народа.

Что касается современного российского государства, которое не скреплено ни общей идеологией, способной удовлетворить человеческую потребность в осмысленном существовании и ощущении общности, ни духом солидаризма (солидаристской психологией), ни системой духовно-нравственных ценностей и общих культурных образцов, то оно демонстрирует отсутствие какого-либо вида идентичности. Это означает, что оно переживает кризис своих основных связей и структурных опор. Обвальная девальвация общенациональных идей открыла путь к культурной дезинтеграции и духовному кризису. При этом государство не опирается на человека, который по своей антропологической сути стремится к целостности, тяготеет к семье, почве, этнической и профессиональной идентичности. Но социальная и культурная действительность (антикультура) неизбежно нарушает эту целостность. Состояние многих людей в подобной ситуации характеризуется невозможностью самоактуализации и самоидентификации, возникновением чувства неприкаянности, заброшенности, невнятности и неартикулированности всех форм сознания.

В этой ситуации все больше исследователей начинает обращаться к изучению национально-культурной идентичности, ибо перспективы российского государства напрямую связаны с восстановлением собственного социально-культурного наследия (во многом сегодня забытого), с синтезом традиций и современности, с обретением национальной идентичности. Сама наша история дает примеры социально-экономических, культурных и других достижений, родившихся на основе сохранения идентичности культурно-ценностного вектора.

3. Антропологическое измерение и политическое реформирование

Антропологическое измерение как никакой другой методологический подход дает возможность понять причины неудач политического реформирования российского государства, как в прошлом, так и в настоящем. В литературе неоднократно отмечалось, что предпосылкой успешного политического и социально-экономического реформирования является соответствие ценностного содержания модернизационной доктрины цивилизационным особенностям общества, матрице его традиционной культуры, которая накладывает свой отпечаток на каждого человека, определяя особенности его мыслей и действий37 Когда такого соответствия нет, последствия бывают неблагоприятные и даже разрушительные.

Здесь не место вдаваться в данный слишком специальный вопрос. Но ряд весьма характерных примеров очень ярко свидетельствует о несоответствии реальной российской исторической основы верхушечной модернизации. В частности, это убедительно продемонстрировал, В.Б.Пастухов на примере заимствования Россией в 1990-е гг. западного конституциализма38. Он показал, что сама история конституционализма непосредственно связана со всей историей западной цивилизации. Конституционализм не является внутри западной культуры чем-то изолированным, что может существовать автономно, само по себе. Он тысячами нитей переплетен с другими не менее важными проявлениями цивилизационной природы Запада, так что суть конституционализма не может быть усвоена вне контекста этих многочисленных связей.

В отличие от западного, отечественный конституционализм представляет собой пример попыток развития конституционных начал в неадекватной их природе культурной среде, а стало быть, вне учета антропологического измерения. Это приводит к тому, что конституциализм в России представляет, по словам Пастухова, «дом на песке, построенный без свай, - тех самых свай, которые уходят глубоко в культурные пласты и обеспечивают органическую связь политической надстройки с массовым сознанием и поведением. Подобная конституционная система ущербна, так как не может развиваться за счет внутренних импульсов, идущих снизу, от массовых движений граждан... Конституционализм, привитый в России, деградирует в чужеродной ему культурной среде до уровня политического инструмента»39.

Следующий характерный пример современности - заимствование западной идеи «гражданского общества». В данном случае игнорируется, во-первых, неоднозначность самой этой идеи - в западной политологии существуют различные интерпретации «гражданского общества». Во-вторых, - и это главное - она отражает вполне определенную стадию исторического развития на Западе. Гражданское общество в США и Северной Европе сфор мировалось под влиянием религиозного (протестантского) наследия и культурной традиции. Протестантизм усилил как индивидуализм, так и тенденцию общества самоорганизовываться во множество добровольных ассоциаций и общин. Современное западное общество утратило многое из того, что составляло ядро идеала гражданского общества XVIII-XX вв. - солидарность, моральную привязанность. Отсюда вытекает невозможность создания гражданского общества в том смысле, как оно мыслилось изначально. В России гражданское общество интерпретируется как своего рода антитеза государству, а на практике приобретает главным образом «негативный» характер, превращаясь в совокупность криминальных и полукриминальных структур, патронально-клиентальных сетей, в «теневую экономику».

Сегодня уже все здравомыслящие граждане страны понимают: попытки интегрироваться в западную цивилизацию закончились впечатляющим провалом, встраивание в западное сообщество на основе поверхностного заимствования западных образцов, игнорирования национально-культурной идентичности, духовного фактора, а стало быть, антропологического измерения, не получилось.

Но, пожалуй, самый наглядный, теоретически и политически значимый пример того, что игнорирование антропологического измерения ведет в конце концов к краху - это судьба социализма в России. Большинство современных исследователей, обратившихся к этой теме, вскрыли многие противоречия и недостатки советского социализма, однако не дали полного и исчерпывающего объяснения того, что случилось с социализмом. И это не случайно - вне антропологического подхода никакое объяснение не будет теоретически и практически адекватным и убедительным. Исключение составляет, пожалуй, книга А.Е.Молоткова «Миссия России» (2008 г.), которая посвящена осмыслению феномена социализма в контексте его принципиальных духовных интенций, что дало возможность автору выйти на уровень антропологического измерения темы, а тем самым глубоко проникнуть в суть феномена необычайно быстрого крушения социализма.

Главную проблему социализма он видит в том, что социализм, осуществив практическую реализацию новых социально-экономических хозяйственных отношений, тем не менее, оказался неспособным явить нового человека - основу нового общества. Из всех программных задач социализма как преддверия коммунистического общества были реализованы и решены почти все, за исключением, как оказалось, самой важной - воспитания «нового человека». «Была утрачена сама сверхзадача социализма и коммунизма -человек... В рамках старой идеологии не мог быть осуществлен переход от принципа “человек для социализма” к принципу “социализм для человека”40. Это самая большая, принципиальная и трагическая неудача социализма, которая в 1990-е гг. обернулась разрушением государства, крушением всех его опор и устоев.

Экономические, научно-технические, социальные, военнополитические и международные успехи Советского Союза были очевидны, макромасштаб советских достижений впечатлял и вызывал безусловное уважение, однако в микромасштабе, в масштабе человека и его личности успехи были минимальны. Нельзя сказать, конечно, что советское общество не занималось воспитанием нового человека и не имело на этом поприще никаких успехов, наоборот. Вся система образования, культуры, воспитания, нацеленная на великие свершения, породила множество славных имен писателей, ученых, композиторов, художников и т.д. Это была система воспитания высокой нравственности, культуры и человечности, она представляла своего рода идеал и безусловное социальное благо. Однако эффективность этой системы оказалась слишком низкой. «Она была лишена своего главного личностного источника - глубокой духовной мотивации, основанной на любви к ближнему и духовной победе над остатками эгоизма. Эта деятельность апеллировала скорее к общественному инстинкту, чем к личной духовной сознательности»41.

Отсутствие духовного измерения человеческой личности делало коммунистическое воспитание поверхностным и непрочным. Вследствие этого образовался серьезный антропологический дисбаланс между интенсивнейшими процессами общественногосударственного строительства и уровнем индивидуального самосознания. Искусственные методы воспитания идеологической сознательности в рамках пионерии, комсомола, партии исчерпали свой ресурс и были совершенно неэффективными. Падение «коммунистической сознательности» - важнейшей моральной категории «строителя коммунизма» сыграло свою ключевую, роковую роль во всех областях общественной жизни и в самом партийном аппарате. Не случайно основной фронт «холодной войны» проходил через сознание и мировоззрение советского человека как наиболее слабого звена советской системы. Внутренний мир советского человека был неустойчив, его система ценностей не имела фундаментальной духовно-мировоззренческой основы.

В результате советский социализм, как показал Молотков, не устоял именно на антропологическом уровне. Это было предопределено в той системе материалистического мировоззрения, которая понимала человека как сугубо социальную субстанцию, самосознание которой детерминировано системой общественноэкономических отношений по принципу: “бытие определяет сознание”. Именно данный фундаментальный принцип исторического материализма не выдержал испытания временем. Социалистическое бытие ценой титанических усилий партии и народного подвига было реализовано, - однако социалистическое сознание не состоялось42. Причиной этого - одного из крупнейших идеологических провалов было отсечение множества плодотворных идей, содержащихся в нашем историческом наследии, но объявленных «классово чуждыми» и «антисоциалистическими».

Помимо многих объективных противоречий, социализм содержал в себе глубокое противоречие антропологического плана, которое, не будучи разрешенным, в конце концов привело к исчезновению самого социализма. Об этом писал в свое время С.Н.Булгаков: «Поразительна при этом противоречивость социализма. С одной стороны, здесь поддерживается общегуманистическая вера в человека, на которую и опирается вера в прогресс и в его радужные дали, а с другой, - в социализме совершенно упраздняется человеческая личность... вместо нее ставится всеопределяющая социальная среда. Вопрос о человеке подменяется вопросом о природе и строении общества, т.е. вопросы антропологии совершенно и без остатка растворяются в социологии»43.

Противоречивые и разнокачественные составляющие социализма отмечает и Молотков: «Совершенствование человеческих отношений через нравственное преображение человека и общества и внешнее изменение человека на основе жесткого социального закона; торжество в обществе идей христианской справедливости, равенства и братства и полное разрушение традиционной системы социально-общественных ценностей; конечное установление светлого, счастливого общества и построение унифицированного всечеловеческого общества под руководством избранной элиты. Этим, в частности, объясняется то обстоятельство, что социализм привлекал в свои ряды людей прямо противоположных нравственных качеств: от чистых сердцем идеалистов и человеколюбцев до сознательных богоборцев, исторических авантюристов и человеконенавистников - каждый имел в социализме свое44.

Отталкиваясь от этих противоречий, Молотков дал точный анализ того, что случилось с социализмом и определил причины его крушения. Он показал, что, хотя социалистические тенденции существовали в глубокой древности во многих обществах, принципиальный момент в становлении идеи социализма связан с ранним христианством, т.е. имеют глубокую духовно-историческую ретроспективу. Именно тогда понятие о справедливости впервые получило глубокое этическое обоснование. А сама сверхзадача о личном духовно-нравственном совершенстве подразумевала и возможность совершенного общества как прямого следствия совершенных человеческих отношений. Но уже в эпоху Возрождения в Европе начинает формироваться идеология гуманизма, для которой было характерно полное доверие к человеческой природе в ее данном состоянии. Она понимала человека как самодостаточное, совершенное существо, способное собственными силами путем прогресса вывести человеческое общество к вершинам социального совершенства. Одним из важнейших практических приложений гуманистического мировоззрения является и социализм, который есть поэтому духовное порождение эпохи Возрождения. Христианская интенция о путях к совершенным человеческим отношениям преломляется через европейский гуманизм и приобретает сугубо рационалистические очертания, воплощаясь в итоге в социалистические теории XVIII-XIX вв. Благородные усилия гуманистов уничтожить внешние причины зла заслуживают уважения и представляют собой определенную ценность, но они глубоко заблуждались, когда думали, что, устранив внешние препятствия, смогут положительным образом разрешить все острые социальные противоречия, решить вопрос о своде и равенстве. Базовые христианские истины присутствовали в них лишь подспудно как некая неопределенная иррациональная потребность в социальной справедливости. В этом переходе от христианства к гуманизму и заключается причина непреодолимой двойственности социалистического учения Нового времени, когда христианское начало социальных идей уходит на внутренний, совершенно не артикулируемый план, а внешние концептуальные построения целиком исходят из рациональных принципов материализма и гуманизма. То, что социализм заимствовал из христианства некоторые из важнейших для него идей, показывает, что здесь имело место не внешнее перенесение, а более глубокое взаимодействие.

Началом же собственно социалистического этапа в европейской истории следует считать появление первых утопических произведений, в которых вообще снимается проблема несовершенства человеческой природы. Дальнейшее развитие утопического социализма уже уверенно пошло по пути рационализма, рационального социального проектирования, при этом всё более настойчиво претендуя на политически конкретную реализацию с детальной проработкой различных аспектов новой социальной организации, что и было осуществлено в реальном социализме.

Кроме того (и это главное), продолжает Молотков, в России был радикально и грубо надломлен ее христианский мировоззренческий стержень, на основе которого тысячелетие шло становление России как государства и который изнутри определял смысл русской истории. Социалистическая форма государственной самоорганизации общества есть всего лишь фундамент первичной социальной справедливости, сама же социальная гармония, степень ее совершенства, определяется духовно-этическим содержанием государственного бытия. Социализм как естественно-природная форма самоорганизации социального целого подразумевает всю совокупность внутренних связей общества, когда понятие социального целого приобретает значение социального организма во всей полноте своих бытийных измерений - материальных, духовных, этических и т.д.

С этим игнорированием духовного фактора, как отмечали в свое время Н.Бердяев, С.Булгаков, В.Соловьев и др., находится в связи существенная черта социалистического движения - его глубокое мещанство, «буржуазность». Социализм не поднимается над уровнем буржуазных идеалов жизни, когда сосредотачивает свое основное внимание на достижении материальных благ. Значительное оправдание этому находится, конечно, в бедности и обездоленности представителей труда. Тем не менее является фактом, что капитализм, как организованный эгоизм, сознательно и принципиально отрицающий подчиненность хозяйства высшим началам нравственности, отравил своим ядом и социализм. Хрущев как бы из лучших соображений провозгласил, что главной целью партии и правительства отныне является всемерное удовлетворение растущих потребностей советских людей. Это и стало тем поворотным пунктом, когда идея создания лучшего и справедливого общества (древняя мечта человечества) оказалась подмененной идеей потребительства. А социализм из авангардной системы начал превращаться в некое бледное подобие западного общества потребления, по крайней мере по своим целеустановкам и устремлениям. Советские люди естественно задумались: если главное - удовлетворение наших потребностей, то в капиталистических странах Запада с этим лучше, тогда зачем нам этот социализм?

Современная деградация всех сфер российского государства -социальной, экономической, демографической, культурной и т.д. -дает повод и основание к переосмыслению формы политического устройства государства. В этом контексте антропологическое измерение государства, всецело обращенное к человеку, но не в его утилитарно-потребительском смысле (капитализм) и не в его функционально-общественном значении (коммунизм), а в глубоко духовном смысле - как задача воспитания и раскрытия нового человека в его высшем, нравственном качестве - может сыграть незаменимую роль. Речь идет о такой форме политического устройства, где в основе общественных отношений будут лежать не законы экономических интересов, классовой борьбы или группового эгоизма, а приоритеты социокультурных ценностей, образования и воспитания, одухотворения всего государственного строя. Поэтому выработка новой формы политического устройства должна включать в себя всю полноту и противоречивость национальной истории, и в первую очередь ближайшего прошлого, воплотившегося в форме социализма.

Социализм при всей своей однобокой ущербности может и должен быть реабилитирован как объективная данность истории, как ее новое цивилизационное качество, подлежащее дальнейшему историческому развитию. Но уже не в русле «теории коммунизма», а на базе огромного комплекса плодотворных идей, содер жащихся в нашем историческом наследии. В таком контексте социализм вновь обретает свой истинный цивилизационный смысл и фундаментальный исторический статус.

Чистую в своих духовных истоках человеческую надежду на лучшее справедливое устройство не может окончательно заглушить никакая историческая неудача реального социализма. В этом смысле социализм как форма социальной самоорганизации общества еще далеко не закончил свое историческое становление. Слишком глубоки лежащие в его основе онтологические предпосылки. Социализм составляет важнейшую эпоху в истории нашего государства. Ценность же каждой эпохи, как подчеркивает выдающийся немецкий историк Л.Ранке, «основана вовсе не на том, что из нее выйдет, а на ее существовании, на собственном “я”»45.

Социализм как идея первичен относительно теории коммунизма, поэтому исторический крах марксизма-ленинизма совсем не означает исторический конец социализма. Другими словами, в новом возвращении человечества к идеям социализма через долгий путь духовно-идеологических исканий и революций нет ничего удивительного, т.к. социалистические принципы организации общества (как государственности) оказываются идеологической колыбелью цивилизации.

Молотков приходит к непривычному для современных обществоведов выводу, лежащему в русле русской философской мысли (Федотов, Булгаков): «Если понимать коммунизм более глубоким образом - не как систему научных догм исторического материализма, а как духовно-мировоззренческую веру в возможность гармоничных общественных отношений на основе духовно-преображенной человеческой личности, то такой коммунизм не противоречит христианству»46. В России, в отличие от Запада, именно так марксизм и был воспринят - как откровение, как духовная идея высокого накала. В преобразовании форм собственности марксизм видел всего лишь средство для достижения более высоких целей, которые и заключались в коренном изменении человеческой сущности. Однако на практике изменение человеческой сущности если и произошло, то в худшую сторону, о чем в массовом порядке свидетельствовали события последних двух десятилетий. Антропологическая проблема так и осталась нерешенной проблемой социализма, требуя заново своего решения в новых исторических условиях.

Все кратко и схематично представленные здесь попытки политического реформирования в истории России - конституциа-лизм, гражданское общество и особенно пример с социализмом, который, в сущности, также был западным проектом, свидетельствуют о необходимости учитывать такую фундаментальную составляющую антропологического измерения государства, как его национально-культурную идентичность. Восстановление в правах важной составляющей антропологического измерения государства имело бы важные теоретические и практические последствия. Оно дало бы возможность изменить сознание человека, сформированное идеями и установками, чуждыми культуре российского государства и его жизненным интересам, которые пока еще доминирует в правящей элите. Отказ от таких установок устранил бы препятствия для поисков своих путей - в материальной, в социальной и в духовной сфере. Прецеденты этого были в ЗО-е и 60-е гг. XX в. Они были отмечены всплеском социального творчества, способностью к чрезвычайно быстрому (в силу наличия традиции, «подпочвы») генерированию новых форм социалистических преобразований. Тогда это привело к гигантскому цивилизационному скачку, и как следствие - к статусу сверхдержавы.

Если понимать социализм не догматически-механистически, а органистически, то важно учесть, что принципиальным отличием организма от механизма является присутствие в нем духа жизни, применительно к обществу - той или иной формы духовного единства, иногда понимаемого как «дух нации» или «душа народа». Именно это имел в виду, прежде всего, Булгаков, излагая свое видение человека, его интенции и возможности. Он говорил о необходимости величайшей духовной революции, которая может помочь людям восстановить утраченный секрет объединения не только внешнего, механического, но и внутреннего, мистического, не только в общей ненависти или интересе, но и в общей любви.

Создание по-настоящему справедливого, социальноориентированного государства предполагает в качестве базового элемента опору на глубинные структуры исторической памяти, на матрицу коллективного бессознательного, на архетипические сюжеты, организующие социальное взаимодействие. Только сохра нив Россию как самобытное и в основе своей именно как Русское государство, можно рассчитывать на решение остальных национальных и социальных проблем всех российских народов.

При этом важно отметить, что государство, стремящееся к справедливому устройству, не может привязывать себя к прежней, ушедшей в прошлое, форме социально-политического устройства, к какому-то образу «золотого века», будь то языческая Русь, Великое княжество Московское, Российская империя или Советский Союз. Нельзя не понимать, что пути назад нет, а всякие попытки найти и утвердить государство на примерах несостоявшегося прошлого лишь препятствуют реально совершающемуся движению истории.

Восстановление коллективистских и солидаристских традиций нашей истории, их сочетание с ценностями социальной справедливости есть прямой путь к укреплению российского государства перед лицом вызревающих грозных опасностей как внутри, так и вне его. Некоторые надежды на это было появились после президентского Послания в апреле 2007 г., когда российское государство оказалась вновь в переходном периоде, но уже не от коммунизма к либерально-рыночной стихии, а от либерально-государственного капитализма к социально-ориентированному обществу, которое опирается на национальные интересы и традиционные ценности. Разразившийся финансовый кризис приостановил этот процесс, но не снял с повестки дня вопрос о духовно-нравственных ценностях.

Среди традиционных духовно-нравственных ценностей большую роль играет полузабытая «солидарность», скрепляющая общество в единое целое, что было многократно доказано российской историей в моменты великих испытаний. «Солидарность, - как отмечает А.Н.Самарин, - это особый тип социального взаимодействия, при котором моральное долженствование переводит ресурс идентичности (выделено мной. - P.C.) в плоскость реальной деятельности, выдвигая на первый план надличностные предпочтения»47. Ресурс идентичности на фоне энергетических ресурсов (нефть, газ) оказался крайне недооцененным и соответственно невостребованным.

Условием массовой солидаристской практики всегда было и остается самотождествление граждан с широкой социокультурной и этнополитической общностью и духовными ценностями как собственным миром. Русская цивилизация вопреки крайней аномии и проповедям либеральной пропаганды обладает, во всяком случае в глубинной России, стойкой духовной солидаристской традицией. Этика самоограничения, зачастую жертвенный аскетизм, уважение к труду и знанию все еще составляют живую часть русской традиции, ослабленную, но до конца не выбитую. Солидаризм коренится в первую очередь в русском Православии и, во-вторых, - в советском социализме, также оставившем мощный исторический след не только национального, но и мирового значения.

Восстановление ценности «солидарности» есть в свою очередь предпосылка восстановления в правах и попранной ныне идеи социальной справедливости. Многие исследователи, и отечественные, и западные, отмечают беспрецедентное социальное расслоение в нашей стране. Например, лауреат Нобелевской премии Дж.Стиглиц пишет о России как о стране, где «резко возросло имущественное неравенство - теперь оно, вероятно, одно из сильнейших в мире, неизмеримо вырос и уровень бедности»48. Между тем справедливость - одна из базисных идей человеческой эволюции. Русская классическая литература потому и популярна во всем мире, что вся пронизана идеей необходимости утверждения социальной справедливости.

В этом отношении было бы полезно обратиться к опыту русского социализма, который содержал в себе огромный комплекс плодотворных идей и практик. В силу исторических и национальных особенностей в России присутствует уникальный опыт коллективистских отношений. Он в большей степени соответствовал тем чаяниям, которые всегда вызревали в душах народов нашей страны, но был насильственно отсечен от официального мировоззрения в советское время.

Русский социализм, как отмечают, например, авторы монографии «Экономический вектор развития России: кооперация и социализм», вовсе не является чем-то таким, что изобреталось на протяжении последних ста пятидесяти лет. Предпосылки русского социализма создавались и успешно развивались до трагических событий религиозного раскола XVII в. Социалистами, по сути дела, были тогда так называемые мизинные люди. Русский социализм, как заметил А.И.Герцен, обязан своим происхождением общинному укладу жизни российского крестьянства. В противоборство с капитализмом он вступил на мощной волне всенародного кооперативного движения, инициированного столыпинскими реформами. Кооперативное движение, успехи которого были громадны в дореволюционной России, были, по сути, путем к социалистическому строю русской цивилизации. Кооперативное движение встретило враждебную реакцию со стороны тех сил в стране, которые отстаивали интересы иностранного капитала и, особенно, капитала ростовщического. Внешние и внутренние враги выступили единым фронтом в борьбе с кооперативным социализмом. Так была спровоцирована Февральская революция, повлекшая за собой падение монархической власти. На смену добровольной кооперации трудового народа, сложившейся на духовно-нравственной основе, пришла «кооперация» насильственная49.

Русский социализм как соответствующий национальной традиции и определяющий его духовные основы содержит то антропологическое измерение, которого катастрофически не хватало советскому социализму. Не случайно некоторые политики (Г.Зюганов) все чаще говорят о «русском социализме», т.е. о путях гармоничного соединения русской национальной самобытности, нашего многовекового исторического опыта с лучшими достижениями советского социалистического строя. В своем нынешнем виде идея русского социализма органично вписывается и в марксизм, и в многовековую русскую духовную традицию. Она не только впитывает в себя достижения всех течений общественной мысли, но и способна предотвратить новые расколы в национальном сознании. Именно русский социализм, являясь квинтэссенцией тысячелетней Русской идеи, может стать современной формой Российской национальной идеи, которая способна сплотить нацию для преодоления смуты и хаоса «реформ», конструктивно сочетать в себе идеалы социальной справедливости, национального достоинства, духовности, устремленности в будущее.

Примечания

  • 1 Доброчеев О.В. Свободное слово. Альманах-2003. М., 2005. С. 245.
  • 2 Хоружий С.С. Очерки синергийной антропологии. М., 2005.
  • 3 О настоящем и будущем (размышления о философии). Беседа Б.И.Пружинина с В.А.Лекторским // Вопр. философии. 2007. № 1.С. 4.

Сегодня деятельностный подход подвергается критике за свое стремление к абсолютизации и универсализации и, кроме того, обвиняется в пагубном антропоцентризме. См.: Швырев В.С. Деятельностный подход к пониманию «феномена человека»: (Попытка современного осмысления) // Наука глазами гуманитария. М., 2005.

Молотков А.Е. Миссия России. СПб., 2008. С. 216.

Там же. С. 217.

Политическая энциклопедия. Т. 1. С. 623.

Молотков А.Е. Миссия России. С. 306.

Губин В.Д., Некрасова Е.Н. Философская антропология. М., 2000. С. 5. лат. habitus - наружный вид, внешний облик человека, животного, растения, минерала.

Юдин Б. Человек и социальные институты // Человек вчера и сегодня: Меж-дисциплинар. исслед. М., 2008. С. 44.

См.: Спиридонова В.И. Эволюция идеи государства в западной и российской социально-философской мысли. М., 2008.

См.: Петросян В.К. Метагосударство: общая теоретическая модель // Филос. исслед. 2001. № 1.

Там же.

Бердяев Н. Философия неравенства. М., 1990. С. 89.

Там же. С. 76.

Там же. С. 72.

Узилевский ЕЯ. О разработке метафизической семиотики // Вести. Рос. филос. о-ва. 2006. № 1.С. 117.

В марксистской философии человек рассматривался в двух взаимосвязанных аспектах - социальном и биологическом, т.е. как материальное образование. См., например: Кошелава В.В. Гуманизм действительный и мнимый. М., 1973. Ильин И.А. Сущность и своеобразие русской культуры. Три размышления. М„ 2007.

Вышеславцев Б.П. Русский национальный характер // Русский индивидуализм. М„ 2007. С. 193.

Солоневич И. Народная монархия. М., 1991. С. 19.

Там же. С. 21.

Булгаков С.Н. Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 122.

См.: Корольков А.А. Духовная антропология. СПб., 2005.

Бехман Г. Современное общество как общество риска // Вопр. философии. 2007. № 1.С. 32.

См.: Труфанова Е.О. Идентичность и Я // Вопр. философии. 2008. С. 95.

В социологии термин «идентичность», как известно, стал широко использоваться применительно к современному обществу в целом с 1950-х гг. в связи с публикацией книг Д.Рисмана «Одинокая толпа» и «Идентичность и тревога». В них отразилась нарастающая утрата смысла индивидуального существования в массовом обществе и намечались варианты поиска идентичности как попыток установить, кем реально является тот или иной человек.

См.: Хесле В. Кризис индивидуальной и коллективной идентичности // Вопр. философии. 1994. № 3.

Там же. С. 275.

См.: Павленко В.Б. Российская идентичность как продукт взаимодействия цивилизации // Транснациональные процессы: XXI в. М., 2004. С. 103-104.

Там же. С. 105.

В трудах основоположников цивилизационной теории - М.Вебера, О.Шпенглера, А.Тойнби качественная специфика цивилизации подчеркивается ее привязанности к религии, что выражается семантикой ее названия: западнохристианская, восточнохристианская, исламская, индийская (индусская), буддийская.

Русские. М., 2008. С. 54.

Булгаков С.Н. Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 183-184.

Никонов В.А. Свободное слово. Альманах-2003. М., 2005. С. 48.

Впервые мысль о неперспективности чисто политической трансформации общества, если она не затрагивает сферу морали и духовных ценностей человека, была высказана ещё в начале XX в. «веховцами». Они подчеркивали необходимость синтеза идеалов справедливости с идеалами самосовершенствования человека. В конце XX - нач. XXI в. появилась многочисленная литература, в которой вопросы модернизации увязывались с культурной традиций России. См. работы А.С.Панарина, Б.С.Старостина, О.В.Гаман и др.

См.: Пастухов В.Б. Россия-2000: Цивилизационный выбор и конституционный шанс // Полис. 1998. № 6.

Там же. С. 16.

Молотков А.Е. Миссия России. С. 224.

Там же. С. 159.

Там же. С. 222-225.

Булгаков С. Христианский социализм. С. 122.

Молотков А.Е. Миссия России. С. 108-109.

Ранке Л. Об эпохах новой истории. М., 1898. С. 4.

Молотков А.Е. Миссия России. С. 225.

Самарин А.Н. О солидарности в современной России // Экономический вектор развития России: кооперация и социализм. Калуга, 2007. С. 81.

Стиглиц. Дж. Мир в последнее десятилетие XXI в. // Транснациональные процессы: XXI в. М., 2004. С. 19.

См.: Экономический вектор развития России: кооперация и социализм.

В. Г. Бурое

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >